Текст книги "С Новым годом! (сборник) (СИ)"

Автор книги: Ирина Валерина

Соавторы: Юлия Зубарева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Шаги в подъезде... Приглушённый рокот лифта... Лязг ключей у двери... Щелчок замка...

Дверь распахнулась – и впустила с собой целый мир. Ворвался морозный воздух, запах дороги, зимней ночи, чуть сладковатый дымок фейерверков. И он – Максим, пахнущий его стаей, добычей, успехом, самой жизнью! Но теперь знакомый, успокоительный запах был смешан с хвоей и медовым, сладким ароматом – какими-то новыми, праздничными нотами. Он внёс в дом колючее зелёное деревце, опустил на пол большой шуршащий пакет, пахнущий вкусной едой. На воротнике его куртки мигала длинная узкая лента светодиодной гирлянды.

– Ну что, старик, заждался? – голос Макса был грубоват и нежен одновременно.

Счастье, острое и стремительное, как боль, накатило на Горгона волной. Он издал хриплый, надрывный мявк и начал тереться о мокрые ботинки, о ноги, обо всё, до чего мог дотянуться, впитывая родной, пропахший дорогой и свободой запах. Не в силах совладать с затопившим его потоком восторга, он впился когтями в брюки хозяина и полез по нему, тычась мокрым носом в холодные руки, в щетинистую щеку, и мурлыча так громко, что, казалось, слышно было на всю вселенную.

А потом он вспомнил. Вспомнил своё горе, свою покинутость, вспомнил эта ужасную, бездонную вечность без него. И, сделав вид, что его порыв был лишь минутной слабостью, кот спрыгнул на пол, гордо задрал хвост и с деловым видом сунул нос в оставленный пакет. Надо же проверить, чего это он там принес. Пахло чем-то вкусным, не похожим на обрыдшие звёздочки.

Максим стащил с шеи гирлянду и прицепил её на край полки, где она продолжила мигать мягким синим светом. Потом принялся разуваться, бормоча под нос:

– Ладно, ладно, больше не оставлю. Вообще, скоро, наверное, у нас хозяйка появится. Постоянная. Будешь не только на меня обижаться.

Горгон, разрывающий упаковку с копчёной куриной грудкой, замер. Уши настороженно повернулись, как радары. «Хозяйка?»

И тут в его кошачий мозг, просветленный страданием и счастьем, пришло озарение. Хозяйка... Это же значит – новые запахи, больше еды, падающей со стола, тёплые колени. А потом... Потом, как он смутно помнил из далекого котятства, могут появиться Маленькие-Шумные-Тёплые-Детёныши. Те, что таскают за хвост, но зато от них так вкусно пахнет молоком, и они много спят, почти как коты, и с ними можно будет дрыхнуть в уютной компании, привалившись под бок.

Бездна одиночества, в которую он совсем недавно заглянул, разом испарилась. Её место заняло предвкушение. Скоро! Скоро этот дом наполнится жизнью, криками, смехом, новыми запахами. У него будет Большая Стая!

Мысли закрутились с невероятной скоростью. Значит, надо готовиться. Первым делом – найти Угол. Тот самый, надёжный, уютный, где можно будет укрыться от излишнего внимания Маленьких, но при этом наблюдать за всем и чувствовать себя в безопасности.

Он вылез из пакета, оставив грудку недорастерзанной, и деловито потрусил в гостиную. Замер, обводя её взглядом стратега. Да, под диваном у стены – перспективное место. Или на антресолях, в коробке со старыми свитерами...

Горгон не поленился, сгонял до дальней кладовки, где, как он уже знал, жил Домовой – тёплое, сонное пятно энергии. Он сел напротив двери, прикрыл глаза и направил туда тихую мысленную мантру, полную образов и обещаний: «Слышал? Скоро нас будет много. Приготовься. Будет шумно. Но будет тепло. И мы позаботимся о том, чтобы и у тебя был свой угол».

Светодиодная лента замигала в такт его мурлыканью, освещая дом, где больше не будет одиноко. Горгон привалился к тёплому боку спящего Максима, чувствуя себя стражем, первооткрывателем и будущим дядькой для целой оравы Маленьких-Шумных-Тёплых.

Это было новое, огромное «сейчас», ради которого стоило жить.

Дом, милый дом

Подвал пах сыростью, вековой пылью и тем особенным ароматом, который возникает, когда несколько десятков древних чумазых чудовищ, обитающих в изнанке города, решают устроить праздник.

Не с бухты-барахты отмечали, между прочим, даром что монстры – загодя готовились, обстоятельно. Притащили с помойки облезлую искусственную ёлку, развесили на ней гирлянды, любовно сделанные из рваных чипсовых упаковок и конфетных фантиков. Плетущая Тени расстаралась, паутины не пожалела, таких кружавцев наплела, что любо-дорого посмотреть! Зайдёшь в подвал – и с порога видно, что праздник тут ждут.

Страхотина из соседнего двора, мхом сплошь поросший, гордо пообещал сытное угощение – желированную массу с мясными вкраплениями, которую люди по глупости своей называли «холодец». Студень это был всегда, сту-день, потому как в студёное время года его только и готовили! Впрочем, не суть – важно было другое: варила его сейчас одна хозяйственная тётенька из восьмого дома, причём в промышленных масштабах, на всю многочисленную родню, так что пропажи двух-трёх лотков никто не хватится. По последним агентурным данным Страхотины, студень уже вынесли остужаться на балкон. Вся честная компания плотоядно облизывалась в предвкушении.

Всё отлично сладилось в итоге: к полуночи и студень у них на столе стоял, и грибочки плесневые мочёные, и огурчики маринованные тридцатилетние уквашенные, и колбасные обрезки в ассортименте! Картошечку горячую с зеленцой, селёдочные хвосты подтухшие в расчёт даже не брали, такое и каждый день кушать изволили. А горячительное сам Хозяин доставить обещал...

И вот наступила кульминация вечера. Хозяин, существо, обросшее плесенью, как не всякий йети – шерстью, с торчащими, словно у дикого вепря, клыками, внёс в подвал и деликатно плюхнул под ёлочку главный подарок. Ошеломительно, а точнее сказать, деликатесно благоухающий подарок. Царский!

Завёрнутый в красный, найденный на свалке плед, в колпаке из оберточной бумаги, на полу лежал бомж по имени Владимир и старался не дышать. Несмотря на алкогольный туман в голове, он мигом сообразил, что стал центральным элементом чьего-то праздничного ужина. И что все эти образины («Пардон, благородное собрание!» – мысленно на всякий случай тут же извинился он), все эти устрашающие уродцы – вовсе не плоды застарелого делирия, а самые что ни на есть существующие монструозины. Признаться, он и сам бы не объяснил, почему сразу же принял реальность их существования как данность – может, потому, что лапы Хозяина, прихватившие его, уже погружавшегося в счастливое нигде, были более чем убедительны.

«Вот и встретим Новый год как положено, – проскрипел Хозяин, и в темноте вспыхнули голодным энтузиазмом десятки пар светящихся глаз. – С Дедом Морозом и... гм-м... горячим питанием».

Владимир, бывший до своего падения Владимиром Давыдовичем Черновым, успешно практикующим клиническим психологом и автором двух монографий, понял, что его карта бита. Бежать бесполезно. Окружили, демоны!

И тогда в его проспиртованном, но от мощного прилива адреналина моментально прочистившемся мозге, щёлкнул тумблер. Он резко сел, скинул с головы колпак и громко, поставленным голосом, объявил:

– Сеанс начинается! Кто у нас тут первый на кушетку? А, простите, на ржавую автомобильную покрышку?

В подвале воцарилась гробовая тишина. Монстры озадаченно переглядывались. Такого поворота не ожидал никто.

– Я... я вижу классическую триаду невротических проявлений, – продолжил Владимир, тыча пальцем в ближайшего монстра, похожего на оживший комок пыли с присосками, из которых сочилась буроватая слизь. – Агорафобия! Социофобия! И.. хм-м... сезонная аллергия на хлорку! Я прав?

Комок пыли смущённо зашуршал. Это было похоже на «да».

Владимир Давыдович окинул взглядом всю монстр-компанию. Его профессиональное чутьё, задавленное годами запоя, проснулось и подняло голову. Он увидел не монстров, а ходячий диагностический справочник.

– Вы, – указал он на Хозяина. – Гипертрофированная потребность в доминировании, маскирующая глубокую неуверенность в себе. А вы... – его взгляд упал на Страхотину, который съёжился, встопорщил мох и от этого стал выглядеть почти мило. – Боязнь прикосновений? Мизофобия? Так, вижу, работы непочатый край! Давайте, все сюда, групповой сеанс, начинаем!

И понеслось. Про накрытый стол все забыли, сидели тихо, истово таращились на энергично жестикулирующего Владимира. Спина его распрямилась, глаза сияли. Он не рассказывал сказки. Он вдохновенно работал, проводил психоанализ. Он разбирал их детские травмы (оказывается, Страхотину в детстве дразнили «дурачком-моховичком»), фобии (Тварь-с-Клыками панически боялась пылесосов) и экзистенциальные кризисы (Хозяин переживал, что он просто продукт распада, а не самостоятельная личность).

Монстры слушали, раскрыв рты-пасти-чёрные дыры. Их в жизни так никто не понимал. Они плакали липкими слезами и ржавыми гвоздями – и проникались, проникались, проникались безоглядным доверием.

Вместо того чтобы съесть психолога, благодарные пациенты наутро принесли ему первую за много лет горячую домашнюю еду и, что важнее, пару потрёпанных учебников по психологии, выброшенных кем-то из соседнего института.

С такой верой в себя и всемерной поддержкой Владимир в одночасье бросил пить. Это был не подвиг, а естественное возвращение к самому себе – будто с души сняли тяжёлую ледяную глыбу. Он вернулся к своему делу, но его клиентура была теперь... специфической. По вечерам подвал превращался в нечто среднее между психотерапевтической группой и тайным университетом. При свете украденной с автостоянки аварийной лампы Владимир Давыдович читал лекции по Юнгу и Фрейду, а его студенты, шелестя плесенью и поскрипывая костяшками, заворожённо слушали. Он начал писать книгу «Архетипы городского бессознательного: монстры как проекция коллективных страхов». Чтобы собрать материал, он устраивал для своих подопечных «экспозиционную терапию». Например, водил Комок-Пыли-с-Присосками в гости к одинокой старушке: та была жуткой аккуратисткой и имела странную привычку заливать полы «Белизной» – и так монстр учился контролировать панику.

Шли недели, месяцы. Владимир мало-помалу приходил в себя. Он всё ещё ночевал в подвале, но уже в отгороженном углу, где монстры устроили ему «кабинет» из старого ковра и ящиков. Он снова стал мыться в общественной бане – деньги на это он «зарабатывал», давая монстрам сеансы групповой терапии. Они платили ему тем, что умели: приносили с помоек элитных ресторанов почти не просроченные продукты, добывали тёплые вещи и, главное, книги. Целая библиотека выросла в углу подвала – потрёпанные учебники по психиатрии, философии, даже сборник сказок народов мира, который Владимир использовал для арт-терапии.

Однажды Владимир, уже приведший себя в относительный порядок (брюки хоть и поношенные, но чистые, рубашка заштопана, в глазах снова появился здоровый блеск), решился на смелый эксперимент. Он организовал «ночную экскурсию» для модного блогера-сталкера по «самым жутким местам города». Экскурсоводами были его пациенты. Страхотина изображал призрака в заброшенном доме, Тварь-с-Клыками пугала гостей в тёмном переулке, а Хозяин устроил «полтергейст» в подъезде.

Блогер, решив, что это супер-пупер иммерсивный театр, снимал всё на скрытую камеру. Ролик мгновенно взорвал интернет. Все восхищались «гениальным арт-хаусом» и «потрясающей работой актёров в гриме». Экскурсии расписывались на три месяца вперёд, монстры пахали на износ, но недовольных не было. Пару перепуганных разве что. Одному из них Владимир Давыдович бесплатно провёл курс лечения от приобретённого заикания. Издержки, так сказать, производства.

Вскоре Владимир стал заметной медийной персоной местного значения. Его нашли старые коллеги и предложили вернуться в большую науку, дали грант на исследование «городского фольклора и его психологических основ».

И вот настал день, когда Василий Давыдович Чернов переступил порог своей новой, светлой квартиры на первом этаже. Панельные стены, свежий ремонт, запах краски и ламината. В самой большой комнате, переоборудованной под кабинет, появился дополнительный выход. Впрочем, логичнее всё же было бы называть его входом – прямиком в светлое будущее.

Теперь подвал преобразился. Монстры, наученные Владимиром чистоте как методу борьбы с экзистенциальным кризисом, поддерживали порядок. В углу стоял купленный им кондиционер, гудел, вытягивая сырость. По стенам висели полки с книгами, аккуратно рассортированными Хозяином. В центре стоял большой стол, сколоченный из старых дверей, за которым Владимир Давыдович работал над своей новой книгой. Это была его научная лаборатория, его штаб-квартира и его дом в самом настоящем смысле этого слова.

Недавно вышла книга – и сразу стала бестселлером. Никто не знал, что его соавторами негласно числились Хозяин, Страхотина, Тварь-с-Клыками, Комок-Пыли-с-Присосками и ещё с десяток других милейших созданий, пожелавших остаться неизвестными. Гонорары Владимир честно делил. Часть тратил на себя, а часть – на обустройство их подвальной обители: новый кондиционер, доставку полноценной сбалансированной еды и, конечно, элитного студня из лучшего гастронома города. Они заслужили. В конце концов, именно монстры вытащили его из воронки черноты, дав ему то, чего он лишился – возможность быть полезным и вернуться к делу всей своей жизни.

Иногда, глубокой ночью, спускаясь в подвал с папкой свежих черновиков, Владимир Давыдович останавливается на лестнице и прислушивается. Доносится ровный гул кондиционера, поскрипывание страниц – Хозяин перечитывает Гегеля, тихое шуршание – это Плетущая Тени вяжет из паутины новый шарф для своего психолога, и Владимир чувствует, что находится в сердце города, в его тёплом, живом, по-настоящему домовом нутре.

Думая об этом, Владимир Давыдович лишь усмехается. Дом, милый дом... Подумать только: стоило упасть на самое дно и допиться до зелёных чертей – чтобы эти самые черти тебе и выписали максимально эффективный мотивационный пинок. В этом нежданном вираже судьбы была своя, тёмная и прекрасная, ирония. И он был за это благодарен.

Мандариновая фея

Её никто не звал по имени-отчеству. Для всех она была просто «тётя Люба». Или «женщина, кило яблок, пожалуйста». Или «вон та тётенька с лимонами!».

Казалось, она торговала здесь испокон веков и вросла в это место на мини-рынке, будто старое дерево, став такой же неотъемлемой частью предновогоднего пейзажа, как заснеженные козырьки над торговыми рядами и переливающиеся сосульки на карнизах. Стояла у своего лотка в любую погоду, а уж в нынешнюю предновогоднюю холодрыгу – тем более. Фрукты у неё, в отличие от товарок, всегда свежие были, и даже при серьёзных минусах на градуснике морозом не прихватывались. Заговаривала она их, что ли?

Тётя Люба была похожа на раздобревшую бабу-ягу, у которой угнали ступу. Только теперь ей приходилось отвоевывать своё уже не у сказочных героев, а у вездесущей налоговой и санэпидемстанции. Территорию свою от непрошеных гостей – бродячих псов да слишком наглых ворон – охраняла она зорко и беспощадно. Вороны, наученные горьким опытом, деловито перепархивали на соседний карниз, бросая на её лоток взгляды, полные почтительного ужаса.

Одевалась она по принципу «и в пир, и в мир, и в добрые люди» – в сто одёжек, надетых одна на другую. Свитер на свитере, сверху видавший виды ватник, а поверх всего – легендарный прорезиненный фартук, который был свидетелем всех ценовых войн с конкурентками за последний пучок укропа. Голубой, как мечта о тёплом море, но жёсткий, как её взгляд на халявщиков, просящих «в долг до следующей недели». От времени он покрылся сетью тонких трещин, и при движении издавал звуки, похожие на перебранку синиц, наклевавшихся прокисшей рябины. Если бы этот фартук умел говорить, он бы первым делом потребовал надбавку за вредность – работать в такой близости к мандариновому раю и ни разу не попробовать!

Лицо у тёти Любы было грубое, красно-коричневое, будто выделанная кожа. Щёки обветрились до состояния наждачки, а у глаз залегли глубокие морщины-лучики, но не от смеха, а от привычного уже прищура. Щурилась она постоянно, даже зимой: в солнечные дни от блеска свежевыпавшего снега, а вот все остальные – от необходимости разглядеть фальшивую купюру.

Руки... Руки были её главным рабочим инструментом и визитной карточкой: задубевшие, с потрескавшейся на холоде кожей, с коротко обрезанными ногтями, вечно в мелких царапинах и занозах. Этими руками она с лёгкостью ворочала мешки с картошкой и с ювелирной точностью отмеряла на весах триста грамм зелени «пучок к пучку». А ещё – незаметно подсовывала в пакет одинокой старушке лишнее яблочко или, наоборот, с хитрой ухмылкой снимала с весов одну ягоду клубники, если покупатель казался ей слишком уж придирчивым.

Ноги, обутые в валенки с галошами, казались вмёрзшими в асфальт. Эти валенки были её доспехами, её якорем, её главной опорой. Они не знали, что такое уют и тепло обувных комодов, они знали долгую стоячую вахту в двадцатиградусный мороз и слякоть оттепели. Сосед-мясник в шутку уверял, что однажды весной, когда тётя Люба ушла, под её лотком нашли две идеальные ледяные луночки – точный слепок её валенок.

От тёти Любы всегда пахло зимой – резковатым запахом снега, растворимым кофе «три в одном», который на рынке не пили – им заправлялись в мороз каждые полчаса, – и, конечно, мандаринами. Теми самыми, что только в конце декабря пахнут настоящим, простым и понятным чудом. Этот аромат был таким густым и сладким, что, казалось, висел в воздухе видимым облаком, притягивая к лотку заворожённых прохожих, словно детей из сказки – к пряничному домику.

– Мандарины, мандарины! От простуды и морщины! Если мимо не пройдёшь – витаминчики найдёшь! – орала тётя Люба сиплым от мороза голосом.

В тот день она работала, как обычно. Правда, потенциальные покупатели морозились что-то, пробегали мимо – не то экзотики какой искали, не то просто спешили по делам своим суетным, не замечая мандариновых солнышек прямо под носом. «Носятся, как угорелые, – ворчала про себя тётя Люба, расставляя затейливые фруктовые пирамиды. – Словно Деда Мороза в последний момент ловят!»

Тётя Люба не унывала, сочиняла новую кричалку («Хочешь быть здоровей – беги за фруктами быстрей!»), прихлёбывала ещё не остывший кофеёк из жестяной кружки да намётанным глазом профессионально сканировала окрестности. Она не только выискивала потенциальных клиентов, но и успевала отследить, чтобы сосед-мясник зря не простаивал, а торгаш из ларька «Всё по 50» не позарился на её клиентов.

Тут к её прилавку подошла пожилая пара: импозантный мужчина, по выправке видно, военный, с такой прямой спиной, что даже его поношенное драповое пальто казалось парадным мундиром. Женщина, правда, попроще, но приятная, полненькая, спокойная, в пуховом платочке, повязанном с трогательной аккуратностью. И главное, вежливые такие, она ему: «Иван Никифорович, каких фруктов возьмём на праздничный стол? Смотрите, какие мандарины-то, будто солнышки!», а он ей, вытягиваясь в струнку, но с мягкой улыбкой: «Татьяна Васильевна, на ваш вкус, дорогая, моё дело отнести и потом первую дольку с ваших рук принять». Ворковали, словом, как два голубка, забывшие, что на дворе не весна, а предновогодняя стужа. Тётя Люба даже улыбнулась разок, два кило мандаринов им взвешивая, и незаметно подбросила в пакет пару ярко-оранжевых «крепышей» сверх меры. «С наступающим вас, милые».

Момент, когда к мини-рынку, бесшумно рассекая сугробы, подкатил чёрный, лакированный до зеркального блеска автомобиль, она прозевала. Залюбовалась голубками своими, не иначе. Да и кто ж его, железного гордеца, ждал здесь, среди допотопных «Жигулей» и заиндевелых микроавтобусов?

Но зато увидела, когда из чёрного «Ленд Крузера» вышел средних лет мужчина в белоснежном пальто, пахнущий дорогим терпким парфюмом, от которого у тёти Любы невольно свернуло нос. Он был до неприличия красив, и в его глазах, исполненных неземной печали, плескалась бездонная лазурь. Воздух вокруг него чуть заметно дрожал и звенел морозной дымкой, а снег под ногами хрустел подозрительно мелодично, будто кто-то тихонько трогал хрустальные колокольчики.

Тётя Люба демонстративно пересчитывала выручку и бубнила под нос что-то про «мажоров, которые по людским дворам на лимузинах разъезжают, небось, в элитном „Олимпе“ цены на мандарины нынче кусаются?». Она уже мысленно готовилась отшить его вежливым, но ледяным: «Что вам?», каким отваживала слишком навязчивых щёголей, но в этот момент мужчина заговорил сам.

– Любейя? – растерянно произнёс он. Его голос был похож на перезвон сотен хрустальных колокольчиков, подвешенных на ледяных нитях. – Это правда ты?..

Женщина медленно подняла на него глаза – и в тот же миг воинственно прищурилась. Над его белоснежно-седыми волосами порхали хрустальные снежинки, которые, казалось, намеренно выстраивались в изящные узоры, и ни одна из них так и не опустилась на его белоснежное пальто.

– А, Борей... – выдохнула она, и в её сиплом голосе прозвучало нечто среднее между раздражением и усталым узнаванием. – Всё такой же франт. И пахнешь, как парфюмерная лавка в дни распродажи. Ты по какому вопросу? Мандарины брать будешь на весь ветродуйный отдел или просто поговорить? Только, предупреждаю, разговор дороже обойдётся – минута зимнего дня час летнего тянет.

– Я не верю своим глазам... Это действительно ты... Верховная Фея Сезонного Изобилия... Эталонная красавица, муза, богиня! – его голос колко звенел, а пар от дыхания закручивался в воздухе изящными вензелями. – Что ты здесь делаешь? В этом... этом теле? – Он с нескрываемым отвращением окинул взглядом её заношенный ватник, с которого сдуру пытался склевать семечку любопытный воробей, и валенки, покрывшиеся солевым налётом от придорожных реагентов.

– Тело как тело, – отрезала тётя Люба, сметая с прилавка увядшую веточку укропа. – Не хуже прочих. Греет, ходит, ящики таскает. А главное – не ноет по пустякам, в отличие от некоторых. А делаю я то, что делала всегда – обеспечиваю изобилие. Вот, видишь? – Она ткнула заскорузлым пальцем в гору ярких мандаринов, отчего один из верхних плодов покатился вниз, но она поймала его на лету с проворством жонглёра. – Полтонны солнечного цитруса. К Новому году. Это тебе не ресницами хлопать и вздыхать по ветрам переменчивым.

– Но ты была сильнейшей из нас! – воскликнул мужчина, и в его голосе прозвучала неподдельная боль. От его волнения фонарь над лотком закачался, заскрипев, и тени заплясали в диком танце. – Твои чудеса собирали амфитеатры! Ты могла летать! Мы все думали, ты пала в той великой битве...

– В какой, едрёна кочерыжка, битве? – фыркнула тётя Люба, ловко выкладывая пирамиду блестящих яблок. – В битве с Нотосом, что ли? С тем, кто клялся в вечной любви, а сам улетел с первой же южной бризой-вертихвосткой? Сердце – не поле брани, Борей. Его не завоюешь. Оно или есть, или его нет. А летать... – Она горько усмехнулась, поправляя ценник на хурме. – На кой чёрт мне летать, если тот, ради кого парила в облаках, давно в душных объятиях тропиков растворился? Мне на склад завоз вовремя нужен. Вот где настоящее дело. И чтоб цены на бензин не росли, а то товар из-за доставки подорожает. Вот вам и вся магия.

– Вернись, – попросил он, и в его глазах на мгновение плеснулась такая тоска, что снег вокруг его ботинок перестал хрустеть и лёг беззвучным пухом. – Ты нужна нам. Небесная Канцелярия простит. Все эти века... мы скучали.

Тётя Люба взяла в руки мандарин – крупный, с зелёной веточкой. Она поднесла его к носу и глубоко вдохнула аромат, на миг зажмурившись.

– Чувствуешь? – спросила она, открывая глаза. – Пахнет как, а? Солнцем, детством и Новым годом. А знаешь, почему он так пахнет? Потому что настоящий. А ты, красавчик, помнишь, когда вы в последний раз делали что-то настоящее? Не иллюзию, не мираж, не теоретический расчёт вероятности чуда? Две с лишним тысячи лет назад, если мне не изменяет память. А с тех пор только сказки одни рассказываете, да и те всё больше страшные... Академия, блин, теоретических чудес... А в это, – она потрясла мандарином перед его идеальным носом, – верят все. Бабушка, которая копит пенсию на подарки внукам. Мать-одиночка, которая хочет порадовать ребёнка. Студент, у которого на счету триста рублей, а до стипендии неделя. Вот он, елки-моталки, критерий! Сладкий, дешёвый и не мороженый. Вот где чудо. Осязаемое. А вы там на небесах... вы просто красивые картинки рисуете. Облаками по яркой лазури, ага... – она опять прищурилась, словно эта фраза напомнила о чём-то... или о ком-то.

Мужчина порывисто подался к ней, и от его движения стоявший рядом ящик с гранатами на мгновение покрылся инеем:

– Я найду Нотоса! Я пригоню его сюда, заставлю раскаяться, он на коленях будет у тебя прощение вымаливать!

Она лишь устало отмахнулась, глядя куда-то в сторону.

– Найдёшь, конечно. Устроите нам невиданное сражение циклона с антициклоном, а у нас, у земных, слякоть кругом и головы трещать будут ещё с неделю. – Тётя Люба хлюпнула носом. – Зачем он мне и его извинения тем более? Чего слова-то его стоят? Свистеть – не мешки ворочать! Он мне доверие вернёт с процентами, что ли? Запасы любви восполнит? Я лёгкой опять стану, от счастья светящейся и воспарю, блин, феей Динь-динь? Всё, сдохла ваша фея, я за неё! Теперь я тётя Люба, у меня сдача с пятисот, и мне ещё гречку на обед варить.

Она отвернулась, делая вид, что усердно смахивает снежную крупку с вороха ярких физалисов, но её плечи под ватником на мгновение ссутулились, выдав груз, который не уменьшат ни скидки, ни распродажи.

Но в следующую секунду она уже смотрела на мужчину в упор, и глаза её были сухи, как осенняя полынь. В них не осталось ни гнева, ни тоски – только спокойная, непреложная уверенность.

– Ты хороший, справедливый, но... Иди своей дорогой, Боря. Делай то, что ты так хорошо умеешь. Тучи нагоняй, метель закручивай, снега на Новый год много не бывает. – Она кивнула в сторону занесённых крыш, где его дыхание уже рисовало причудливые узоры. – Стужа тебя заждалась, поди? Вот и занимайся – а сюда не лезь. Не мешай людям праздник покупать. Людям нужно верить в хорошее. Маленькое чудо – оно, знаешь, всяко лучше, чем никакое.

Мужчина в белом пальто постоял ещё мгновение, глядя на неё с таким смешанным чувством ужаса и восхищения, что тётя Люба снова на него прикрикнула, благоразумно прикрыв ладонью весы от налетевшего порыва ветра:

– Чего уставился? Покупать будешь или нет? Триста рублей килограмм, с веточкой – триста пятьдесят! Без веточки, конечно, тоже ничего, душистые, сахаристые, но с веточкой – это ж сразу видно свежесть продукта!

Продолжая заворожённо смотреть на неё, он молча достал изящное портмоне из мягкой кожи и протянул хрустящую новенькую купюру.

– Дайте, пожалуйста, килограмм. С веточкой.

Она ловко взвесила мандарины на заиндевевших весах, насыпала в простой целлофановый пакет, сунула ему в руки и отсчитала сдачу мелкими купюрками. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его – холеные, белые, с идеальным маникюром, холодные, как у статуи. Её – грубые, потрескавшиеся на морозе, в мелких царапинах и следах от заноз, но на удивление тёплые.

– С наступающим, – бросила она, уже поворачиваясь к подошедшей женщине с ребёнком, замотанным в одёжки как капустный кочан.

– И вас тоже... – тихо ответил он и побрёл к своей блестящей машине, сжимая в руке пакет, который вдруг показался ему тяжелее всех отчётных гроссбухов, метеосводок и поэм о вьюгах, вместе взятых.

А тётя Люба громко хлопнула ладонью по прилавку, поднимая целое облако мандаринового духа, и снова завела свою песню, растягивая слова:

– Мандари-и-новый ра-ай!

Налетай, не зева-ай!

Есть лимо-он, есть хурма-а!

Груши есть задарма-а!

Анана-ас и кумква-ат!

Витамином бога-ат!

Лайм и жёлтый лимо-он!

Сочный с разных сто-рон!

Киви-и, грецкий оре-ех!

Счастья хва-атит на всех!

Уже отъезжая, Борей бросил взгляд в боковое зеркало. Вокруг прилавка тети Любы собралась небольшая толпа, привлечённая её залихватским криком. Все они – замёрзшие, уставшие, озабоченные – хотели купить немножко счастья. А оно у феи изобилия, пусть даже бывшей, всегда славилось высокой степенью очистки. Эти люди даже не подозревали, как им повезло. Каждое касание пальцев этой продавщицы, каждый взвешенный ею фрукт на год вперёд наполняли тем самым запасом здоровья и везения, о котором в Небесной Канцелярии теперь только теоретические диссертации писали.

Потому что бывших фей не бывает. Они просто находят новый способ творить чудеса.

Борей грустно улыбнулся – и его сверкающий «Ленд Крузер Прадо» мягко взревев, оторвался от заснеженной земли, чтобы раствориться в низких тучах, предвещающих скорый снег. Мандарины на заднем сиденье вдруг засияли таким мягким золотым светом, что на мгновение осветили салон уютным теплом, но он этого не заметил – слишком занят был мыслями о том, что значит быть по-настоящему полезным.

Самый лучший подарок

Весь месяц они цапались по пустякам, едва зацепившись друг за друга взглядами, в которых угасали последние искры былого тепла. Их жизнь превратилась в ритуал взаимного отчуждения: утренний кофе, выпитый в гнетущей тишине, когда единственным звуком было назойливое тиканье часов на кухне; вечера, проведённые у разных экранов в синем мерцании, отражавшемся в потухших глазах; спальня, где каждый лежал, повернувшись к своему краю кровати, будто между ними пролегала незримая, но непреодолимая стена из обид и невысказанных слов. Всё, что раньше влекло и радовало – его громкий смех, её привычка напевать, готовя завтрак, сама её беззаботная болтовня с утра, – теперь кололось и натирало, будто грубая ткань на старых, незаживающих ранах. Обоюдное раздражение копилось, как снег на карнизе – тихо, незаметно, но неумолимо, и вот, под Новый год, эта тяжёлая, подтаявшая снизу глыба наконец обрушилась.

В квартире, наполненной душистым, обманчиво-радостным запахом мандаринов и хвои, царил уютный полумрак, нарушаемый лишь трепетным мерцанием разноцветной гирлянды на ёлке. Призрачные блики скользили по стенам, отражались в тёмном стекле окна, за которым медленно кружились редкие, ленивые снежинки – безмолвные свидетели надвигающейся бури. Пора было наряжаться, собирать на стол, зажигать свечи, вдыхать полной грудью волшебный, возвращающий в детство аромат праздника, но скандал, начавшийся с ерунды – с невынесенного мусора, с горы немытой посуды, с очередного пренебрежительного взгляда, – набирал обороты, словно снежный ком, катящийся с горы, сметая на своём пути любые робкие попытки примирения, любые намёки на «давай просто помолчим». Воздух становился густым, колючим, и каждый новый упрёк отравлял его сильнее, превращая едва возникшую праздничную магию в тяжёлое, удушающее марево.