Текст книги "С Новым годом! (сборник) (СИ)"

Автор книги: Ирина Валерина

Соавторы: Юлия Зубарева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

У Маруськи аж серде охолонуло. Вот тебе, бабушка, и Новый год, значится... Видать, дела совсем плохи. Старейшину провожать под праздник собрались всей трясиной – даже про изгнанницу вспомнили.

Маруська подхватила мокрую сороку подмышку и, горестно вздыхая, пошлёпала к знакомой баньке: сушить балаболку да с банником гутарить. Придётся идти в родимые топи, последнюю волю бабаньки уважить. Обиды прошлые ничего не значат, если такое горе на всех навалилось.

Банник только бороду почесал. За полвека дорог понастроили, города разрослись, а леса, наоборот, огрызочками посреди карты торчат. Никак прямой да безопасный путь не проложить для зазнобушки.

Отогревшаяся птица выпорхнула из приоткрытой двери при первой же возможности – только и успела протрещать, что время не ждёт. Поспешать надо!

Тю, а то без неё не понятно было! Верховную кикимору на растущую луну выбирать будут, а тут пару дней – и старый месяц рога сотрёт до донышка. Хоть сама сорокой оборачивайся... Так бы и полетела, да не досталось ей, отщепенке, умения родового, колдунского. Только на интернету и остаётся уповать.

– Подожди, милок, а может, я по дороге и поеду, если трасса прямая есть? Побаиваюсь машин этих железных – потом сучков не соберёшь, но добираться как‑то надо. Бабушку уважить, в последний путь проводить. Не дойду пешком – тут и месяца не хватит, не будут меня ждать столько.

Банник только охнул, по-матерному приложить хотел, да передумал, с опаской на красный угол покосившись.

– Коряга ты дурная! По‑человечьи и говорить толком не научилась, только манить и умеешь в болота, а этого маловато, чтоб на трассу суваться. Увезут тебя, дурёху, адреса не спросивши. Машины, они куда хошь едут, а не только по трассе той.

Банник задумчиво подёргал бороду, посопел для солидности, потом выдал:

– Я вот чего думаю... Надо тебя электрическими маршрутами отправить. Станция тут неподалёку. Морок на денёк держать сумеешь? Тёткой человечьей прикинешься?

Маруська неуверенно дёрнула острыми плечиками.

– Ну... Попробовать можно, чего ж. Морок и морок, чё там сложного-то?

Банник скептично приподнял брови, но продолжил:

– Тогда должно срастись ентое дело. А документы там не спрашивают – это тебе не поезда с вагонами спальными. Бывал у меня дружок один, гонял с проводниками до морей тёплых. Вот это вольготная жизнь у него, но нам туда ходу нет. Живо на первой же станции смотритель ссадит. А за пригородными какой смотр? Там кого только не ездит. Вошёл, вышел. Билетики мы с твоей телефонки купим, научу, значить, как прикладывать.

Маруся закручинилась: страшное банник говорил, ни слова не поняла. Одно ясно было, что только билетиками тут не обойдёшься.

Банник окинул её критическим взором с головы до ног, добил вердиктом:

– Одёжи бы где раздобыть, чтоб не в бересте ты, как лишенка какая, катилась.

Маруська шмыгнула длинным носом. Чем дальше, тем страньше. Страшнее, то исть.

– Эх, Маруся, на кого ты меня покинуть собралась? – Банник удручённо покачал кудлатой головой. – Поди, вернёшься к родне и забудешь дружочка свово. Так и помру холостым да непаренным.

Еле успокоила раздухарившегося дружочка. Пошли одежонку добывать, чтоб мысли грустные не заедали. У соседки напротив ветром скинули юбку цветастую да платок на мшистую маруськину голову. Тулуп в сенях нашёлся – старый, кудлатый, но тёплый и мышами почти не траченный. Валенки большеваты оказались, да молью биты – но всё не босиком. Ничего, Маруська соломы в них подпихнула, как влитые сели.

Даже корзинку банник с чердака притащил: для гостинцев, чтоб не стыдно у родни показаться, не с пустыми руками, чай, приехала. Маруська у зеркала ужом вся искрутилась. Красота неописуемая! Солдатским ремнём с пряжкой блискучей тонку талию перетянули, чтоб тулуп не сползал, и пошлёпала Маруся-краса, мшистая коса, в валенках гостинцы собирать.

Шишек зрелых, клюквы сушёной пару горстей – чтоб с семечками, трав местных, поди, таких и не видели. Тут и лесниковы ленты с гребнем пришлись кстати. Банник от себя веник из дуба болотного сверху корзины положил – для солидности.

Сразу видно: серьёзная дама едет. Может, в баню собралась из города.

Утром на железнодорожной станции Бородино заметили занятную картину: бомжеватую на вид бабульку с новеньким туристическим противоударным телефоном и старой ивовой корзиной. Старушка смешно морщила морщинистое лицо, бубнила что‑то себе под нос, тыкала кривыми тонкими пальчиками в экран терминала да время от времени кокетливо поправляла ворот видавшего лучшие дни караульного тулупа.

Потом она немножко подралась с турникетом: тот схлопнувшимися створками прищемил хвост её тулупа. Турникет был энергично бит веником – но тут подошла вяземская электричка, и все стали грузиться в вагоны.

Маруське в поездке понравилось почти всё. Люди смотрели на неё и украдкой улыбались, понимая: такую нарядную барышню никак нельзя оставить без сидячего местечка у окна. Пришлось, конечно, немножко подвинуть чьи‑то ноги и веником погрозить – но место у окна она себе живо отвоевала.

Кикимора пялилась в мелькающие пейзажи, приоткрыв рот от удивления. Одно дело – смотреть всё это на экране телефона, а совсем другое – лететь будто птица над проводами и прозрачными до синевы кустами, прихваченными утренним морозцем.

Вагон жил своей жизнью: люди входили и выходили, разговаривали по телефонам, перекрикивали друг друга – словно шумная стая болотных уток весной. Маруська чувствовала себя слегка неуютно на этом «птичьем базаре» и старалась не обращать внимания на пассажиров... пока не появился орущий младенец.

Кикиморы, надо сказать, к младенцам неравнодушны. Давно уже никто полено в колыбельки не подкладывает, но слава дурная не на пустом месте родилась. Были в их истории и страшные страницы – чего уж скрывать. Но что и было, то быльём поросло.

А и то сказать, распустехи‑матери за дитями смотреть должны в оба глаза, а не шляться не пойми где. Младенец ежели без присмотра – то он всё равно что ничей. А где ничьё, то кикиморкам в прибыток. Закон болот суров, на то он и закон. Ой, да что там говорить, всякие случались казусы...

А тут маленький человеческий детёныш надрывался от давящего шума железного состава. Ему бы мякишу хлебного в тряпицу, чтоб пососал, или рожок с козьим молочком – а девица-бестолковица знай машет комбинезончиком с упакованным в него страдальцем, добавляя жути и без того перепуганному мальцу.

Маруська невольно придвинулась ближе. В глазах её мелькнуло что‑то древнее, почти забытое. Она осторожно достала из корзины сушёную клюковку, самую крупную, и протянула младенцу:

– На‑ка, милок, покусай. Сладкое, полезное.

Мать вскинулась было, но, увидев спокойный взгляд старушки и почуяв аромат ягод, как заворожённая, позволила чужой бабке дать лакомство ребёнку. Младенец, почуяв настоящую природу Маруськи, на мгновение умолк, а потом с любопытством потянулся к клюкве. Вагон вздохнул с облегчением, а кикимора с удивлением почувствовала, что в корзинке прибавилось немного весу.

Маленький полупрозрачный двойник младенческого горького крика лежал, посапывая, на дне корзины. Эвона как. Бывает и обратное колдовство, значить. Маруся прикрыла веником неожиданный подарок и задремала, погрузившись в давние воспоминания, перебирая их будто бусы из сушёной рябины в кривеньких своих пальцах.

Следующий «подарочек» кикимора отхватила при выходе на перрон в Вязьме. Ну, замешкалась маленько на ступеньке. Платформа низкая, пока докумекала, с какого валенка сподручнее вниз спрыгивать, в спину уже летела матерная брань здорового бугая. Ещё и пихнуть хотел старушку!

Ну ничего. Снежком редким утёрся, поднялся, родненький, руки отряхнул и пошёл по своим делам. А ярое его буйство угольком прямо под ноги Марусе прикатилось. Кто ж виноватый, что ступеньки скользкие такие? Сам поскользнулся, торопыга.

Уголёк кикимора подняла, завернула во влажный мох, чтоб дно корзины не прожёг, и пошла смотреть следующую электричку до Смоленска. Не было и медяка, а тут алтын. Эдак она на всю родню сокровищ наберёт за здорово живёшь!

В голове у Маруськи уже складывался план: как вернётся, разложит свои «сокровища», шепнет заветные слова – и глядишь, утихнут старые обиды, сгладятся былые ссоры. Может, и старейшина, прежде чем уйти, улыбнётся напоследок, увидев, сколько добра кикимора домой принесла...

А пока – вперёд, к Смоленску. В корзине тихо посапывал младенческий крик, под мхом теплился уголёк ярости, а в сердце кикиморы росла тихая радость: мир оказался куда интереснее, чем она думала.

За час ожидания на вокзале Маруська только и подобрала тоску зелёную – висела та у окошка билетёрши, словно сопля, тягучая, болотной тиной пропитанная. Кикимора покосилась, прикинула: «Ну, ничего. Из неё пряжа выйдет хорошая – можно хоть в сеть для рыбы снулой приспособить. Безделушка, а всё прибыток».

Кассирша, и без того хмурая, вдруг повеселела – будто невидимая тяжесть с плеч свалилась. Выдала бумажный билетик и, сдерживая улыбку, показала мычащей, глупо улыбающейся в ответ старушке в нелепом тулупе, на какую платформу идти.

«Делов‑то, – подумала Маруська, разглядывая указатели. – Перейди через железный мост над рельсами, да и грузись в вагоны».

Банник, надо признать, хорошо придумал насчет валенок. Ежели бы была человечкой, давно бы ноги в мокрых опорках обморозила. А так – шерсть живая нечисть от железа защищает, да и за перила можно через рукав цепляться, не боясь прилипнуть к холодному металлу.

Маруська покрепче прижала к себе корзину с «сокровищами», поправила тулуп, узел на платке, и двинулась к мосту, приглядываясь к прохожим: кто знает, какие ещё подарочки подбросит ей этот день?

Электричка до Смоленска ползла уже под вечер. Пассажиры клевали носами, уставшие; в вагоне горело от силы пяток светильников вполнакала. От тусклого света разрасталась дрёма – перекатывалась пыльными комками, висела в воздухе невесомой серой паутиной.

«Вот бы её неделю назад под моховую подушку напихать, – вздохнула Маруська. – Спала бы сейчас и горя не знала. Чай, до весны б разобрались без отринутой из рода».

Потихоньку, будто невзначай, кикимора помахивала веником, снимая с багажных полок целые мотки сонной паутины. Люди косились молча. И на том спасибо. А думать могли что угодно, думать запретить ещё такого закона не вышло. Ну чудаковата бабуля, чего ж поделать. Может, у них тут не метено, не прибрано. Вот и прибирается.

Но жадность её чуть и не погубила. Не приметила мелкую шавку на руках у тётки – считай, уж у самой двери. Ох и орала псина, будто пришибленная! Весь вагон разбудила. Пришлось довольствоваться тем, что успела набрать на веник, и, кряхтя, убираться в другой вагон.

«Собаки людей куда зорче, – сделала выводы Маруська. – Здесь морок не поможет, и тулуп овчинный нюх не отобьёт».

В Смоленске пересадка ждала только с утра. Можно было бы податься в соседний сквер или на берег Днепра – поди, спят рыбохвостые, не прогонят. Но поиск сокровищ гнал неугомонную кикимору поближе к людям: в зал ожидания, в круглосуточный магазинчик на пятачке, на стоянку такси, к опорному пункту с загаженным углом у самого забора.

К рассвету корзинка топорщилась «сокровищами» – махровым одиночеством; пьяным угаром двух дерущихся бомжей и главной находкой: непомерной, концентрированной жадностью ночных таксистов, что алмазом блестела. Хоть и не сравнится с Алмазным фондом, но для болотной старейшины – считай, царский подарок на корону.

«Такое на грибниках не соберёшь с их тихой охотой», – довольно потирала лапки Маруська. Увлеклась так, что чуть свой поезд не пропустила. Считай, половину пути отмахала, путешественница!

Маруся уже настолько освоилась в новой «электрической» жизни, что даже границу через лес не стала переходить – протопала мимо погранцов, махнув веником с дрёмой.

Первая настоящая неприятность случилась на станции Красное. Кто ж знал, что телефон‑то, обученный показывать «цифери со золотым запасом», работает только по ту сторону границы? А может, хозяин смекнул, что кто‑то катается с его аппаратом, – заблокировал‑таки, ирод, интернетку.

Пришлось веник драгоценный обдирать по листику. Кассирша долго мяла в руках странные купюры, но зевота, что её одолела, притупила профессиональную внимательность. Выдала‑таки Марусе билетик, а сама кассу закрыла – видать, деньги считать пошла.

Кикимора деловито запихнула за широкий ремень свой драгоценный веничек и потащила тяжеленную корзинку в вагон. «Надо было побольше тару найти, – сокрушалась она. – Мож, пакет какой с помойки прихватить? Ехать ещё и ехать – хоть за пазуху суй подарочки».

С Орши до Минска рукой подать – тут и говорящая деревяшка не потерялась бы. Но дальше‑то как? Помощничек её связь ищет, крутит, сердешный, загрузку, а силёнок не хватает: ни карту посмотреть, ни расписание. Батарейку всю высадила, стараясь оживить дружочка мобильного.

Чуть не пропустила роскошнейшую горжетку, в которой зависть так и вилась, лоснистая, да не сытая вовек. Теребила ту горжетку нервная дама, на шее удавкой скручивала. Дура-баба, что и говорить, имеет всё – а всего ей мало. Подружка про новогодние каникулы на Мальдивах рассказала, так она из кожи теперь лезет, что ей на праздники отпуск не выгорел. И что за беда, казалось бы? Ну, потрудится чутка на праздниках, зато с мобильником рабочим – не то что Маруся.

Хотела у растяпы какого прибрать нового помощника, но... «У кикимор тоже совесть имеется, – одернула себя Маруська. – Ежели б оставил кто, тогда б прибрала, конечно, потеряшечку. А по карманам тырить – это уже совсем по‑человечески получается».

Вышла на вокзале, тулупчик оправила – а куда идти, непонятно. Особо и не спросишь: её разве что младенцы поймут да живность какая.

«Найти бы сороку какую, хоть весточку родным послать, чтоб встретили заблудшую путешественницу», – думала кикимора.

Полдня по улицам тыкалась, во дворы заглядывала, все деревья проглядела. Нет сорок как нет, одни только галки бестолковые орут ровно потерпевшие. Галка – птица дурная, глупая. От неё ни пера, ни прибытка – один грай заполошный.

...А вот и зря так Маруська на галок думала, ой, зря! Привели они её к огромному билборду на одной из шумных площадей. И замерла Маруська, рот раскрыв. На огромном полотне красовалась нарядная дамочка с лукавой усмешкой, а под ней сияла неоновая надпись: «Потерял себя в городе? Тоска заела? Креативный отдел счастья – найдём выход из любой трясины!» И в самом углу, мелко-мелко, будто только для своих: продолжение следует...

Возвращение к истокам

Сперва кикимора и не поняла, чего это вокруг неё дамочка тонконогая в дублёночке тонкой, цвета странного, колготится. И главное, головёнку эдак набок завернула, а сама глазищами так и стрижёт, так и стрижёт! И главное, кикимора тоже вроде – а вроде и нет. Модная, что куда там, фифа городская!

А Маруська в парке на лавочке устроилась, ноги гудят, живот от голода подводит – устала! Даром что нечисть, а тоже ведь потребности имеет. Эх, сейчас бы хлебушка того, что лесник на тропах для неё раскладывал... А то пусть бы и сухарика ржаного, тоже вкусно, в воде размочила бы...

– Ты чего, милочка, на лавочке сиднем сидишь? – вдруг раздался над ухом сладкий голосок. – Так и отморозишь чего ненароком.

Маруська вздрогнула. Перед ней стояла та самая дамочка, с билборда, в дублёнке нежно-бирюзового оттенка. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это вовсе не дублёнка, а болотная ряска особая, сотканная с таким искусством, что и не отличить.

– А тебе какая печаль? – буркнула Маруська, прикрывая корзинку с сокровищами. – Иди своей дорогой, куда шла.

– Ой, какая нелюдимая! – всплеснула руками незнакомка. – Я ведь помочь хотела. Вижу – сестрица по цеху. Я – кикимора Маркиза III Болотная, креативный отдел счастья, улица Тенистая. А тебя как величать-то?

Маруська с изумлением уставилась на визитку, которую ей протянули. Бумажка блестела, пахла дорогими духами с нотками ила.

– Маруська я... Бородинская... – нехотя пробормотала она. – А это... чего за отдел такой?

– Ах, милочка, это же наша новая форма существования! – оживилась Маркиза. – Мы, городские нечистики, переквалифицировались. Не пугать людей, а создавать им настроение. Я, например, арт-директор. Регулирую блеск гирлянд, подсказываю, где красивее ёлку поставить... А ты чего это в корзинке носишь? – с профессиональным интересом заглянула она под веник.

– Это я... гостинцы родне, – съёжилась Маруська. – На сходку еду, старейшину провожать.

Маркиза подняла искусно нарисованную бровь.

– Гостинцы? Детский плач, чью-то ярость и... ой, это же жадность, жирная-то какая! Да ты, сестрица, по старинке работаешь!

– А как же иначе? – вспылила Маруська. – Силы-то уходят, болотца мелеют! Я еле-еле набрала, что люди по дороге растеряли...

– Устарелый подход, дорогая! – покачала головой Маркиза. – Зачем собирать то, что люди и так выбрасывают? Надо помогать им это... э-э-э... перерабатывать! Смотри.

Она грациозно провела рукой по воздуху, и блестящая капля чьей-то утренней тоски, висевшая на ветке, превратилась в крошечную сверкающую снежинку.

– Видишь? Было ненужное, стало украшение. А ты со своей корзинкой как попрошайка какая!

Маруська смотрела то на сияющую снежинку, то на свою скромную корзинку. В глазах её боролись обида, голод и проблеск надежды.

– Да я... я просто к родне спешу... – потупилась она. – А без гостинцев меня и на порог не пустят. Изгои мы с банником...

– Банник?! – всплеснула руками Маркиза. – Да у нас в отделе банник – главный по атмосфере! Места в каминах распределяет, уют настраивает! Сестрица, да ты в каменном веке живёшь!

Она внимательно оглядела Маруську с ног до головы, от старого тулупа до драного веника.

– Слушай, а не хочешь к нам? – неожиданно предложила Маркиза. – У нас как раз вакансия есть. Специалист по... хм... сбору негативных эмоций с последующей трансформацией. С окладом, соцпакетом... Ну, ты понимаешь. Холодец элитный каждый день, красные ленты – без ограничений.

Маруська замерла. В её уставшей голове смешались образы: высохшее болото и сияющий городской парк, ворчание старейшин и болтовня этой странной, но такой холёной кикиморы...

– Я... я не могу... – прошептала она. – Родня ждёт. Семейный долг...

Маркиза вздохнула, достала из сумочки ещё одну визитку и сунула её Маруське в рукав.

– Держи. Если передумаешь... Мы на Тенистой, в дупле старой липы. Спроси любого – все знают. – Она повернулась уходить, но на прощание добавила: – И веник смени, дорогая! С таким в нашем отделе делать нечего!

Маркиза вдруг замерла, потом щёлкнула пальцами с таким изяществом, будто не в варежках была, а в кружевных перчатках.

– Эх, была не была! – воскликнула она. – Раз уж ты такая упрямая, родню свою хоронить попёрлась, хоть логистику тебе правильную выстроим. Без нас, я смотрю, ты тут в трёх соснах заблудишься.

Она достала свой телефон – не ворованный, а собственный, новенький – и быстренько набрала номер.

– Степан Степаныч? Это Маркиза. Да, да, насчёт груза... Нет, не мебель, посерьёзнее. Кикимору бородинскую, Марусей звать, к полесским болотам нужно транспортировать. Срочно. Груз... хм... ценный, но специфический. С гостинцами. – Она многозначительно подмигнула Маруське. – Да, ясно. Ждите звонка.

Положив трубку, Маркиза деловито ткнула в свой телефон, и через секунду Маруськин потрёпанный аппарат, лежавший в корзинке, радостно вспыхнул и завибрировал, поймав дарёный вай-фай.

– Так, милочка, сейчас с тобой мой коллега свяжется. Лесовичок Степан Степаныч, лучший логист в трёх измерениях. Он тебе не только маршрут проложит, но и проходы через людские поселения подскажет, где ни один патруль не заметит.

Маруська с изумлением смотрела на оживший телефон. На экране высветилось лицо – бородатое, мшистое, в шапке из настоящего лесного лишайника.

– Маруся ты, что ли? – раздался из телефона хриплый, но доброжелательный голос. – Слушай сюда. От Минска тебе надо ехать до станции Молодечно. Там электричка утром и вечером на Парафьяново идёт. Садись в последний вагон. Там, где бабушки с лукошками – там и тебе место.

Маруська, раскрыв рот, кивала, стараясь запомнить.

– От Парафьяново, – продолжал лесовичок, – пешком через кладбище старое. Не бойся, там все свои. У крайнего дуба с дуплом – направо, по тропе заячьей. Она тебя выведет к болотам вашим полесским. А там уж тебя сродственники встретят. Скидываю тебе всё озвученное файлом, если что забудешь – не беда, там подсказку найдёшь.

– Благодарствую... – прошептала Маруська, чувствуя, как камень спадает с души.

– Не за что, сестрица, – улыбнулась Маркиза. – Мы, нечисть новая, должны держаться вместе. Ну всё, удачи! А мы тут пока без тебя атмосферу городскую налаживать будем.

И она скрылась за поворотом, оставив за собой шлейф из запаха болотных цветов и дорогих духов.

Маруська сидела на лавочке, сжимая в одной руке телефон с проложенным маршрутом, а в другой – Маркизины визитки. Покрутив их в сухой своей лапке, всё ж сунула в корзинку: красивые шибко, пахнут очешуительно – будет чем перед сестрицами похвастаться! У них, поди, знакомцев таких отродясь не водилось, одни только водяные, да пьявки, да лягухи бородавчатые.

Только собралась подняться, как вдруг – хлоп! – прямо ей на колени плюхнулся пластиковый контейнер, ещё тёплый и благоухающий таким ароматом, что у Маруськи слюнки потекли. А мимо на крупной галке верхом пронёсся большеглазый дух, крикнул на лету: «Смачна есцi!» – и исчез за деревьями.

«Вот тебе и глупые галки, – с уважением подумала Маруська, прижимая к груди нежданный дар. – Работают, оказывается, в службе доставки».

Приободрившись, она заковыляла обратно к вокзалу, на ходу приоткрывая крышку. Пар так и повалил! Уже в электричке, устроившись на своём месте в хвосте поезда, Маруська разглядела содержимое: стопка румяных, золотистых драников, а к ним – баночка сметаны, да не простая, а с укропцем!

Там ещё и ложка нашлась – белая, красивая, такую и в дорогу удобно взять, было б только чего наворачивать! У Маруси, благодаря новым друзьям, сегодня было чего, она принялась за трапезу. Хрустящие снаружи, нежные внутри, картофельные оладьи таяли во рту. «Вот это, я понимаю, вкуснотища! – думала она, с наслаждением заедая драники жирной сметаной. – Не чета нашим болотным корешкам».

Под стук колёс, с сытым желудком и новым контейнером в корзинке, путешествие уже не казалось таким утомительным. Маруська смотрела в окно на мелькающие огни и думала, что мир, оказывается, полон неожиданных помощников – стоит только перестать ворчать и дать им шанс. Так она, сытая и счастливая, и придремала под мерный перестук, убаюканная теплом драников в животе. Проснулась, лишь когда вагон замер, а вокруг засуетились люди, собирая вещи.

– Конечная! Молодечно! Все выходим! – пронеслось над ухом.

Маруся метнулась к двери, сгребая в охапку корзинку и веник. Сумерки сгущались над перроном, фонари отбрасывали на землю бледные жёлтые круги. Она пустилась бежать, подбивая валенками, к единственной электричке, стоявшей на соседнем пути. Контролёрша уже подносила свисток к губам, когда Маруся втиснулась в тамбур, запыхавшаяся, но торжествующая.

Ехали в этот раз долго, но собирать в вагоне было нечего – вымотанные за день люди спали, осунувшись, на пластиковых сиденьях, а тьма смотрела на них в окна.

В Парафьяново Маруська вышла в настоящую, густую, почти деревенскую темноту. Фонарей тут не было – только бледный месяц из-за туч и снег, хрустевший под ногами. По инструкции Лесовичка нужно было идти через кладбище. Маруся, кряхтя, подтянула ремень потуже и зашагала по просёлочной дороге.

Кладбище встретило её скрипом обледеневших ветвей и тишиной, густой, как кисель. «Свои тут, свои...» – шептала она себе под нос, пробираясь меж заснеженных холмиков. Свои спали тихо, не их время было. Цмоки зимой летать не любят. У крайнего дуба, того самого, она остановилась. На мгновение ей показалось, что из дупла на неё смотрит пара блестящих глаз. Но нет – просто луна отразилась в замёрзшей смоле.

Повернув направо, на заячью тропу, Маруся вдруг почувствовала знакомое, родное – влажное дыхание болота. И тут же из предрассветного тумана выплыли трое. Высокие, тенистые, с длинными мокрыми волосами и бледными, как лунный свет, лицами. Сестрицы.

Одна из них выступила вперёд.

– Маруська? Хіба і праўда ты? А мы ужо думалі, ты ў людзях прапала. Зусім ад рук адбілася!

– Я... я гостинцы принесла, – выдохнула Маруся, снимая с плеча корзинку. Усталость свинцовой тяжестью давила на плечи.

Вторая сестра, помоложе, прошипела с насмешкой в голосе:

– Гасцінцы? Зноў бусічкі шкляныя да фанцікі?

Но когда Маруся с гордостью подняла крышку, сестрицы так и ахнули. В корзинке, среди мха и шишек, переливались невиданные сокровища: комок детского плача, уголёк чужой ярости, тягучая сопля тоски и – самое главное – сверкающий кристалл зависти. И визитки две, с агроменными золочёными буквами, это вам не хухры-мухры, это важные деловые связи! И пахло от всего этого не болотной гнилью, а... городом да духами дорогими, Маркизиными. Перс-пек-ти-ва-ми большими пахло!

– Гэта... гэта адкуль? – прошептала старшая сестра, не сводя глаз с сияющей коллекции.

– От новых друзей, – просто сказала Маруся. И впервые за долгие годы посмотрела в глаза своим сестрам не как провинившаяся изгнанница, а как равная. – Много чего расскажу. Но сначала – к Старейшине. Время не ждёт.

Кикиморы переглянулись. Хихикнули ехидно. Маруська предпочла сделать вид, что не заметила, но в сердце закралось нехорошее предположение: уж не устроили ли ей эти кикиморы паршивые – ой, сестрицы-красавицы, то ись! – какую подлянку? Уж не прислали ли депешу липовую, просто чтобы поглумиться? Но не успела Маруська сердито спросить, что смешного-то, как старшая сестрица, козья морда ехидная, просипела:

– Ну чаго стаіш як нерадная? Альбо не памятаеш, як дадому дабрацца? – и в её глазах так и заплясали весёлые чёртики.

Маруська уже собралась огрызнуться, как из тумана послышался громкий хруст веток и недовольное хрюканье. На поляну, ломая кусты, вывалился громадный кабан. Не просто кабан, а целая ходячая гора с бивнями, похожими на коряги, и шерстью, в которой запутались прошлогодние папоротники. К его мохнатой спине были приторочены... розовые салазки, украшенные болотными цветами и поблёскивающими крышечками от пивных бутылок.

– Ну што, сястрычкі, пагналі? – младшая кикимора грациозно вспорхнула в сани и устроилась, будто в карете. – Кабанас у нас сёння ў добрым настрое.

Кабан с незамысловатым именем Кабанос злобно щурил маленькие глазки, рыл землю копытом и дышал паром, явно не разделяя всеобщего веселья.

– И... и это что такое? – выдавила Маруська, с опаской глядя на транспорт.

– Прагрэс, сястрыца! – весело крикнула средняя, усаживаясь рядом. – Не пешшу ж нам, панначкам, шлёпаць! Садзіся, не бойся, ён толькі з віду сярдзіты.

Маруська, кряхтя, втиснулась в сани, прижимая к себе драгоценную корзинку. Внутри оказалось на удивление удобно, если не считать того, что кислотно-розовый цвет резал глаз.

– Ну, Кабаносік, паехалі да бабулі! – хлопнула старшая сестра кабана по крупу ладонью.

Тот фыркнул, из его ноздрей вырвалось два клуба пара, и сани рванули с места так, что у Маруськи заложило уши. Кабан понёсся по заснеженной тропе с скоростью экспресса, виртуозно объезжая кочки и пни, при этом громко и недовольно хрюкая.

– Он... он всегда такой буйный? – перекрикивая ветер и хрюканье, спросила Маруська.

– Вой, да гэта яшчэ нічога! – засмеялась младшая, цепляясь за Маруську. – У апошні раз, калі мы ехалі па журавіны, ён так звар’яцеў, што ўлупіўся ў лісінаю нару! Там такі вархал стаяў!

Сани подпрыгнули на кочке, и Маруська едва не вылетела. Она вцепилась в борт мёртвой хваткой, думая лишь о том, что путешествие в электричке было куда безопаснее. Кабанос, между тем, видимо, решил, что едут слишком скучно, и внезапно сделал вираж вокруг старой сосны. Сани накренились, заскрежетали по снегу, и из-под полозьев во все стороны полетели комья снега и прошлогодние шишки.

– Трымайцеся, красунькі! – орала старшая сестра, радостно взмахивая своим мокрым рукавом. – Хутчэй!

Маруська, бледная как полотно, уже пожалела, что не осталась в городе с Маркизой. Она закрыла глаза и только молилась болотным богам, чтобы это безумное путешествие поскорее закончилось.

Когда сани наконец резко затормозили у самого края бескрайней, туманной трясины, Маруська вылезла, пошатываясь. Ноги её подкашивались.

– Ну што, успомніла дарогу? – ехидно спросила старшая кикимора, поправляя свои растрёпанные космы.

Маруська только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она посмотрела на Кабаноса. Тот, удовлетворённо хрюкнув, принялся выкапывать из-под снега коренья, как ни в чём не бывало.

«Нет, – твёрдо решила про себя Маруська, глядя на спины удаляющихся сестёр. – После всех этих дел я обязательно найду ту самую липу на Тенистой. Хоть на велосипеде, хоть пешком. Потому что с такими родственничками и врагов не надо».

Маруська, отдышавшись после лихой кабаньей гонки, посмотрела вслед сестрам, лихо скачущим по точкам, потом – на розовые сани. «Нет уж, – мысленно фыркнула она, – на своих двоих дошкандыбаю в следующий раз!»

Она присела на корточки у самой кромки трясины и принялась стаскивать валенки. Те, отсыревшие и разбухшие, неохотно поддавались, словно не желая отпускать свою хозяйку в родную стихию. Наконец, с обеих ног с глухим чмоком слетели грязные колобки валяной шерсти. Маруська выпрямилась, сунула валенки за пояс, стянула с головы платок и, сделав глубокий вдох полной грудью, ступила босой сучковатой лапкой в болотную жижу.

Тёплая, почти парная жижа обняла её ступни, залезая в каждую трещинку на иссохшей коже, омывая дорожную усталость. Маруська шлёпала по топи, оставляя за собой цепочку пузырей, и с каждым шагом к ней возвращались силы, а в памяти всплывали забытые тропки. Она шла, не глядя под ноги, ведомая чутьём, как лосось идёт на нерест. Обходила зыбуны, с лёгкостью перепрыгивала с кочки на кочку.

Наконец, в клубящемся над водой тумане, показался большой, поросший багряным мхом кочкарник, испещрённый тёмными входами. У самого крупного из них, обрамлённого толстыми корнями, словно занавесками, Маруська остановилась. Отсюда, из глубины, тянуло запахом сушёных трав, старой влажной земли и слабым, едва уловимым ароматом печёной репы. Маруська на мгновение замерла, сжимая в лапке корзинку. Потом, откинув моховую штору, скользнула внутрь.

В норе было тесно, но уютно. В углу тлела лучинка, отбрасывая дрожащие тени на стены, сплетённые из корней и глины. И в самом дальнем углу, на ложе из сухого мха, под грубой домотканой постилкой лежала та, кого все звали просто Бабушкой.