Текст книги "Наваждение"

Автор книги: Ирина Островецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

У ИСТОКОВ «НОВОГО ВРЕМЕНИ»

Дни летели один за другим, не давая Косте расслабиться. Швы уже давно сняли, всё лицо измазали зелёнкой, рана заживала и мучительно чесалась, а его никак не отпускали домой. Это слово будоражило и воспринималось, как награда «Нового Времени» за все страдания, которые Косте пришлось перенести за всю его такую короткую жизнь.

«Домой»… Это слово неожиданно крепким узлом привязывало его к Мирону Львовичу. Он и подумать не мог, что всего за неделю так круто изменится его жизнь под действием «нового времени». Нет, он не мог осознать, почему всё случилось именно так, а не иначе, и в такой короткий срок. Да, он согласился, и поставил своб неловкую закорючку на каком-то важном документе, напечатанном на большом исписанном машинописным текстом листе. Он не стал вчитываться в каждое слово, и в одно мгновение, одним росчерком пера, стал не бездомным бродягой, а Сыном. Он отныне стал не Костей Иволгиным, а Константином Мироновичем Шапиро. Фамилия Иволгин улетела в прошлое, даже не оставив сожалений о себе. Вот и настало долгожданное «Новое время», в котором уже обозначились свои правила и свои распорядки…

Новое имя немного будоражило сознание, но Костя постарался сдерживать эмоции, и у него это получилось! У него появился уже не мифический дом, мимо которого он много раз проходил, когда заглядывал в гости к Мише. Несколько раз он даже заходил в гости к Саше в этот старый, полуразрушенный дом, но никогда в его голову даже не закрадывалась мысль о том, что он, Костя, когда-нибудь сам поселится в этом таком старом, требовавшем срочного ремонта, доме Корсаковых.

Мирон Львович не вписывался в его понятие о доме, о семье, об отце, воспоминания о котором всякий раз бередили душу. Маленький Костя запомнил отца лежащим в луже ранним утром той весны, с которой всё и началось. Отец лежал в луже без единого дыхания, без брани и махания руками. Своим страшным видом он напугал мальчишку. Костя старался не думать о прошлом и о будущем хоть сейчас, в изоляторе детского дома. Здесь ещё сохранялись остатки того, старого времени, о котором и думать не хотелось, но вспоминалось без конца.

Костя не понимал, почему именно Мирону Львовичу пришла в голову идея с усыновлением такого мальчика, как он, но, само, сознание того, что ему доверяли, его усыновили, его стремились приласкать, согревало душу таким жарким теплом, которое он испытывал только в раннем детстве в объятиях бабушки.

Экзамены давно прошли, но Костю никто не трогал, не тревожил, не будоражил. В табеле оценки и так стояли. Будто, и не надо было сдавать сложный экзамен по математике, и историю не надо было повторять, зазубривая наизусть даты важных для истории событий, и другие предметы готовить, тоже, было уже не нужно. Здесь, в изоляторе, тишина и покой не нарушались волнительными моментами той, прошлой, жизни, к которой привык Костя. Здесь властвовала Татьяна Ивановна, которая даже не подозревала, что умеет останавливать время и является хранительницей покоя. Она и в мыслях не держала, что именно в стенах изолятора и рождается «Новое Время». Она не допускала нарушения режима и правил жизни в изоляторе и, тем самым, отгоняла все неприятности в «прошлое время», давая возможность «Новому Времени» расти и крепнуть в белых палатах белого царства.

Июнь будоражил кровь. Хотелось убежать на волю, в степь, упасть спиной на сочные травы, раскинув руки в стороны, и долго всматриваться в синее небо, наблюдать за облаками, но покинуть изолятор, пока не представлялось возможным. Рана на лбу не так хорошо заживала. Пришлось после снятия швов ещё какое-то время провести в этой белой тишине. Надо было окончить курс лечения, который приписала заботливая Татьяна Ивановна.

Ему давно разрешили принимать гостей, и каждый день был полон смеха и радости. Новости слетались, как голуби на раскрошенный хлеб. Он уже знал, что Славик Шершнёв, Гарик, и другие ребята из детского дома были отправлены в училище, как абитуриенты. Им дали места в общежитии, и вручили каждому подъёмную, не малую, по его понятиям, сумму денег. Об этом позаботились директриса детского дома и председатель поселкового совета. Многие из тех, кто остался доучиваться в школе, разъехались по лагерям. В посёлке стало скучно и неуютно.

Соню оставили в детском доме до начала нового учебного года. У девочки давно объявилась мать, она и договорилась с директрисой о дальнейшей судьбе дочери. Соня продолжала жить в детском доме до начала нового учебного года. Осенью девочка должна была переехать к матери в город, и оттуда приезжать на занятия в школу. Но на такое длительное время они пока не просматривали своё будущее. Соня почти каждый день навещала Костю иногда вместе с Мишей, иногда с подругами, которые остались на лето в посёлке.

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР. ССОРА

В то последнее утро «прошлого времени» Костя заканчивал принимать последнюю физеотерапевтическую процедуру, когда в физкабинет изолятора зашла Татьяна Ивановна. Сегодня он собирался отправиться «Домой» вместе с Мироном Львовичем, который должен был скоро заехать за ним в изолятор. Костя волновался, но старался ни словом, ни жестом не выказывать своих переживаний даже Татьяне Ивановне.

– К тебе там пришли Соня с Таней. Так, они на крыльце остались. Я их внутрь не впустила. Ты молчи, принимай процедуру и слушай, что я тебе скажу, а ты поступай, как знаешь… Это – моё личное мнение, и ты сам должен решать, прислушаться к нему, или нет… Так, вот… Не нравится мне твоя Соня. Слишком уж она не настоящая. Не верю я ей. В общем, девочки ждут тебя на крыльце, понял? – Тихо сказала врачиха, и вышла из кабинета, а Костя, закончив процедуру, и сложив в лоток все медицинские принадлежности, вышел из кабинета и направился к выходу из изолятора. Он пока не задумывался о словах Татьяны Ивановны, и решил подшутить и напугать девочек своим внезапным появлением.

Соня с Таней о чём-то спорили. Спор был жаркий. Уступать друг другу девочки не желали. Каждая отстаивала свою точку зрения.

– Соня, ты не права. Нельзя так с Костей поступать. Он должен знать, что ты… Он же любит тебя…

– Не твоё это дело, его любовь. Одной любовью сыта не будешь. Надо ещё и денежки откуда-то добывать, поняла?! А Костю я не бросаю, и тоже его люблю. Я с тобой поделилась своим счастьем, а ты!.. Если разболтаешь, смотри. Будет с тобой, как с той малолеткой!..

– Знаешь, ты не грозись, не королева. Корону королевскую и лопатой сбить можно, а пачкают все одинаково в сральнике. Я смолчала, когда с Варей несчастье произошло, но сейчас молчать не стану, и всё ему расскажу. Костя не виноват, что ты влюбилась в другого!..

– Таня, ну, при чём здесь любовь?! Тот чмырь мне денежки даёт на конфетки и ленточки, так ты завидуешь? Мороженое за его денежки покупали, помнишь, ты спрашивала, откуда у меня богатство? Найди и себе такого дурачка старенького! А Варьке так и надо! Я с пацанами не зря договаривалась. И, заметь, заплатила по счёту!

– Дура, ты, Сонька, фуфлыжница! Заплатила она! Убийство поцелуями не замажешь, а мильтон про убийство говорил, если помнишь!

– Забыла уже. Давно это было!.. – небрежно махнула рукой Соня.

Того, что услышал Костя из короткого диалога девочек, оказалось вполне достаточно, чтобы перевернуть все устои в душе. Он выскочил на крыльцо и подскочил к Соне с перекошенным от злости лицом. Перемазанное зелёнкой, лицо парня было ужасным…

– Так, это – ты, сука, Варю избила, или кто?! – взбешённо взревел он, схватив не ожидавшую нападения Соню за грудки. Всё остальное, подслушанное на крыльце, он выпустил из внимания. Не ко времени были её откровения. Его не интересовало, кто и за что даёт Соне деньги. Только её слова о Варе взорвали сознание. – Я тебя здесь и похороню, вон, под той грушей закопаю, хочешь, ты, гадина?! Говори!

Никогда он не обращался со своей королевной подобным образом, но слова, которые он только, что подслушал, разрывали сознание, не давали возможности сделать полноценный вдох. Костя потерял контроль над своими действиями и в необъяснимой ярости продолжал злобно дёргать девочку за ворот её красивого нового платья.

До появления Кости, Соня сидела на перилах крыльца, и, от неожиданного толчка, повалилась на кафельный пол, больно ударившись локтем и коленом о перила. Она бы уже кричала, плакала и требовала жалости от Кости, если бы не была виноватой. Но в этот раз Соня молчала. Она побледнела до синевы на висках, терпела боль, и это было первым признаком того, что вина её в смерти Вареньки всё же имела место быть, хоть, и не доказана была до сих пор.

Свыкнувшись с болью, Соня вскинула глаза на Костю, и вздрогнула. Никогда ещё не видела она друга таким яростно непримиримым. Его лицо было перекошено злобой и ненавистью до такой степени, что стало неузнаваемым. Рубец напух, и казалось, что вот сейчас потоки крови из развернувшейся раны, хлынут на пол и затопят всё вокруг. Это была уже не детская ярость. Ещё совсем розовый шрам, через весь лоб, действительно посинел, ярко подчёркивая внутреннее состояние Кости. Соня впервые не на шутку испугалась, и вдруг поверила, что друг способен даже убить… Её убить?!.. За Варьку?!.. Интересно!.. Тани рядом уже не было, её как ветром сдуло при первых аккордах ссоры, и не у кого было просить помощи, защиты от озверевшего друга. Сейчас не перед кем было стараться выглядеть красивой…

– Котик, родненький, прости! – вдруг взмолилась она, осознавая свою беспомощность и беззащитность. – Я виновата, что не с тобой гуляла, пока ты болел! Но к тебе же эта жаба не пускала никого!

– Сама ты жаба! Ты мне не про гулянки рассказывай. Ты мне о Вареньке скажи. Ты?!

– Нет, не я, Котик, не я! Клянусь!..

Костя вспомнил рассказ Славика Шершнёва, и поморщился от непреодолимой брезгливости.

– Клянётся ещё она! Ты обещала плату за избиение Вареньки. Кому и сколько, колись, тварь! И чем платить собиралась?!

– Я… Ничего и никому… Костя, я не подсылала к ней никого, чтобы «тёмную» ей сделали!.. Чеснок в зуб, не посылала!..

– Чеснок говоришь?! А Таньке, ты, о чём борзо щебетала пять минут назад, грозилась, что с ней будет, как с Варенькой, забыла?!

– Это не про Варьку твою чаморошную я говорила, не про неё! Забыто уже всё, и мильтон больше не приходит, а ты никак переварить не можешь! Сам втюрился в неё по самые уши, и покоя никому от тебя нету!

– Покоя захотела, сука?! Не видать тебе покоя! За смерть отвечать перед Богом придётся. Мне ещё моя бабушка говорила, что за всё есть своя плата. И не тебе меня судить… Она была настоящей, а ты – как будто… Вали отсюда, пока грех на душу не взял, и никогда больше не попадайся мне на глаза!..

– Ха! В школе всё равно увидимся… Ты же тоже остался в девятом классе, между прочим!.. – Освобождаясь от цепких рук Кости, Соня встрепенулась и отскочила на безопасное расстояние от разъярённого её оплошностью друга.

– Ты – подлая дешёвка, ещё про школу мне расскажи! Давай, двигай костылями отсюда, убийца!

Соня уже собиралась сбежать с крыльца, но последние слова друга как плёткой стеганули и остановили её. Девушка застыла, словно кто-то пригвоздил её к верхней ступени крыльца. Растерянно моргая длинными ресницами, Соня в недоумении смотрела на Костю. С минуту оба молчали.

– Ты не можешь меня так называть, я не виновата в смерти твоей Варьки, я – не убийца! Она сама сдохла, и так ей и надо! – зло выкрикнула Соня, и, тяжело сбежав с крыльца, прихрамывая и больше не оборачиваясь, побрела дорожкой, залитой солнечным светом, прочь от Кости, к выходу из сада. Растерзанный кулёк с передачей валялся на полу крыльца, но Костя, даже не взглянув в его сторону, ушёл в палату. Внутренности дрожали в справедливом гневе, руки не могли удержать даже простыню, а мозг отказался воспринимать действительность. Он не мог осознать, что, только, что, слышал страшное признание Сони. Она с упоением рассказывала подруге о своих победах, а через пять минут, клялась Косте, что к смерти Вареньки не имеет никакого отношения… О какой плате она говорила, и кто ей даёт деньги на конфеты, и за какие такие услуги, так и осталось невыясненным. Костя пожалел, что не дослушал страшный спор до конца, терпения не хватило. Но, после той малости, которую услышал, он твёрдо решил выбросить Соню из головы. Навсегда. Забыть о «прошлом времени», обо всём забыть… Он не мог осознать, что это самое «прошлое время» ещё не раз острой занозой воткнётся в мозг. Оно обязательно напомнит о себе самым неожиданным образом, и в будущем Косте придётся не раз и не два принимать самые неожиданные, для себя, серьёзные решения, основываясь на уроках «Прошлого времени».

«ДОМОЙ»

На следующий день после ссоры с Соней, около двух часов дня, Мирон Львович пришёл за ним в изолятор. Принёс с собой большой пакет с одеждой, и попросил не торопиться. Костю уже окончательно выписали. Татьяна Ивановна ничего больше не могла придумать, чтобы задержать Костю в изоляторе, и они с Мироном Львовичем сегодня поедут «Домой» в свой новый, но такой старый, дом. С этого дня они должны были жить вместе в одном доме. Уживутся ли, поймут ли друг друга старый учитель и юный ученик? Никто из них пока не мог ответить на этот вопрос, но оба стремились к взаимопониманию.

Мирон Львович не придал должного значения волнению Кости. Старый учитель подумал, что некоторая нервозность состояние подростка напрямую связана с кардинальными переменами в их жизни, а Костя побоялся впустить учителя в свой внутренний мир, побоялся открыться, рассказать о Соне.

Новый дом, как и представлял Костя, оказался совсем старым, срочно требовавшим основательного, большого ремонта, строением из глины и кирпича вперемежку. До них в этом доме жила семья Саши Корсакова. Мать его работала в конторе колхоза секретарём, а отец ходил в море на торговом судне, и по полгода не видел берега. Семья собиралась перестроить старый дом, но случилось так, что мать Саши, тётя Тамара, тяжело заболела и, вскоре, умерла. Саша в том году заканчивал седьмой класс. После смерти матери, он жил в доме сам, и с нетерпением ждал возвращения отца из плавания. Нельзя сказать, что мальчишка не справлялся с работой по дому, но часто приходил к Косте в детский дом, и Костя водил его на скотный двор, чтобы друг немного подкрепился молоком и яйцами. Иногда сама Татьяна Ивановна приглашала Сашу в изолятор и кормила оставшимися обедами и ужинами, а потом заворачивала еду в пакеты и отправляла домой.

Отец вернулся поздней осенью, и в море больше не пошёл. Стал работать конюхом в совхозе. Приглядел себе одинокую женщину, жившую на соседней улице. Недолго думая, женился, и, вместе с Сашей, переехал в дом своей новой жены. Дом на самом берегу моря, в котором не так давно жила семья Корсаковых, остался без хозяев, и пустовал почти год, постепенно разрушаясь под штормовыми ветрами. За ненадобностью, отец Саши дом продал по завышенной цене учителю математики из местной школы, и забыл о нём, как о страшном сне, а Мирон Львович торговаться не стал.

В доме разрушенным оказалось всё, на что бы ни упал случайный взгляд новых жильцов. Начиная от калитки во дворе, просто так прислонённой к косяку забора, до маленького сарайчика для курей, пристроенного к дому. Деньги у Мирона водились в избытке, и он не побоялся купить эту рухлядь, заведомо зная о предстоящем ремонте, зато теперь у него была настоящая прописка, и это радовало одинокого мужчину. Сюда он мог привести своего приёмного сына и сказать:

– Вот, сынок, это наш дом. Теперь мы жить здесь будем вдвоём.

Нет, теперь уж точно он стал не одинок. По документам, за которые он отвалил не одну крупную взятку, у Мирона появился сын, и от Мирона, и только от него, зависит, уживутся ли они в своём новом-старом доме, или нет. Спустя год и Костя получит паспорт, и у мальчика тоже будет настоящая прописка в настоящем доме. Пускай, дом, пока, разрушен. Они вдвоём с сыном отремонтируют его и заживут счастливо. Не будет мальчишка перекати-полем слоняться по общежитиям, как другие его сверстники, не известно, какого роду, какого племени. У них с Костей появилось настоящее жильё, хоть это и руины былого чужого счастья.

– Вот, здесь мы с тобой и будем жить… – сказал Мирон, вводя Костю в одну из трёх крохотных комнатушек, заваленных всяким ненужным хламом и поломанной мебелью. – Ремонт сделаем за это лето, жилую площадь немного расширим, мебель починим, кое-что прикупим для уюта, и заживём…

– Мирон Львович, тута ж всё сыплется, труха одна, а мебель и подавно!.. – с опаской осмотрелся Костя по сторонам, а на потолок комнаты взглянул с явной опаской. – Ещё придавит ненароком!..

– Я советовался со строителями, так они сказали, что эта, с виду, развалюшка, простоит лет пятьдесят ещё, а может быть, и дольше, если мы с тобой позволим… И штормы, и ураганы выдержит, и ещё не один год простоит, хоть и будет в таком виде стоять. А мы её укрепим, подмажем, подопрём, и будем тут жить долго и счастливо, веришь?… Увидишь!..

И Костя поверил. Вспомнил, как бабушка когда-то ему говорила, что, когда он вырастет, то сможет починить перекособоченную избу, а, может, построит новую, крепкую, просторную, и проживёт в ней до конца жизни. Значит, Боженька так решил, и Косте предстоит построить новый дом, заложить небольшой садик, и завести семью. О семье пока ещё рано было говорить. У Кости даже паспорта не было, а, вот, о ремонте дома следовало задуматься.

– Мирон Львович, мы разве этот дом начнём подмазывать? Не лучше ли сразу новый дом построить? Надо к председателю сходить и попросить. Он добрый, поможет со стройматериалами, а пока, можно будет пожить и в палатке. Она хоть не так больно придавит, если завалится!..

– Решено! Начнём строить новый дом, но это не скоро будет! – подытожил Мирон Львович.

– А смотрите, вон, у Леткиных, новый дом за месяц вырос. И мы так сумеем. Лето же ещё в самом разгаре, я сам строить буду! – воскликнул Костя, обуреваемый юношеским энтузиазмом.

– Ладно, и мы попробуем. В крайнем случае, я комнату в школе пока не сдал, она за мной числится, там и перезимуем, если что, – согласился старый Мирон, радуясь, что сумел зажечь этот самый энтузиазм и надежду в юном сердце приёмного сына.

И работа закипела. Костя не желал отдыхать ни минутки. Он принимал деятельное участие в разборке старого, и в строительстве нового дома, и к концу лета коробка нового строения была готова почти полностью.

В тот период своей жизни Костя не думал о Соне. С Мишей и Антоном виделся крайне редко. Саша Корсаков уехал куда-то поступать в какой-то мудрёный техникум.

Все стремления Кости были направлены на возведение коробки здания, в котором они с Мироном собирались жить до старости. Мирон не мешал приёмному сыну мечтать, и старался все идеи подростка воплощать в реальность. Костя вдруг сам отказался от своей затеи с новым домом, потому, что понял, что хлопот и затрат будет значительно больше, чем удовольствия, но старый Мирон подбодрил приёмного сына, и коробка нового дома выросла быстро, так быстро, что поселковые даже обсуждать это не успевали, собравшись перед открытием, у дверей магазина.

ПРИМИРЕНИЕ

Однажды, в жаркий августовский вечер к Косте зашёл Миша. Была суббота, и Мирон был в отъезде, а Костя возился с досками на крыше.

– Кот, разговор есть, удели минутку! – крикнул друг. Костя сидел на самом верху крыши и прибивал очередную доску.

– Чего тебе? Мне до вечера надо очередную дырку закрыть!.. – крикнул в ответ Костя.

– Слезай, говорю! – даже топнул ногой Миша.

Костя аккуратно собрал все гвозди в жестяную баночку, и, не торопясь, слез с крыши.

– Ну, что за дело? Я же не успею до темноты… – досадно морщась, спросил он без предисловий.

– Сонька…

– Ой, не надо про эту курву, – поморщился Костя. – Слышать о ней не могу.

– Кот, я люблю её, и если бы она согласилась, я бы с ней дружил. А она тебя любит… Я не могу её переубедить…

– Пообещай ей плату за поцелуй. Только не пирожками, да медком с яблоками, а бублосы предложи, дай понюхать, она и побежит за тобой, как та сучка за куском колбасы. Не хочу о ней говорить, противно! – пренебрежительно махнув рукой, зло ответил Костя, и собрался снова лезть на крышу.

– Кот, постой, ты не прав! – дёрнул друг за рукав рубашки. Костя остановился, а Миша продолжил: – Она тебя любит, а меня терпит. И бублосы тут не помогут. Я же чего, пожалуйста, но она брать не хочет ни-че-го. Она с тобой помириться хочет, понимаешь? И меня просила…

– Шо, такой гордой вдруг стала?! Ха, не поверю!.. Да, идите вы все!.. – зло выругался Костя, не дав другу договорить.

– А ты не злись, Кот, она задумала в море утопиться…

– Ой, не держите меня за здесь! Сколько топилась, и до этого дня живой ходит!

– По правде!.. – как-то обречённо сказал Миша.

– О, на это у неё ума хватит! Слушай, вспомни, сколько раз она топилась? А?! По правде, и, без правды, раз пятьдесят будет. Оставь меня в покое с Сонькой. Убил бы гадину, как говорит наш старшой! Пусть топится, меньше дряни по земле слоняться будет! – сердито рассмеялся Костя.

– Кот, меня не Сонька, мать послала, чтобы я тебе всё рассказал, а ты, как знаешь. Она в гибели Вари не виновата. В тот день она просидела в корпусе у телевизора, и на улицу не выходила. Я знаю, что говорю. Пасмурно было, и дождик пролетал, а она, ты знаешь, сырость не любит…

– Ага, сырости не любит, а топиться пойдёт, и на меня вину свернёт, ха-ха-ха! Знаем, обучены!.. Клёво же она напела тебе, а ты и поверил?… – удивлённо воскликнул Костя.

– Ты же знаешь, как она любит себя героиней выставлять. Прости ей… Может, и перед Танькой она того, блефовала, как говорит Мирон Львович?…

Костя задумался, и вдруг в памяти всплыла сцена на крыльце изолятора. Он был груб с ней. Преступно груб. Уже второй раз в жизни он отказался выслушивать её объяснений. Она ударилась о перила, и даже не вскрикнула, а он не пожалел, не утешил… Плакала она тогда тихо, без всхлипываний, как взрослая, а потом сказала, что он серьёзно пожалеет, если оттолкнёт её. Он оттолкнул. Они не виделись почти месяц. Соня не приходила в его новый дом, и он не искал встречи с подругой. Возможно, слова Татьяны Ивановны о Соне упали на благодатную почву в сознании Кости, возможно, он совсем не понял, о чём они спорили с Танькой. Снова не дослушал, не дотерпел до конца… Снова так глупо получилось… Так, может, он не прав? Может, необходимо было выслушать её объяснения, а не распускать руки?

Злость на подругу постепенно утихла, горячая волна стыда и осознание своей вины захлестнули Костю. От горячей мысли он пошатнулся и едва удержался на ногах.

– И где она сейчас? – еле выговорил он глухо, едва справившись с волнением.

– К матери, на выходные, уехала. Завтра возвращается. Она была у меня позавчера. Я потом её на автобус провожал. Плакала она, остановиться не могла, меня совсем не слушала. Так и уехала, вся в слезах… Вот, так… Она не станет со мной ходить. Она тебя любит. Собралась из школы уходить… И точно утопится, когда вернётся…

– Не утопится… Я всё исправлю, ещё и по морде настучу, за бредовые идеи… – тихо прошептал Костя. – Каким автобусом она возвращается?

– Последним, вечерним… Так она сказала. Я с тобой?

– Нет, я сам. Завтра, говоришь? Ладно, встретимся…

– Я не…

– Тебя никто и не просит. Я же сказал – я сам. Сам, понял?! – сердито выкрикнул Костя, и, не прощаясь с другом, полез на крышу.

Не ожидал Костя от себя такой перемены. Опять его неудержимо влекло к Соне, опять она была для него королевной. Он не мог себе ничего объяснить, а Мирона рядом не было. Короткая летняя ночь пролетела почти без сна, а утром Костя уже точно знал, что виноват перед Соней. Надо было её выслушать, а потом и решения принимать, а теперь необходимо исправлять то, о чём он может сильно пожалеть уже сейчас.

В воскресенье Костя, не покладая рук, целый день работал на крыше. Даже об обеде забыл. Вечером, когда тени стали непомерно длинными, а жаркое, раскалённое докрасна, солнце перестало яростно жечь землю, и собиралось раскалённым золотом раствориться в море за горизонтом, выбрался в степь, и нарвал целую охапку цветов в некошеных, спутанных ветром травах. Когда совсем стемнело, вымылся чистой водой из колодца, оделся в чистую одежду, и, с этим букетом буйных трав отправился на остановку городского автобуса.

Автобус запаздывал. Ждать пришлось долго, а запах, исходивший от букета, сводил с ума. Наконец, весь, сверкая огнями, автобус показался из-за поворота дороги. Костя узнал его сразу и уже не сводил глаз с приближавшейся по дороге яркой точки. Он ни о чём не думал, просто, стоял, и ждал с букетом буйных степных трав в руках. Когда автобус подкатил к остановке, и с шумом и лязгом открыл обе двери, из его салона вышли двое: Мирон Львович, и Соня.

– Костенька! – обрадовался Мирон Львович, увидев приёмного сына с огромным букетом степных цветов в руках, потом заволновался. – Что-то случилось? Почему ты здесь меня встречаешь? А цветы?… А-а-а, понял…

Соня, стараясь быть незамеченной, вышла через заднюю дверь автобуса, и, не издав ни звука, свернула в темноту улицы. Костя мялся на месте, не зная, как признаться Мирону в том, что он встречал не его, а Соню. Но они с Мироном стояли на остановке, а Соня уходила всё дальше в темноту улицы…

– Ну, чего стоишь? Догоняй! – вдруг сказал Мирон Львович, и его широкая улыбка согрела душу юноши.

– Мирон Львович, спасибо! Вы идите домой, я вас сейчас догоню… – смущённо улыбаясь, сказал Костя. Он старательно прятал за спиной душистые цветы, но аромат буйного простора невозможно было укрыть за спиной. Костя боялся, чтобы старый Мирон не воспринял неверно подарок для Сони, но Мирона трудно было провести.

– Поторопись, дружок. Твоя Соня уже почти всю улицу прошла. Дальше – посадки. Там опасно ночью ходить девушкам в одиночку. Проводи её, и будь сам осторожен. Собак бродячих стало много, Не далеко до беды.

– Спасибо вам, Мирон Львович. Я скоро вернусь! – с облегчением выдохнул Костя, и помчался догонять девушку.

– К чаю непременно! – рассмеялся старый Мирон, погрозив Косте пальцем.

– Соня, подожди! Да, подожди, ты, сумасшедшая! Так и будешь бежать до детского дома? Не запыхалась?!

– Тебя это не обносит. Рули своей дорогой! – рявкнула в ответ Соня, тайком смахнув злую слезу.

– Ну, прошу тебя, подожди, поговорить надо! – взмолился Костя. Соня остановилась, но не повернулась к нему лицом. Так и застыла, слегка вздрагивая спиной. Даже сейчас она хорошо играла заученную ещё в детстве роль. – Сонь… Я признаю свою вину, и прошу у тебя прощения! – выпалил Костя. Не так он хотел помириться с ней. Но слова уже слетели с уст, и возымели своё действие. Соня повернулась к нему лицом, будто он только, что произнёс старинное заклинание: – «Избушка, избушка, стань ко мне лицом, а к лесу – задом». Он даже тихонько рассмеялся своим мыслям, но в темноте девушка этого увидеть не могла. В лунном свете на глазах её бисеринками блестели настоящие слёзы.

– Я не била твоей Варьки, хоть и злая на неё была вусмерть… – тихо сказала она так неожиданно, что Костя растерялся и отступил на шаг. Он едва мог расслышать слова, но догадался об их смысле.

– Давай больше не будем вспоминать о Вареньке. По моим вычислениям, никто в её смерти не виноват, из наших, по крайней мере. Кто-то чужой прокрался тогда в сад, но не с твоей подачи… Верю… Прости, что на тебя подумал, и не выслушал тебя… Вот, возьми букет… Прощаешь?

– Прощаю… – улыбнулась она. В темноте не было видно её улыбки, но Костя точно знал – простила, потому и улыбается… – Только мы уже выросли, Костя, больше так меня не обижай, а то в следующий раз силы не хватит простить… – тихо всхлипнула она, и, повернувшись, заторопилась по дороге к детскому дому. Костя шёл с ней рядом, и радость заполняла душу. Она простила его, а могла и прогнать, это же Соня! – Понимаешь, мама оплатила койку в детском доме до сентября. А дальше не знаю, что будет. Наверное, надо будет в город переезжать…

– Но в школе ты остаёшься? – Костя испугался, что мать Сони найдёт другую школу в городе, и они больше не увидятся.

– Я прошу маму не переводить меня в другую школу хоть пока, но, как она решит, так и будет, понимаешь? Утопиться впору…

– Ну, ты, это, прекрати глупости городить! Как-то всё решится… До занятий больше двух недель. Всё образуется, вот увидишь. Я дом дострою…

– При чём здесь ты? Понимаешь, кто-то ещё пронюхал, что моя мама – дворянка. К ней приставать стали, требуют, чтобы она отдала деньги и драгоценности. А у нас ничего такого нету и в помине… Ты же знаешь, откуда вернулась моя мамочка… Не знаю, что будет… Мама с трудом смогла отстоять материнство, и нас с ней соединили, когда я в четвёртом классе училась, а до тех пор тайно встречались. Ну, ты же знаешь, как это было, сам помогал. До четвёртого класса у меня мамы официально, вроде бы, и не было… Ни папы, ни мамы, никого. А потом маме меня вернули, но жить нам было негде. Мама на квартире жила…

– Твоя мама приходила же к тебе всегда, а в прошлом году почти каждый день к тебе приезжала. Она, что, настоящая дворянка?! – удивился Костя.

– Ну, да… За это её материнских прав лишили, в тюрьму посадили на пять лет, потом отпустили раньше срока по амнистии. Она и стала ко мне приходить, но тайком, до четвёртого класса – тайком. А знаешь, сколько ей стоило приходить ко мне тайком от всех? А отца у меня никогда и в помине не было. Я никогда его живьём не видела, только на фотографии старой, протрухшей пыталась рассмотреть… Её мама никогда из рук не выпускает, через все лагеря пронесла… Мне он даже понравился, мой папка. Красивым он был!.. Только нету его… Мамочка говорит, что сразу после моего рождения его и убили. А за что, не рассказывает… А теперь эти покоя не дают, грозятся расправой, если им золота не дадим, только где его взять?…

– А я раньше думал, ты всё придумала о королевнах…

– И придумала, и в книжках вычитала, и мама мне рассказывала, а правда оказалась, намного страшнее, моих выдумок… Мама каждую неделю ко мне в детский дом приезжала, так, мы тайком встречались, чтобы никто не видел, пока она документов на меня не выправила. Её из-за меня могли снова в тюрьму засадить… Да, ты всё знаешь, при тебе всё и случалось…

– А кто к вам пристаёт сейчас, милиция?

– Если бы… Милиция давно отстала, и маму в правах восстановили, да ещё и на работу помогли устроиться. Знал бы ты, сколько нервов это стоило… Милиция и отстала, потому, что брать с неё уже нечего было. Всё повытрясли, когда сажали… Так, теперь другие повадились, бандиты какие-то… Мама боится в милицию заявление написать. Говорит, что в тюрьму опять могут посадить. Она и так из-за этого дворянства настрадалась. У нас же в стране дворянка – как прокажённая… Так и живём… Мама в Солнцедар собирается переезжать, а это совсем уже далеко…