Текст книги "С Новым годом! (сборник) (СИ)"

Автор книги: Ирина Валерина

Соавторы: Юлия Зубарева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Ветрам, чтобы не сидели без дела, стали поручать разные задания: то курьерами между этажами, то перевозить начальство по срочным делам на дальние облака. И не важно, что не в их сезон – хватают тех, у кого скоростей побольше, а потом закрывают дела отписками «по служебной необходимости».

Отдел вечной мерзлоты и снеговых шапок по ошибке поместили на один этаж с экваториальным климатом. Ну, случается – слегка перепутали при расселении. Занятость-то большая! Одних совещаний на этаж столько, что стулья не успевают перетаскивать из кабинетов в переговорные. Одни сидят, парятся в шубах, перекладывают бумажки варежками неповоротливыми, а другим, экваториальным, вдруг снег в Сахаре на стол упадёт – ну не выкидывать же? Приходится писать служебную записку о несанкционированном перемещении осадков. Кто там разберет этих аборигенов, может кто и мечтал снеговика настоящего слепить посреди пустыни.

Отдел обработки первичной корреспонденции замучился с бумажной волокитой и коллегиально решил перевести всё в электронный формат. Удобно получается! Машинисткам провели связь через радужные спутники, надели на головы гарнитуры hands-free – сиди, пересылай письма с прошениями. А если непонятно, для кого письмо, – ставь всех в копию: авось, на том конце, разберутся. Вот и получается, что просьба бабушки Марии из Вологды о солнце для сушки грибов уходит одновременно в отдел града, отдел ураганов и отдел полярных сияний.

Феи плодородия, те самые, что прежде летали над полями и шептали колосьям ласковые слова, теперь приставлены к общей кухне. «Нечего, – говорят им, – за летними месяцами ходить да строить глазки. Пора всех кормить, чтобы жалоб от земных аграриев поменьше было».

И правда: у людей нынче теплиц понаставлено – им урожай нужен круглый год. Август и так отъелся так, что ремень на брюках трещит, а всё равно требует свежих яблок – непременно без очереди, «по блату»!

А феи стоят у плит, помешивают в котлах варево из солнечных лучей и дождевых капель и вздыхают. Куда лучше было в прежние времена, когда можно было просто летать над землёй и дарить росткам волшебную пыльцу!

Неудивительно, что лучшие из них начали увольняться. Начальница отдела плодородия и вовсе пропала – и никто не знает, где она. Ветры уже перевернули все дольние миры сверху донизу, но так и не отыскали, только премии лишились всем составом. Хоть бы рог изобилия кому оставила – так нет: вредная баба унесла его с собой на землю. Поди узнай, не от него ли мандарины фурами туда-сюда под Новый год возят?

А с месяцами и вовсе отдельная история вышла. После реформы они не то чтобы саботировали работу – просто перестали в ней узнавать себя. Ведь раньше каждый знал своё место и дело: Январь – удалой, морозный, в инее с ног до головы; Июнь – томный, медовый, соловьиными ночами сладко измученный, в венке из полевых цветов. А теперь все они стали «специалистами по сезонному планированию», универсальными солдатами Универсума, и должны были согласовывать каждый чих с начальством.

Декабрь, тот ещё хитрец, взял и ушёл в запой с самого начала реформы. Больничные себе выписывает и в ус не дует. Заперся в своей резиденции, украшенной сосульками, и на полном серьёзе утверждает, что «настраивается на рабочий лад» – а сам при этом попивает горячий глинтвейн с корицей и разговаривает с вороном Карлом о тщетности бытия. Никто не решается его тревожить – всё-таки статус. Как без Декабря новый сезон открывать, часы заводить, да новые планы строить? Никак. Вот и терпят уже какой год своеволие. То Ноябрь лямку тянет из последних сил, то Март мокрым снегом поделится. Этому молодому и раннему отдыха не надо, ему работу давай. Везде успевает.

Февраль, вечный затворник, и вовсе перестал появляться на совещаниях. Говорит, у него «сезонная депрессия» и «метели надо постоянно контролировать – не до ваших плановых отчётов». А на деле он просто устроил в своих покоях библиотеку и читает старые свитки с прогнозами – ностальгирует. Надысь оттепель устроил, как расчувствовался. Половодье на два месяца раньше началось, капелью звенел, которую у Апреля одолжил на пару дней. Потом, правда, заморозил все к Елохимовой бабушке.

Апрель вечно где‑то пропадает. То он «проверяет, как тает снег», то «контролирует рост подснежников». А сам, между прочим, устроился с комфортом где‑то над Италией – дремлет в лучах солнца, лишь изредка отписываясь коллегам деловыми сообщениями вроде: «В работе, не беспокоить. Провожу мониторинг атмосферного фронта». Впрочем, этого давно никто и не замечает.

Марту даже в радость постоять за братца у штурвала ещё пару‑тройку недель. Молодой, амбициозный, ещё не обременённый старческой усталостью, он трудится за всех. И метели Февраля додует, если нужно, и проталины для Апреля приготовит, и даже внеурочные денечки за братца Мая отстоит – тот, знаете ли, вечно просится в отпуск, собрался на моря к праздникам.

Март не умеет отказывать. Вот подходит к нему Июнь:

– Братец, ты уж подсоби, а? Мне тут фестиваль клубничный под угрозой срыва – дождика не хватает!

Март кивает, хватает папку с осадками и бежит организовывать внеплановый полив. В итоге он перегружен как намокший сугроб на самом краешке крыши – глаза, будто две грозовые тучи, характер не сахар – но молчит. Боится, что и его сочтут «неэффективным». Шутка ли – он самый молодой среди братьев.

Так и выходит, что в Небесной канцелярии – шум, гам, бланки, отчёты, а погода на Земле бодренько катится под откос. И виноватых нет: хотели‑то как лучше.

Вахтёр Елохим Демиургович, обитающий на чердаке этих хрустальных чертогов, уже и из своей приёмной не выходит. «Пусть творят чего хотят», – машет он рукой. Лишь на Новый год спускается на первый этаж – завести часы, чтобы время хоть как‑то шло в этой небесной свистопляске. Постоит на ступеньках, посмотрит вниз, как новый год зажигает огоньки по всей планете, махнёт рукой – и, может быть, даст ещё один шанс всё исправить в следующем году. Авось справятся сами.

Чудо для девочки Веры

Вера не чувствовала себя уставшей – скорее загнанной. Раздражённой, невыспавшейся, с ноющей болью где‑то на границе сознания – будто в её черепной коробке поселился злой гном с мини-отбойным молотком. Ну, может, самую капельку уставшей – но не более. В общем, врала она сама себе, конечно: уже неделю как перешла рубикон усталости и теперь просто двигалась по инерции, будто заведённая кукла-марионетка с потухшими глазами.

Вчера, забирая Кольку из садика, она забыла в раздевалке свой телефон. Пропажу обнаружила лишь выйдя из автобуса, на остановке – когда до дома оставалось минут десять ходьбы. И вот тогда, волоча тяжёлые санки с сыном (который внезапно стал весить как мешок с картошкой) и двумя сумками с продуктами (где яблоки упрямо пытались выкатиться на свободу), Вера поняла: превозмогать и двигаться вперёд, несмотря ни на что, – сложно даже для неё, женщины, способной одновременно писать отчёт и отдирать жвачку от куртки ребёнка. А ведь на носу Новый год…

На работе был не просто традиционный предновогодний аврал – завал там был. Годовые отчёты, защита бюджета и никогда не планируемый, но непременно случающийся больничный кого-то из коллег – обычно того, кто хоть что-то понимал в Excel. Ещё и няня Колькина заболела, и теперь забирать сына из садика приходилось самой, изощряясь первоэдемской змеей между графиками и дедлайнами. Кто вообще придумал отпускать детей раньше шести часов с охраняемой территории? Наверное, тот же, кто решил, что рабочий день должен заканчиваться в шесть.

Эту неделю Вера брала работу домой, вставала с «ночными петухами» (которые в её случае кукарекали в виде будильника в пять утра), ехала на другой конец города, сдавала ворчащей воспитательнице сына – и выслушивала нотации, что так рано ребёнка приводить не стоит, он «не успевает настроиться на игровой лад». Вере хотелось спросить, на какой лад должна настроиться она, мать-одиночка с ипотекой, но сил не было даже на это.

Вера отчаянно нуждалась в чуде. Хоть в каком‑нибудь завалящем – таком, мимо которого остальные занятые люди пройдут и не заметят. А ей – позарез надо было, как глоток кофе после бессонной ночи.

Службы заказных Дедов Морозов Вера нашла во вездесущем интернете поздно вечером, между планом продаж и стиркой. Надо было реабилитироваться как‑то перед Колькой. В эту субботу утренник был в детском саду: все родители пришли деток поддержать, одна только мать‑ехидна явилась к шапочному разбору, когда от хороводов остались лишь осыпавшиеся блёстки на полу.

Хорошо, хоть Кольке ждать не пришлось. Мальчик был серьёзный не по годам, всё понимал и старался мамочку отвлечь от постоянных звонков про несданный отчёт и горящие сроки – видимо, уже в пять лет усвоив, что слово «дедлайн» куда страшнее Бабы-Яги.

– А Катька им как размахнётся, и бдзынь упал! Мама, давай найдём бдзынь, он потерялся! – тараторил Колька, размахивая руками так, что сдвигал шапку на затылок.

Вера кивала невпопад, держа у уха телефон, время от времени вставляя «угу» и думая, что надо бы походить к логопеду. В Колькином исполнении «бдзынь» превращалось в загадочное «быыыынь», а звуки «р», «л», «д» и ещё добрая половина алфавита мальчиком принципиально игнорировались.

– Хорошо, конечно. Давай дома поищем. Тебе Дед Мороз такое лего обещал привезти под ёлочку – из него можно будет собрать что захочешь, – попыталась переключиться Вера, сама не веря, что найдёт силы собрать даже простейший домик.

– Это не настоящий Дед Мороз был, это тётя из соседней группы – у неё туфли были вместо валенок! – насупился догадливый Колька, безжалостно вскрывая детсадовский новогодний обман.

Вера в очередной раз мысленно влепила себе по лбу. Заказ! Найти‑то нашла, а подтвердить забыла! Сейчас каждый, кто хоть как‑то похож на Мороз Ивановича, на вес золота, а она со своими отчётами…

Оборвав разговор на полуслове, Вера судорожно перехватила телефон, пытаясь вспомнить, на каком сайте оставляла заявку – том самом, что обещал «настоящее новогоднее волшебство без подвоха». Пока они ехали домой, её бросало в холод при одной мысли, что и это дело она профукала. Ей нужен дед Мороз! Таких искренних, отчаянных молитв Небесная канцелярия, наверное, давно не слышала.

И случилось необъяснимое. В пасмурном сером небе, словно отвечая на её мольбу, на секунду проглянуло солнышко. Заблестели, зазвенели неслышной трелью сосульки под крышей, разбежались солнечными зайчиками блики на окнах. И ровно в этот миг телефон Веры тихо плимкнул – так, как он никогда не пищал раньше, – и на экране всплыло сообщение: её заказ подтверждён.

– Бдзыыыынь! Это он, мама! – завопил Колька, хохоча и морща курносый нос, словно почувствовав волшебство раньше взрослых.

Вера сама рассмеялась – непонятно чему. Может, где-то там, в высших инстанциях, её всё-таки услышали? Не такая она и пропащая мать. Дед Мороз будет.

Ёлку собирали вдвоём. Вера предусмотрительно выключила телефон, который давно не сообщал хороших новостей, а только жужжал, орал, угрожал и требовал её на работу сию же секунду. Она даже удовольствие какое‑то, тёмное и детское, получила, нажав на кнопку питания своего электронного мучителя. У неё сегодня выходной – и даже завтра. И всё это время – только для её чудесного ребёнка, который уже неделю видит мать исключительно перед сном, да и то загнанной и уставшей.

Пусть она плохой и бестолковый сотрудник, зато с ёлкой разобралась с первого раза и нигде не ошиблась. Старые бабушкины игрушки с удовольствием потеснились, принимая в компанию новые блестящие шарики. Кольке доверили вешать их самостоятельно – он старательно тянулся, выбирал, где лучше разместить, а потом долго любовался, запрокинув голову.

Сын без умолку рассказывал про какого‑то волшебного «быыыня», который, оказывается, совсем не потерялся – просто улетел, как птичка, на свободу. Вера слушала вполуха и улыбалась: Колька так воодушевлённо размахивал руками, так искренне верил в свою сказку, что она бы сама этого Бдзыня на свободу выпустила, если б только понимала, кто это и где его искать.

Разочарование из‑за тётеньки, переодевшейся фальшивым Дедом Морозом, было забыто. Вера смотрела на сияющего от радости сына и чувствовала, как внутри разливается то самое предвкушение праздника, пахнущее мандаринами и обещанием чуда. Оно единственное было дороже любых отчётов, звонков и невыполненных задач.

– Мам, а Дед Мороз точно придёт? – спросил Колька, прижимая к груди игрушку – маленького ватного снеговика, которого Вера купила ему накануне в порыве «материнского долга», а теперь он вдруг стал самым важным существом в доме.

– Точно, – кивнула Вера, и в этот момент сама почти поверила в чудо. Где-то высоко, за свинцовыми тучами, наверняка уже запрягали оленей. – Он уже в пути.

Поправила гирлянду, проверила, чтобы все лампочки горели (втайне плюнула через левое плечо, когда одна мигнула и погасла, но потом сама же зажглась вновь), и оглядела результат. Ёлка получилась такой, как и было нужно: не идеально‑глянцевой, как в модных журналах, а тёплой, домашней, с историей. Стеклянные шары с чуть потускневшей росписью нежно прижимались к самодельным Колькиным снежинкам, блестели новые игрушки, а ватный снеговик важно стоял на страже Нового года в самом низу, будто зная какую-то великую тайну.

– Ну что, красиво? – спросила Вера у сына, уже зная ответ.

– Красиво! – неожиданно четко воскликнул Колька и тут же добавил: – Езё звёздочку, и всё!

Они вдвоём дотянулись до верхушки, надели звезду – ту самую, что когда-то висела на ёлке у Вериной бабушки, – и ёлка засияла, тонким перезвоном подтверждая их слова.

– Вот теперь точно готово, – удовлетворенно сказала Вера, чувствуя, как с плеч свалилась тонна невидимых забот.

Колька кивнул, прижался к маме и прошептал тихонько:

– Я так Деда Мороза жду. Он настоящий придёт?

Вера обняла сына, вдохнула сладкий запах его волос, зажмурилась на секунду, позволив себе поверить в невозможное, и пообещала – скорее себе, чем Кольке, но очень-очень искренне:

– Конечно, настоящий, какой же ещё? Он уже выехал. И знаешь, я слышала, у него в этот раз особенно много волшебства для тех, кто в него верит.

Самый главный бенефис

Большая светлая комната в сталинском доме была заставлена всяким хламом, что так присуще стариковским квартирам, где каждая вещь помнит если не царя Гороха, то уж Брежнева – точно. Футляр от саксофона, из которого торчали магические палочки престидижитатора, соседствовал со стопкой потрёпанных журналов «Огонёк», а фарфоровая статуэтка балерины с отбитой рукой ютилась рядом с банкой маринованных огурцов, презентованной сердобольной соседкой. Обломки прожитой жизни, прибитые к последнему берегу, дрейфовали вместе со своим хозяином по бытийному морю, и над всеми этими «остатками былой роскоши» витал сладковатый запах лекарств, старых книг и вчерашней гречневой каши.

Жулька, помесь таксы с кем-то невероятно пушистым и озорным, сидела около дивана и тихо, но настойчиво скулила. Звучало это как нечто среднее между требованием срочной прогулки и мольбой «на ручки». Лапки у бывшей цирковой собачки, когда-то мило танцевавшей в музыкальном номере, были, откровенно говоря, коротковаты, поэтому ей приходилось каждый раз просить своего дорогого хозяина поднять её повыше.

Бывший фокусник закрытого цирка, а ныне обычный пенсионер, лежал на диване и бездумно смотрел в потолок, где причудливая лепнина образовывала загадочные узоры. Он не обращал на скулёж никакого внимания, будто оглох после инсульта не только на одно ухо, но и на всю ту часть мира, что осталась за пределами его воспоминаний. Раз за разом он крутил в неловких, непослушных пальцах одну‑единственную, замусоленную карту – пиковую даму. Ронял её себе на грудь, на одеяло с выцветшими розами, и начинал всё сначала. Пальцы, когда-то такие ловкие и точные, что могли незаметно подменить монету или извлечь голубя из пустоты, теперь были просто обузой – деревянные, чужие палки. «Не бывать вам, Пал Палыч, больше волшебником, – с горечью думал он, глядя, как карта снова выскальзывает и падает. – Фокусы только в воспоминаниях и остались».

Собачка, видя, что тихий метод не работает, перешла к активным действиям. Она подпрыгнула, дотянулась мокрым носом до пижамной штанины и уставилась на хозяина с отчаянием дрессированного артиста, чьё число зрителей сократилось до одного-единственного, да и тот не смотрит.

– Да идём уже. Вот неугомонная, – вздохнул Пал Палыч, с трудом отрывая спину от подушки и опуская ноги на пол. Колени, предатели, заныли тут же.

Жулька досталась ему по наследству от старого приятеля – клоуна Семёна, который ушёл на пенсию раньше и, уезжая к дочери в тёплые края, сказал: «Она без цирка жить не может. А ты – тем более». Собачка и сама была отнюдь не молода, седая морда выдавала её почтенный возраст. Но, в отличие от бывшего фокусника, свои цирковые приёмчики не забыла. Каждый день, сев на задние лапки и комично сложив передние на груди, она требовала, чтобы хозяин пустил её за расстроенное пианино «Беларусь», стоявшее в углу.

Там, вдвоём с Жулькой на коленях, он только и чувствовал, что ещё жив. Тёплый, дышащий комочек, прижавшийся к его больным рукам, был единственным доказательством, что мир за стенами комнаты всё ещё существует. Может, стоило им новую программу придумать? Не для бывших коллег по цеху, не для возможных зрителей, а для самих себя. Жулька и танцевать умела, стоя на задних лапках и забавно перебирая передними, и клавиши дребезжащего инструмента нажимала с гораздо большим пониманием дела, чем он сейчас. Пусть «Собачий вальс» у них выходил из рук вон плохо, больше напоминая похоронный марш для расстроенного пианино, но это, скорее, Пал Палыч был виноват. Видно, в детстве ему та самая медведица цирковая на ухо наступила всё‑таки, и не слегка, а со всего размаху.

Пока Жулька, виляя поредевшим перообразным хвостом, семенила к пианино, Пал Палыч медленно, как матрос по палубе во время качки, передвигался следом, держась за спинки стульев и края мебели. Дойдя, он опустился на стул с протёртым сиденьем, погладил собачку по голове, нащупав под шерстью пуговки позвонков, и осторожно коснулся пожелтевших, как зубы старого курильщика, клавиш.

Первые ноты прозвучали неуверенно, с лязгом и скрипом – будто сам инструмент удивлялся, что его ещё помнят. Но потом – будто по волшебству, тому самому, в которое Пал Палыч уже разучился верить, – в них проступила мелодия. Не идеальная, не гладкая, корявая, как его теперешние пальцы, но живая. И Жулька, подняв морду, тихо подвыла в такт, словно вспоминая давний запах сахарной ваты и аплодисментов.

Словно вторя ей, задребезжал городской телефон в прихожей – тот самый, дисковый, цвета слоновой кости, что пережил и Брежнева, и перестройку. Не мог старик никак заставить себя новый купить – мобильный. Звонить некому. Жил бобылём, да и помрёт – никто не вспомнит, разве что соцработница из собеса.

– Павлуша, это ты? Привет! Старый клоун, жив ещё? Еле дозвонилась.

На том конце, сквозь треск и помехи старой трубки, с ним говорила его молодость. Полиночка была самой красивой из воздушных гимнасток, которую видела арена цирка. Только она, одна‑единственная, имела право дразнить Павла «старым клоуном». Никому другому не спустил бы оскорбления.

– Полечка, алло! Поля, ты где? – защемило сердце, будто связь сейчас оборвётся, и родной, любимый до сих пор голос пропадёт, как пропали все знакомые из его телефонной книжки.

– Я тут, где ж мне ещё быть, – ясно, словно стояла рядом, на ухо сказала его гимнасточка. Будто и не было полвека расставания. – Я к тебе, Павлик, за помощью звоню. Не нашла больше никого из наших. Кто телефон сменил, а кто, похоже, этот свет на тот...

Пал Палыч невольно сжал трубку покрепче. В голове замелькали образы: шатёр цирка, запах опилок и канифоли, яркие костюмы, смех Полины, её лёгкая фигурка под куполом – словно птица, парящая в небе.

– Что случилось, Поля? Говори, помогу чем смогу, – голос дрогнул, но Павел тут же взял себя в руки.

– Моя внучка... Такая дурацкая просьба... Она совсем одна, понимаешь, я не могу приехать, на коляске далеко не уедешь, а у неё, кроме меня никого больше. – Полина запнулась, и Павел услышал, как она дышит в трубку. – Помнишь, ты обещал исполнить самое моё дурацкое желание на свете?

Пал Палыч молча слушал, а перед глазами вставала их молодость: рискованные трюки, ночные репетиции, совместные победы и поражения. Они были не просто коллегами – они были семьёй. Цирковой семьёй, где каждый готов был подставить плечо другому.

– Поля, – наконец произнёс он твёрдо. – Я всё для тебя сделаю. Говори, что нужно.

Жулька, почувствовав перемену в настроении хозяина, подошла ближе и ткнулась мордой в его тапочки. Пал Палыч машинально погладил лохматую голову, глядя в окно на мерцающие гирлянды в соседнем окне.

– Побудь для нее Дедом Морозом на денёк. Ей только и нужно подарок передать, что я заказала. Мне больше некого просить, Павлуш.

Они помолчали немного, слушая треск старой линии.

– Когда‑то мы творили чудеса на арене, сделай еще одно чудо для меня лично, – наконец проговорила его старая, несостоявшаяся любовь.

Пал Палыч откашлялся – почему-то перехватило горло:

– Конечно, сделаю, пара пустяков. Говори адрес.

Он положил трубку, но ещё долго сидел, глядя на телефон. В груди разгоралось давно забытое чувство, что он снова нужен.

– Ну что, Жулька, – сказал он, доставая потрёпанный альбом с фотографиями, где молодой фокусник в блестящем фраке ловил в воздухе улыбку гимнастки Полины. – Пора нам с тобой вспомнить, как делаются настоящие чудеса.

Собачка завиляла хвостом, а в комнате будто стало светлее. Огни цирка снова зажглись – теперь уже в его сердце.

А где-то в городе ждали настоящего Деда Мороза – значит, требовалось совершить маленькое чудо.

Пал Палыч шёл в гости. В старом альбоме он нашёл-таки знакомое лицо и телефон их молоденькой костюмерши – Танечки, которая когда-то умела превращать кусок бархата в королевскую мантию. Бывшая костюмерша жила не так далеко, чтобы трястись с собакой в общественном транспорте, но и не так близко, чтобы путь казался лёгкой прогулкой.

На площади, возвышаясь над домами, сияла новогодняя ель – та самая, главная городская красавица. Пал Палыч, гуляя с Жулькой, уже вторую неделю собирался туда дойти, но ноги не шли. Словно на чужой праздник незваным...

Но сейчас он без раздумий повернул к площади – ведь это была самая короткая дорога к дому Танечки.

Воздух будто звенел от радости. Пахло хвоей, блинами и сбитнем; на недавно открывшемся ледовом катке играла музыка из старых фильмов – и вдруг стало так хорошо, словно десяток лет словно сняло с плеч.

Пал Палыч остановился, чтобы потрогать еловую ветку – будто старому приятелю руку пожать. Иголки кололись о кожу, напоминая, что жизнь – она всё-таки острая, а не только гладкая и удобная. И тут за спиной он услышал заливистый детский смех. Это Жулька, бестия такая, не стала чинно стоять рядом, а принялась танцевать на поводке под знакомую музыку, собирая вокруг себя толпу зевак.

– Ещё! Ещё! – смеялись дети, а взрослые хлопали и доставали телефоны.

Пал Палыч сделал глубокий вдох, справляясь со внезапно нахлынувшим волнением. Он всегда волновался перед выступлением. На этой маленькой импровизированной арене, посреди заснеженной площади, для старого фокусника время словно повернуло вспять. Он больше не был немощным стариком – он снова был Пал Палычем, Волшебником Павлом, чьи руки творили чудеса.

За спиной сияла гирляндами волшебная ель, а худой, как жердь, угрюмый дед вдруг улыбнулся почтенной публике и широким, узнаваемым жестом смахнул с лысой головы фетровую шляпу.

– Жулька! Алле-ап! – скомандовал он, и в голосе его снова зазвенели медяки былых оваций.

Счастливая всеобщим вниманием собачка прыгала через выставленную ногу, крутилась волчком, стоя на задних лапках, танцевала, делала змейку между ног зрителей и даже, разбежавшись, запрыгнула прямо на руки хозяину – то, чего давно уже не делала.

Им аплодировали, совали в руки мандарины и леденцы на палочке, даже пытались предложить деньги, но Пал Палыч не взял, конечно. Вернувшаяся на минутку молодость стоила гораздо дороже всех денег мира. Это был тот самый гонорар, что нельзя положить в банк, но можно сохранить в сердце.

Пал Палыч поклонился с достоинством, обернулся к ели и снова протянул руку – теперь уже как равный к равному. Такого конферансье он бы и в былые годы себе только пожелать мог. Смолистая лапа легла в ладонь, как живая. Ярким всполохом моргнула гирлянда, и будто тёплый ветерок скользнул в рукав, согревая больную руку. Пал Палыч почувствовал прилив сил. Теперь у них точно всё получится.

– Пойдём, Жулька, – тихо сказал он, водружая шляпу на место. – Татьяна, поди, заждалась. Нас ждёт новая роль.

И они пошли дальше – уже не просто старик с собакой, а артисты, несущие в себе крупицу того самого новогоднего волшебства, что витало в морозном воздухе.

Бывшая костюмерша закрытого тридцать лет назад цирка раздобрела, обзавелась морщинками и совсем не была похожа на ту весёлую хохотушку Танечку, что шила ему костюмы и прекрасные кружевные жабо. Разве что улыбка осталась прежней, озорной и тёплой.

Со шкафа в прихожей на незнакомых гостей взирал с поистине царским достойством совершенно лысый кот в полосатом жилете. Слезать его величество не собиралось, презрительно щурясь на Жульку, – видно, собак это высшее существо не сильно жаловало.

– Пал Палыч, родненький! Я уже и не думала вас увидеть! Проходите, раздевайтесь. Я только к соседу забегу на минутку. Потом вас с Иван Никанорычем познакомлю.

После недолгого отсутствия Татьяна обмеряла будущего Деда Мороза и его хвостатую Снегурочку. Куда же без Жульки? Собачка, почуяв всеобщее внимание, важно уселась на коврик, будто и не она только что пыталась заигрывать с надменным котом.

Поболтать бывшая костюмерша была горазда. Сначала перебрала всех бывших знакомых с цирка, потом долго и с чувством рассказывала историю Ивана Никаноровича, что чуть было не слёг в прошлом году, а потом как поднялся, что она и нарадоваться не может. Услышав в ответ грустную историю про Полинину внучку, сначала сама вызвалась быть Снегурочкой. Но, оглядев себя, расхохоталась:

– На меня столько ткани уйдёт – неделю шить придётся. Ты её потом лучше в гости ко мне приводи. К бабушке Полинке, глядишь, съездим как-нибудь. Ты ж со мной? Помню я ваш роман. Весь цирк гудел, когда она с этим докторишкой после травмы своей связалась. Ну да ладно, кто старое помянет...

Она вдруг поняла, что сболтнула лишнего. Вот надо было ей, балаболке, старую рану бередить.

Красной ткани на праздничный халат не хватало, ну хоть верти, крути кусок, а рукава другого цвета делать придется. Жульке – той хорошо. Здесь обрезок, там кружавчик и готов наряд, а вот Пал Палыч ростом почти в дверной проём, поди на такого найди материал. Тут рулон нужен будет.

Видя, что старый фокусник мрачнеет с каждой неудачной примеркой, Татьяна было хотела предложить шторы свои пустить в дело. Ну и что, что розовые, зато много… Но тут из рукава рубашки фокусника что-то блеснуло ей прямо в глаза, и она замерла, осенённая внезапной идеей.

– Точно! У Витьки Карпова тулуп должен быть! Он мужик не жадный, даст на денёк. Авось не уехал на свою рыбалку. Айн момент!

Взмахнула рукавами домашнего халата и будто девочка поскакала вниз на восьмой этаж. Возвращалась как маленький, упитанный ослик, гружённый баулами.

Вот теперь Дед Мороз у них получился поистине шикарный! Большой армейский тулуп с белоснежным мехом покрыли роскошным длинным красным жилетом и подвязали поясом с золотым шитьём. Витька даже отдал свою валенки, шапку-колпак и варежки на меху. Сказал, что без тулупа этот комплект ему всё равно не пригодится, а тут – полный ажур. Было жарковато в таком обмундировании, но что не сделаешь ради любви к искусству!

Пал Палыч посмотрел на себя в зеркало и не узнал. Вместо старого, согбенного старика на него глядел настоящий Дед Мороз – могучий, с добрыми глазами и такой осанкой, будто он только что сошёл с новогодней открытки. Даже Жулька, облачённая в белоснежный комбинезончик с серебристыми пайетками (у кота, похоже, стараниями Татьяны был весьма обширный гардероб), смотрела на него с новым уважением. Казалось, вот-вот, и в комнате запорхает снег, а в углу вырастет настоящая ёлка. Чудо начиналось.

Однако с бородой вышла заминка. Пал Палыч, как истинный фокусник, всегда брил подбородок до синевы, считая растительность на лице дурным тоном. А все мочалки и ватные бороды, которые Татьяна ему настойчиво предлагала, он с негодованием отвергал одну за другой – то колются, то пахнут нафталином, то вовсе напоминают спутанную овечью шерсть.

– Ну что тут поделать? Куда такого Деда Мороза с голым, как бильярдный шар, лицом пускать – курам на смех! – вздыхала Татьяна, перебирая содержимое своего костюмерного сундука.

И тут её в очередной раз осенило.

– Эх, сгорел сарай, гори и хата! Если от этого подарка откажетесь, век с вами разговаривать не буду. Думала самой красивой весной ходить на районе, да, видно, не судьба на голове моей кудрям быть!

С этими словами Татьяна вытащила из прикроватной тумбочки красивую коробку, а из неё – белоснежный кучерявый парик невиданной красоты.

– Вот! Чуток подстрижём – и будет вам настоящая дедморозовая бородища!

Борода и правда легла как живая – пышная, волнистая, с серебряными прядями. Правда, пришлось поработать ножницами, но, как говорится, снявши голову по волосам кто плакать будет? Теперь хоть в Великий Устюг отправляй этого Волшебного Деда – никто не отличит. Настоящий Дед Мороз!

Пал Палыч крутился перед зеркалом, хлопал варежками по бокам, гулко произносил «хо‑хо» и был доволен сверх всякой меры. Танюшка и раньше была знатной волшебницей, а тут и вовсе сама себя превзошла. Навела такую красоту, что в зеркале будто и не отставной фокусник отражался, а кто‑то иной – облеченный властью дарить подарки и радовать людей.

С посохом он разобрался сам. В уборной нашёл палку от старой швабры и дрожащими пальцами начал обматывать её фольгой, пока Татьяна прошивала последние швы на его красном жилете. И знаете, что он заметил? Раньше пальцы от такой работы давно уже скрипели бы, как несмазанные шестерёнки, а тут будто даже искра какая‑то проскальзывала. Гнулись его суставчики, как волшебным маслом смазанные. Фольга ложилась причудливыми снежными узорами, а посох словно светиться начал изнутри тёплым, новогодним светом.