Текст книги "С Новым годом! (сборник) (СИ)"

Автор книги: Ирина Валерина

Соавторы: Юлия Зубарева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Друзья грозились приехать – не с шампанским, а с чугунной сковородкой размером с колесо от УАЗа. Пытались было вернуть приятеля на «путь истинный», но тот телефон отключил, дверь на цепочку поставил и подозрительно зыркал в дверной глазок на любой шорох на лестничной клетке. Так и встретил праздник – без ёлки, гирлянд и традиционной «Иронии судьбы», зато с пачкой пельменей «Столичные» и молчаливым свидетелем в ванной.

Оттаял зверюга на второй день, продемонстрировав миру потрёпанную чешую и удивлённо-круглый рыбий глаз. Витька, как заправская нянька, сменил ему воду, сделал аэратор из старого компьютерного кулера и сел на пятую точку, чеша затылок: что дальше? Ванна чудищу явно маловата: ни развернуться с комфортом, ни поплавать для тонуса – туда-сюда по десять сантиметров. Отпускать зимой тоже некуда: морозы такие, что даже городская река промёрзла чуть ли не до дна – хоть на танке теперь по ней езжай, а не на лодке.

Вот и помог, называется. Не доживёт зверь до весны в таком «бассейне» – ему бы в реку полноводную, а не в кафельную коробку. Маловата крынка для такого карпа-переростка. Прикончить – рука не поднимается, ведь Витька уже успел сродниться с карпом как с лучшим другом. За эти дни он ему такое порассказывал, что ни одному психологу не доверял – и про первую любовь, и про начальника-самодура, и про тайную мечту бросить завод и уехать с удочкой на Камчатку. А карп – слушатель идеальный: не перебивает, не спорит, не просит в долг. Только смотрит на Витьку умным, печальным глазом, словно говорит: «Ну чего ж ты, братан, наделал? На погибель привёз меня в эти каменные джунгли, где даже чайки по помойкам шляются, а не рыбу из воды таскают».

Сначала Карпов хотел позвонить друзьям – может, сообща что придумают. По телевизору он видел, как дельфинов на брезенте выносили. Но то дельфины – они хоть грациозные, а то – восемьдесят кило упитанного карпа на восьмом этаже. В лифте он сюда ехал вертикально, как ценный груз, во льду стоял себе, не шевелится, а теперь как? А теперь его только в сугроб из окна с восьмого этажа выпускать… Эх-х-х… Да и столько обидных слов с друганами наговорили друг другу на берегу – не поедут теперь карпа спасать. Максимум топор прихватят, чтобы «радикально решить проблему с ужином».

Карпуша в ванной глазом косит, всё понимает. Губами шлёпает, будто сказать пытается: «Вить, ну я же всё-таки речная рыба, а не аквариумный долдон! Мне бы ила, камышей, свободы…» Да рыбы по-человечески, увы, не выражаются. Витька вторую ночь не спит, голову ломает. Сидит рядом с карпом на складном табурете, трогает его прохладный бок и просит потерпеть: «Авось, брат, что-нибудь надумается. Может, глобальное потепление случится, может, бассейн бесплатный откроют...» А за окном метель бушует, и сугроб под балконом растёт, словно предлагая единственное логичное решение.

Тут – звонок в дверь. Настойчивый, будто кто-то трезвым взглядом на жизнь решил новогоднюю ночь испортить. Может, соседи с салатом зашли – видели свет на кухне. А может, друзья всё-таки добрались, простили и привезли ту самую сковородку-великаншу.

Витька, вздохнув, поплёлся открывать – а там... девушка. Не местная, видно сразу. Тонкая, как майский тростник, беленькая, в пушистом белом берете. Глаза огромные, синие-синие, ресницы до бровей достают. Смотрит осуждающе – мол, долго не открывал, праздник на носу! – и что-то говорит, а он стоит, словно парализованный, и не может оторваться от её глаз.

– Вы, – говорит она чётко, как начальник цеха, – нам всю отчётность под Новый год портите. Почему счётчики на воду поверку не прошли? Я уже третий день до вас попасть не могу. Вот с корпоратива решила заехать, чтобы вопрос закрыть... – и ещё что-то бормочет про акты, пломбы и дела водоканала.

Витька чуть в себя пришёл: и вправду куртка синяя, фирменная, «Горводоканал» написано золотыми буквами. Сердце ёкнуло – не иначе, судьба!

– Входите, только у меня тут... такое дело, – залепетал он, потея. – Вы только не удивляйтесь. У меня там рыба в ванне лежит.

Первый раз в жизни девушку увидел – такую, что за ней хоть в прорубь, хоть в ЗАГС, хоть хоть в магазин за новым счётчиком. А тут стоит, как дурак, губами шлёпает, словно сам карпом стал, и несёт какую-то ерунду про рыбу.

– Рыбой меня не испугаешь, – махнула она рукой в пушистой варежке. – Я в коллекторе не таких ужасов насмотрелась. Жалко, что домой к полуночи не успею – еле вас нашла в этих ваших многоэтажных лабиринтах.

И, сняв сапожки, ловко проскользнула мимо него в прихожую. Он было за ней, но она дверь захлопнула и как позвала нежно, с надрывом, будто родного человека увидела:

– Карпуша, дорогой ты мой!

– Я тут! Иду! – обрадовался Витька.

Ну не сказка ли? Только увиделись – а она вон как! Оказывается, есть любовь с первого взгляда! Витька ломанулся в ванную, чуть дверь с петель не снёс. А там девица, прям в фирменной синей куртке с рыбой обнимается, как с родным братом, вся мокрая. Воду расплескали – соседей снизу теперь точно затопит. Карп, словно потерянный пёс, из воды выпрыгивает, а она смеётся и плачет одновременно, заливается, будто серебряный колокольчик.

И такая, через этот свой смех-плач, выдаёт, мол, какое счастье, что карп живой и здоровый, никто Витьке мстить не будет.

– Мстить? За что? – Витька остолбенел.

– За то, что карпа увёз! Это же дедушкин любимец, он его одного и привез с речки старой своей. Мы все его искали, сети проверяли... А он у тебя в ванной!

Девушка осторожно обняла рыбу, прижала к груди:

– Ну что, Карпуша, домой поедешь?

Виктор только руками развёл:

– Так это... выходит, ваш карп?

– Наш, наш! – она рассмеялась. – А ты, значит, тот самый Карп, про которого дед рассказывал? Мол, мужик добрый, рыбу пожалел...

– Так я же не знал! – Виктор покраснел. – Думал, дикий он, одинокий... как я...

– Ладно, прощаю. – Девушка протянула руку. – Меня Русал... Руслана зовут.

– Виктор... – он нерешительно пожал её ладонь. – А как же... рыба? Отпустить бы, а сам не знаю как.

– Смешной ты чудак-человек. Ему богатства в руки плывут, а он про рыбу думает. Ужель и вправду готов награду на свободу карпью променять?

Голову подняла, в глаза глянула – Витька будто в омут нырнул. Всё, пропал мужик, совсем пропал, с концами.

Только и осталось, что кивнуть. Мол, отказываюсь от наград – надо карпа спасать. Ещё телефончик хотел попросить, да говорю ж, не везло ему с бабами. Как язык проглотил, наш рыбачок.

– Исполню твоё желание. Можешь с нами поехать. Познакомишься... со всеми нашими.

То ли она его заморочила, то ли он сам забыл – в себя пришёл уже на том самом водохранилище. Сидит за рулём машины; позади, на пассажирском сиденье, карп, пристёгнутый по всем правилам, а рядом – Руслана. Тихо вздыхает, нежно гладит Витьку по руке и будто сказать хочет: «Кончилось, мол, путешествие, пора прощаться».

А ему хоть волком вой, хоть за карпом в воду прыгай следом.

Чем дело кончилось – толком никто знает. Свидетелей не было, а напраслину гнать неохота. Одно известно точно: уволился Карпов с завода. Теперь в Рыбохране работает. Говорят, женился, дочка у них. Дом на берегу построил, но с рыбалкой завязал – жена против.

Как Снежа Стужей стала

В этом городе, зажатом в кольцо хвойных лесов, зима была настолько суровой, что её издревле представляли живым существом по имени Стужа. Никто её, понятно, не видел, но старожилы рассказывали страшные истории про седую старуху в рваных заснеженных одеждах, чье дыхание вымораживало душу. В самую долгую ночь в году, когда тени становились гуще чёрной смолы, а луна застывала на небе мёртвым диском, она выходила из чащи, подходила к городу и с тоской смотрела на огни в окнах – и в ответ на её стылые вздохи стёкла покрывались паутиной трещин, а река стонала, сжимаемая ледяными тисками.

В прежние времена люди знали: чтобы пережить её визит, нужно зажечь живой огонь – потрескивающий на смолистых дровах в камине или танцующий на фитиле свечи. Они передавали огонь из рук в руки, от дома к дому, создавая тёплое заклинание против злых чар холода. Считалось, что делясь огнём, они тем самым согревают злую старуху, чтобы та не свирепствовала. Ритуал назывался «Утешение Стужи». Но и потом, когда в каждом доме появился яркий электрический свет, люди продолжили поддерживать эту давнюю традицию, находя её красивой и символичной. Но они не знали ни истинной цели этого ритуала, ни причины, по которой он возник.

Эту тайну хранила городская библиотека. В её хранилище, среди шкафов, набитых старыми книгами и пылью эпох, трудился Антон, худой и тихий хранитель. Он был одержим прошлым, как другие – будущим.

Сегодня, накануне ежегодного ритуала, он разбирал старый фонд и нашёл картонную папку с пометкой «Экспедиция 1953 года. Фольклорный сборник». Внутри лежали потрёпанные расшифровки интервью с последними жителями исчезнувших деревень. Один текст, подписанный «Матрёна Белая, 94 года, дер. Чертово-Болотово», сразу привлёк его внимание. Эта деревня со странным и более чем двусмысленным названием не раз упоминалась в различных этнографических публикациях прежних лет. Сухая, пожелтевшая от времени бумага источала странный запах, напоминающий дым от русской печи.

Расшифровка была испещрена пометками [неразб.] и [пауза, вздох], но Антон как-то сразу втянулся, увлечённый необычностью изложения.

«Эх, милок, ты про Стужу-то нашу расспрашивашь... Говорят нонче, зима, мол, стылая пришла. А зима, она, милок, как полушубок – сверху холодная, а под ней земля-матушка дышит, тепло хранит. А Стужа... Стужа – то душа зимы. Обиженная душа.

Было это, бают, во времена оно, когда леса были дремучее, а небо к земле поближе. Жили тут не наши-то нонешние, хрещёные люди, а Старшие, сильные. Была у них девица-богиня, Лёда звали. Праправнучка Ярилы Солнечного. Куда ступит – травушка шелковая ковром стелется, где дыхнёт – цветы распускаются. Жива в ней сильная была, звонкая, как первая капель.

Да на беду воззрился на неё зенками стылыми Мороз-Трескун, дух зимний, старый да могучий. Захотел он ту радость себе забрать, красоту во льду заковать. Силушкой своей одолел, уволок в чертоги ледяные. И от той нелюбви вынужденной вскорости дитя родилось. Дочка.

И назвала её мать, умираючи, именем чистым – Снежа. «Будь, – прошептала, – холодной, как отец твой, но чистой, как снег первый, нетронутый».

И была та девочка – ни в мать, ни в отца. От матери – лик прекрасный, что твоя заря утренняя. А от отца – душа холодная, прозрачная, словно сосулька. И взгляд – печальный-препечальный, до самого донышка души чужие прозревающий. А печаль такая-то и не диво, когда родилась она во всём промеж, с родителей начинаючи. Ни богиня, ни дева человечья, ни яри жгучей дочь, ни хлада стылого наследница. Вот и рвалося её сердечко промеж двух миров, из холода к свету белому влеклося.

Захотел Трескун дочь к себе навсегда привязать, чтоб не сбежала она к материному солнцу. И подарил он ей, в насмешку ли, в утешенье, деревеньку нашу. Сделал её Хранительницей Огня Живого. А огонь-то тот был не простой, милок, – последняя искорка из сердца самой Лёды, им пленённой. Он и грел, и светил, и от лютого отца Снежу оберегал – пока его самого берегли.

И люди те, прапращуры наши, сперва почитали Снежу. Несли кто мёду, кто зерна. И сердце-то застывшее у неё понемногу оттаивать стало...»

Тут, согласно пометке, старуха Матрёна надолго замолкала, и Антон, перебегая глазами от строчки к строчке, почти слышал, каким печальным становился её голос.

«Да только, видно, род людской во все времена неблагодарен. Привыкли к теплу, как к своему исподнему, брезговать стали. Забыли, чьей милостью оно им даётся. Перестали почитать, забыли дорогу к её дому.

А потом... а потом и вовсе языками лопотать начали. Не по добру, а по злобе сердечной.

«Глянь-ка, студоба какая идёт, позорница без роду без племени! – кривились бабы-завистницы, которым красота её чистая белый свет застила. – От Мороза-то Трескуна пригретая!»

«И впрямь, остудиха, – подхватывали бездельные мужики, зная, что ничего им от её красы вовек не перепадёт. – Глянет глазом стылым – все дела наперекосяк пойдут! Студит-стыдит нас, чистых-то, своим пригулянным видом».

«Не подходи к ней, дитятко, застудит, стыд свой срам тебе передаст!» – пугали детей бабки, к старости разум потерявшие.

И пошло-поехало. Имя данное, материнское, Снежа, как ветром сдуло. А позорное – Стужа – прилипло намертво, как в мороз бельё сырое к веревке. Не от мороза, милок, стужа-то, слышь, не от мороза! А от слова «студить». Стыдить! Сделали её живым укором, воплощением стыда своего чёрного. Всякий, на неё глядючи, свой грех какой припоминал, да на неё же свой стыд и сваливал. Удобно ведь!

А в самую долгую ночь, когда сила Трескуна над очагом её нависла, случилась беда. Побежала она, наша Снежа, к людям, стучится: «Люди добрые, подайте огонька живого, очаг мой гаснет!»

А ей из-за двери: «Иди ты, Стужа! Не нами тебе стыд твой настужен, не нам его и отогревать!»

И ни в одном доме дверь не открыли. Стояла она, бедная, на пороге, а в ушах у неё только и звенело: «Стужа! Стужа!» От того стыда людского, леденючего, да от горя невыносимого – сердце её и впрямь в кусок льда превратилось. Стала она тем, кем её нарекли. Стужей. И холод, что от неё пошёл, – это тот самый стыд стылый, что люди на неё возложили, обратно им и вернулся. Не она их морозила. Они сами себя выморозили, свою же душу застудили! А вот потом, как Трескун в деревню ворвался, да все дома, окромя одного-двух, насмерть выстудил за обиду, дочери своей причинённую, тогда опомнились, да поздно было! Долго в тех домах постылых никто не селился, да потом пришлые люди осмелились, отогрели деревню, новых людей привели – а старожилы выжившие всех наперёд научили огнём делиться. Никому нельзя отказывать в угольке-то, выучили урок накрепко, по сю пору помнят...»

Антон откинулся на спинку стула, и по спине у него пробежали мурашки. Он смотрел на ровные строчки расшифровки, но слышал за ними хриплый, уставший голос старухи из несуществующей уже деревни. Теперь он понял всё. Ритуал «Утешения Стужи» был не просто красивым обрядом, данью памяти. Это была попытка потомков тех людей искупить вину своих предков. Они зажигали огонь Лёды, пытаясь вернуть его оскорблённой дочери богини...

Пока он читал, наступила ночь. В окнах городских домов один за другим вспыхнули трепещущие язычки огня живого, танцующие на фитилях свечей. Это было красиво и символично, однако Антон теперь видел в этом обряде не просто традицию, хотя бы на миг, но объединяющую горожан против лютого мороза. Он видел, как Стужа, невидимая для других, бредёт по улицам, останавливаясь у каждого окна, протягивает руку к свече, и пламя дрожит, пытаясь укрыться от холодных касаний. Антон понимал, что Стужа не хотела гасить огонь – она всего лишь пыталась согреть свои ледяные пальцы, но стыль людского отвержения в её сердце была сильнее.

Он больше не мог оставаться в стороне. Отыскав старинный медный подсвечник, зажёг толстую восковую свечу и вышел на пустынную, выметенную ледяным ветром улицу.

Антон отважно пошёл навстречу метели, туда, где холод был самым лютым. И, войдя в снежную круговерть, он увидел её: не мифическое чудовище, а до оторопи прекрасное создание с лицом, высеченным из прозрачного льда, и серебристыми, до земли волосами, укрывающими её плотным плащом. В её серых глазах стояла вечная, бездонная ночь забытых богов. И вовсе не старухой она была, люди и тут всё переврали...

– Снежа, дочь Лёды... – тихо позвал Антон, поднимая свечу. Маленькое пламя заплясало на ветру, словно пытаясь согреться.

Ветер стих. Стужа замерла, и по её ледяным чертам скользнула тень удивления.

– Я слышал предание, – продолжил Антон. Его уже била крупная дрожь, каждое слово вырывалось изо рта клубом пара и мгновенно замерзало в воздухе маленьким кристалликом. – Я знаю о Морозе-Трескуне. Знаю об Огненном Очаге. Знаю, что тебе не открыли двери. Прости их. Прости нас... Мне... нам стыдно. Этот огонь... он для тебя. Чтобы имя твоё чистое вернуть, Снежа.

Он сделал шаг вперёд, укрывая от ветра ладонью дрожащий огонёк свечи.

Стужа медленно протянула ледяную руку. Её пальцы коснулись пламени.

Раздался тихий, похожий на звон хрусталя, звук. Но пламя не погасло. Оно на мгновение обвило её пальцы живым золотым светом, и Антону показалось, что он видит не лёд, а бледную кожу, и сквозь неё – слабый отсвет оживающей крови. На её лице, искажённом вековой мукой, на миг проступило выражение бесконечного облегчения и такой щемящей тоски, что у Антона сжалось сердце. Из ледяных глаз скатилась слеза и, замерзая на лету, упала на снег крошечным жемчужным осколком.

В это мгновение, в этот миг между болью и покоем, её душа вспомнила, что она жива.

Потом Стужа отдёрнула руку. Лёд снова сомкнулся, но что-то уже начало меняться. Свист ветра стал стихать, а лютый мороз отступил, сменившись терпимым холодом.

С той ночи зимы в городе стали заметно мягче. А узоры на окнах... они тоже изменились. Теперь это уже не просто абстрактные завитки: присмотревшись, можно было разглядеть тонкие, изящные снежинки невиданной красоты – будто кто-то пытался вывести на стекле своё настоящее, чистое, давно забытое имя.

Антон понял, что нельзя отменить прошлое. Но можно, помня о нём, зажечь огонь искупления – огонь, который не столько греет, сколько подсвечивает истину, способную растопить лёд, рождённый когда-то людским невежеством.

Лёня-светлячок

В нашей бригаде работал один электрик – Леонидом мама назвала, а мы звали просто Лёня. Парень – что надо: рукастый, толковый, с работой любой управлялся быстрее ветра. Только уж чересчур бесстрашный, до безрассудства. Вот и вышло так, что именно это его качество однажды его и подвело – или, может, наоборот, выручило, открыв в нём талант необычный. Кто их, эти высшие силы, разберёт...

Декабрь для электриков – самое что ни на есть жаркое время. Праздничное освещение по всему городу развесить надо, фонари проверить, да и от частных заказов отказываться не с руки – народ к празднику готовится, люстры-гирлянды подводят. Работы, понятное дело, через край. Вот и отправился Лёня в одиночку чинить гирлянду на фасаде одной солидной конторы. Всё вроде по инструкции сделал: в щитовой рубильник намертво отключил; табличку «Не включать! Работают люди!» повесил на заметный крюк; дверь на клюшку запер от греха подальше.

Поплевал на ладони для верности – и полез на самую верхотуру поломку искать. Только тестером примерился к проводу – и вдруг пыхнуло так, будто сверхновая взорвалась прямо перед глазами. Ослепляющая белая молния шарахнула, и его точно в кокон цветной, сияющий, окутало с головой. Лёня чудом удержался на стремянке. Говорил, тряхнуло его знатно, будто за шиворот ведро ледяной воды вылили.

На перекуре потом рассказывал, а у самого глаза по пятаку: «Передо мной все гирлянды разом ка-ак пыхнули – будто весь новогодний свет, все фейерверки и все звёзды на небе в одну секунду увидел». Еле проморгался, долго ещё разноцветные круги перед глазами плавали. Слезал вниз почти на ощупь, цепляясь за холодные перекладины.

Охранники, увидев его бледное, закопчённое лицо и расширенные зрачки, перепугались не на шутку, чаем отпаивали, уже «неотложку» собирались вызывать. Но обошлось. Отсиделся Лёня немного в тёплой будке, снова щитовую проверил – рубильник-то и правда был выключен, загадка! – рукавом испачканным глаза протёр и, махнув рукой, опять на стремянку полез.

Ну безбашенный, говорю вам. Я бы на такое даже подписываться не стал, вызвал бы экспертов. А этот – упёртый, как экскаватор, прёт до упора, своё дело знает.

И ведь разобрался с проблемой! Нашёл тот самый злополучный обрыв. Правда, украшательство это мигучее после его вмешательства цвет потеряло совсем, считай, вместо весёлых разноцветных огоньков теперь по фасаду конторы скучно и деловито бегали однотонные белые вспышки. Но электрику‑то какая печаль? Работа сделана, акт подписан, оплата получена – что ещё нужно для счастья?

А мы потом ещё долго вспоминали этот случай, качали головами да говорили: «Лёня – он такой. Либо в огонь, либо в воду. Зато дело доводит до конца».

Посмеялись и забыли – да не тут‑то было. Видно, в тот день в Лёнькину душу не просто ток ударил, а целая новогодняя сказка проскочила с перенапряжением.

С той поры куда бы наш Лёнька ни приехал, получался не ремонт, а чистое волшебство, хоть цирк с фокусами устраивай. То уличные фонари после выезда нашей бригады вдруг начинали переливаться, как жуки-светлячки, разноцветными огнями, то в самой что ни на есть строгой администрации в каждом кабинете лампочки, будто с ума посходив, всеми цветами радуги сияли. Один раз в больнице починил розетку – так свет в коридоре заиграл таким тёплым, золотистым светом, что пациенты стали выздоравливать на глазах, а главврач чуть со стула не падал от изумления, читая недельные сводки.

Сначала думали – совпадение, шутка такая у Вселенной. Потом присмотрелись: везде, где Лёня поработал, начиналась эта самая светомузыка. Будто в нём что‑то фундаментально перемкнуло после того взрыва – и теперь он невольно, сам того не желая, заряжал электричество самой что ни на есть настоящей магией, волшебством разноцветным. Паранормальщина и полтергейст в одном флаконе, а с виду – обычный мужик, типа нас с тобой, в замызганной робе и с пассатижами за поясом.

Мы поначалу ржали до слёз:

– Лёня, ты теперь у нас как новогодняя ёлка – весь в огнях! Где поработаешь – там и праздник!

А он только ухмылялся своей тихой ухмылкой и бормотал, отводя глаза:

– Не я это, сами они так, провода, наверное, новые... Современные...

Но начальство, оно, известно, народ прозаичный. Смех смехом, а премии годовой лишиться из-за ради новогодней иллюминации в кабинете налоговой инспекции никто не хотел. Вот и начали мы Лёню, как эстафетную палочку, из бригады в бригаду передавать – и хохмы ради, и для осторожности, чтобы на ответственных объектах светомузыку не закатывать.

Теперь стоит ему появиться на пороге, все сразу переглядываются, ухмыляются:

– О, Светлячок наш приехал! Ну, держись, электросеть города, сейчас засияешь!

А Лёня только плечами пожимает, будто и не про него речь. Работает как раньше – по инструкции, аккуратно, с умом. Только вот результат... Результат всегда выходит с огоньком. В самом прямом смысле этого слова.

А то было дело – мороз под прошлый Новый год ударил лютый, да ещё после оттепели. Провода сосульками ледяными обвисли, что ни вызов – то обрыв или короткое замыкание. Тут уж не до шуток и световых эффектов. Хоть белый, хоть цветной, лишь бы свет в домах был, тепло и вода чтобы не отключились.

Лёньку на вышку не пустили – оставили внизу, на подхвате, страховать. Стоит он, значит, мёрзнет, ждёт. Глядит – а откуда ни возьмись, девка идёт по пустынной заснеженной улице. На дороге ни души, все по домам сидят. Мужики наверху на морозе уши чуть не отмораживают, а она – в лёгком длинном платьице, а из-под подола – вот те крест! – ноги босые! Идёт, земли не касаясь, аж синяя уже вся, бедняжка. Лёня было куртку расстегивать, чтобы хоть накинуть на неё, согреть чуток, а она так на него посмотрела – и глазами улыбнулась, и головой покачала: мол, не надо. Печальная, что берёза плакучая зимой. Понял тогда Лёня – не застудится девка эта, не человечьего она племени. Но и уйти сам не может – уж больно глаза у неё грустные, полные какой-то небывалой, зимней тоски.

Ну, наш чудила и выкинул свой коронный фортель. Потом говорил: «Не мог я её такой печальной оставить. Хоть на минуту, а развеселить надо». Достал свой верный фонарь рабочий, потряс его, постучал ладонью, батарейки местами поменял – и стал тот фонарь перемигиваться, будто не одна там тусклая лампочка, а целый рой весёлых, разноцветных огоньков: то синим вспыхнет, то алым, то изумрудным. Устроил для неё персональный маленький фейерверк посреди снежной пустоши.

Дева подарок тот приняла, даже улыбнулась на секунду – ровно солнце из-за облаков выглянуло. И проплыла себе дальше, а снег перед ней всеми цветами радуги играть начал. Красиво-о-о! Мужики, что на вышке стояли, говорили, сперва подумали, что сполохи по небу пошли. А Лёнька рассказывал, что как пришибленный стоял, ей вслед глядел. Только и успел спросить, как её зовут. А она обернулась, рассмеялась эдак дробненько, будто льдинки просыпались, и горстью лёгкого снежка в него метнула. Лёньке глаза-то и запорошило, пока протёр, её и след простыл. Только эхо её смеха прозвенело: «Снежа-а-а...».

Такая вот история произошла. Потом, конечно, объяснительную за тот фонарик писал, что в метель его выронил, потерял. Но мы-то знали. И, между прочим, говорю вам, после того случая морозы как рукой сняло, до самой весны оттепель стояла. Случайность? А вот что хочешь, то и думай.

Мужики ему потом на новый фонарь молча скинулись – никто даже слова не сказал, сами всё поняли. Не жалко. Мы ж тоже не кругом дураки, понимаем, где простые фокусы, а где – самые настоящие, тихие чудеса, которые иногда случаются под Новый год даже с самыми обычными электриками.

Кикимора едет в гости

Кикимора Маруська жила в Бородинском лесном хозяйстве – можно сказать, на официальной должности. Лесничий, дядька понятливый, лишний раз обходов не устраивал. Да и модную забаву – гонки на квадроциклах с столичными гостями – деликатно устраивал подальше от Маруськиного болотца.

Только вот, каким бы лесник обходительным ни был, силы в потустороннем мире всё меньше и меньше становилось год от года. То и не диво – пришла нечисть пострашнее, от человека, под названием «прогресс». Перепахали земли, порубили-пожгли леса, просторы городами застроили: и вот тебе, кикимора, ни трясины гибельной, ни глубокой воды – речка, и та лишь в половодье напоминала себя прежнюю. Угодья Маруськины мелели, и её могутность с ними вместе высыхала.

Маруська, впрочем, не унывала, отродясь дамочка была не злобливая. Пошутит разве над заплутавшим грибником или пса какого шуганет – вот и вся её шкода, не более. Перед охотничьим сезоном мужики всегда требы ей клали – бусики там красные, зеркальца, а то когда и конфекту шоколадну – чтоб уток не гоняла, добычу не спугивала. Дары Маруся с благодарностью принимала, а на шумное охотничье время повадилась ходить к баннику, что поселился в СНТ.

Банник – мужчина собой справный, хозяйственный. Банька его у самой воды поставлена, как положено. И поместье богатое держит: лодочный сарай там, удобства всякие. Охотники, тоже не дураки, добычей щедро делятся – так что в сезон нечистики неделю пируют, телевизор ночами смотрят. Не вредничают, словом, в посёлке разве что немножко похулиганят, но без серьёзного разора. А как первый снежок тропки порошить начнёт – на боковую пора, до весны. Испокон веку так и жили.

Но люди всё ближе селились, а где люди – там и прогресс. Из‑за этого самого прогресса Маруська родные полесские болота когда-то и бросила. Новиночки ей нравились, просто терпежу никакого нет: газету забудут на привале или страничку из журнала с картинками красивенными. А она и подберёт! А чего ж не подобрать, когда потеряшка-то? Чужого нам не нать, а что упало, то, извиняйте, пропало! И так, шажочек за шажочком, лесочек за лесочком, через-пень-колодину, через топь нехоженну – добрела до чужих лесов. Когда опомнилась, глядь, а тут всё другое! Но кикимор по соседству ни одной не нашла и решила, что негоже угодьям без присмотру. Так и осталась одна на этом хозяйстве кикиморничать.

Так что Маруська сутками у банника пропадала. Да он и сам современный товарищ был: в бане у него и розетки для зарядки, и телевизор. Правда, волшебные телефоновые коробочки от болотной воды дохли – чуть намочишь, и привет. Маруська игрушки сначала собирала – в коллекцию, значить, складывала, потом негде держать стало – начала на тропинки подкидывать. Лесник радовался, благодарил.

Ноябрь стоял такой тёплый, что уток силой на юг выгонять пришлось. Декабрь незаметно подкрался – а всё одно наперекосяковый какой-то, не зимний. Маруська ждала снега, но ночью даже ледок не схватывался. Пусто, уныло – а спать невмочь.

Счастье привалило, когда последние охотники непромокаемый телефон потеряли. Дорогущий, видать! Лесник уж так просил вернуть, так просил: хлебушка оставлял, ленты красные, расчёску – будто она русалка какая. Да как вернёшь, если чудо такое к рукам прилипло? Телефонка неделю заряд держит, в трясине не тонет, интернет ловит. Не смогла Маруська на горло собственной песне наступить.

Мужики ходили, прозвонить пытались, да Маруська не лыком шита: звук сразу убрала, чтоб не мешали. Пока ищут – интернету не отключат.

Банник посмеивался, звал кикимору на зиму к себе перебраться. Но Маруська знала: раз переедешь – прощай, вольная воля. Знаем мы ентих мужиков, им только покажи, что привыкла, потаяла – сразу начнёт командовать, покрикивать. Из вольной кикиморы переродится она в обдериху какую‑нибудь. Нет уж, спасибо. Разговор таковский будет, только если болотце её совсем иссохнет.

В этом году Карачун на снег пожадничал. Видно, правда есть в разговорах про глобальное потепление: растают арктические льды, кругом одно болото станет. А Маруське-то и неплохо, болото её дом родной! А там, кто знает, изо льдов вековых зверьё какое редкое повытаивает. Мамонтов, глядишь, возродят – или ещё какую фигню придумают. Жить интересно, что ни говори.

Вот так весь декабрь Маруська на кочке на кочке и просидела, ленту новостей листала, лайки ставила, в комментариях вредительские реплики строчила. А что ещё делать было? Сна ни в одном глазу – только и бегай к милому дружку аппарат заряжать. Глядь – а Новый год уж на носу!

Сороку взъерошенную Маруська не сразу заметила. Как раз новый клип вышел – с Дедом Морозом и снегурочками. А тут чёрно‑белая балаболка с потрёпанным хвостом летит на бреющем полёте, даже трещать не может – в клюве тащит оборванную посередине берестяную полоску.

Маруська только и хмыкнула. Знатно птаху погоняли, видать!

А нечего было на чужие заборы присаживаться! На той стороне леса (там ещё деревушка брошенная за речкой), в высоком стеклянном доме кошак живёт – с ним и Маруся не справилась бы. Явно его лап дело: шибко он шум под окнами не любит. Говорят, домового приблудного пригрел. Серьёзный зверь. Хорошо, хоть живую сороку-то отпустил, спасибо бы сказала, дурёха!

Трещотка до Маруськи пару метров не долетела – рухнула в незамёрзшее болото. Пришлось вытаскивать почтальоншу за крыло. Бересту Маруська кое-как развернула – а там сосновой иголкой чуть заметно нашкрябано: «Бабуля клiча...»