Текст книги "Наваждение"

Автор книги: Ирина Островецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

«СИНИЧКА»

И, правда, Костя долго и старательно думал над словами учителя, но ответить, ни себе, ни старому Мирону, пока не мог ничего, а сам Мирон Львович опять молчал и разговоров на, волнующую обоих, тему больше не заводил, и вёл себя так, будто ничего и не случилось между ними. Случай с карандашом забылся сам собой в суматохе дней. Жаркие споры между учителем и учеником на уроках математики, всё так же, продолжались, а когда прозвенел последний звонок, и дети ушли готовиться к экзаменам, Костя умудрился даже забыть о странном предложении Мирона Львовича, не до того было.

В то утро Костя решил поспать дольше обычного. В школе уроков больше не было, их выпускной, восьмой класс готовился к экзаменам и старшим ребятам в детском доме уже разрешали некоторые вольности, но на утреннюю линейку дружины приглашали их обязательно. До этой назойливой линейки оставалось ещё целых тридцать минут, и Костя решил сэкономить время, не умываться, и пойти прямо на построение, минуя умывальную комнату.

Неожиданно кто-то бесцеремонно растолкал его.

– На, держи, крепко, а то заберут!.. – сказал кто-то в самое ухо и воткнул в руки какую-то толстую палку. Костя едва не выпустил её из рук, но, совершенно, инстинктивно крепко схватился за конец деревяшки, как утопающий за соломинку, всё ещё продолжая дремать. Палку удерживать в руках было тяжело и неудобно, она была толстой и без конца заваливалась в бок, но Костя крепко держался за конец деревяшки, одновременно умудряясь даже дремать. Ему хотелось досмотреть сон, который моментально и безвозвратно улетел в окно, залитое солнечным светом, как только он приоткрыл глаза, просыпаясь. Жалко было расставаться с приятными ощущениями, и, прикрыв глаза, Костя мучительно старался вернуться хоть на миг в свои грёзы.

При каждом неловком движении, палка норовила упасть на пол, и Костя слышал предостерегающие возгласы мальчишек, язвительные шуточки и смех из-под тишка. Он же инстинктивно пытался удержать в руках то, что ему дали пять минут назад, и сохранить равновесие для себя, и для палки, и от этих его стараний сон безвозвратно улетучивался, но Костя, всё же, ещё не стремился открыть глаза. Просыпаться совсем не хотелось.

Видно, чуть позже, в палату вошёл чем-то разозлённый старший воспитатель. Ему требовалось именно в этот момент проверить порядок в палате, и обеспечить посещаемость утренней линейки старшими ребятами.

– Почему до сих пор некоторые в постелях прохлаждаются?! Что, взрослыми стали, и линейка вам уже не нужна?! – вдруг сердито завопил воспитатель именно у кровати Кости. Мальчишка медленно открыл глаза и посмотрел по сторонам. Ему бы подскочить, но палка мешала, блокируя движения, а его кровать со всех сторон обступили ребята так, что ступить было некуда. Пацаны над чем-то весело смеялись, ему же было неудобно держать в руках тяжеленную палку. Чрезмерные усилия раздражали, и мешали дремать. Костя уже устал бороться с лишней тяжестью, и хотел её бросить, но ребята, при малейшем движении Кости, предостерегающе кричали, хлопали в ладоши, топали ногами, и дружно хохотали. Их смех и предостерегающие возгласы останавливали Костю, но воспитателя предупредить не догадался никто.

– Что там у тебя?! – раздражённо закричал старший воспитатель, обращаясь к проспавшему воспитаннику, и Костя, привыкший беспрекословно подчиняться командам старших, окончательно стряхнул с себя остатки сладкого сна, но быстро вскочить с кровати не сумел. Палка в руке помешала.

Всё ещё, лёжа в постели, он вполне осознавал, что обращается старший воспитатель именно к нему, а над ним висит угроза, подпёртая шваброй. Это ручка швабры помешала Косте досмотреть интересный сон.

Сонно и глупо моргая, Костя пожал плечами, продолжая держать злополучную палку. Теперь он окончательно смог рассмотреть, что толстой и неудобной палкой оказалась швабра тёти Шуры.

Большая, с длинной, рыжей от мастики, щетиной, швабра сковывала движения. Знаменитая достопримечательность детского дома. Швабра – одно из крыльев в ту ночь, когда Костя решил улететь на облачко, швабра, которой мальчишки неоднократно мыли и намазывали жидкой мастикой полы в палатах и в коридоре, швабра, на которой катались «по мокрому», после мытья полов, и «по сухому» когда натирали щётками просохшие полы. Этой же шваброй иногда закрывали двери, которые не желательно было открывать, и её длинной ручкой дрались со своими обидчиками, пока воспитатели не растаскивали забияк.

Много применений было у знаменитой швабры, рыжей Клавы, как называли её воспитанники. В то утро этой самой, рыжей Клавой, к потолку был прижат тазик, который обычно стоял в умывальной комнате, и мальчишки каждый вечер мыли в нём ноги перед сном. Почему всё это сооружение очутилось у Кости в руках, а над головой угрожающе поскрипывал тяжёлый, наполненный грязной водой, таз. В тот момент он так понять и не смог серьёзности своего положения, хотя и подозревал очередной подвох, один из тех жестоких подвохов, которые обычно ничем хорошим не заканчивались. Так часто развлекался Славик Шершнёв, а потом жестоко высмеивал простаков, по глупости, попавшихся на удочку и не совсем ловко выходивших из дурацких ситуаций, предложенных самым знаменитым пакостником детского дома.

– А шо? Я собираюсь на линейку. Ща встану, и… – пожал плечами Костя.

– Почему ты до сих пор в постели валяешься, я тебя спрашиваю, умник хренов! Почему постель не застелена, и ты не умыт, и что это за сооружение у тебя в руках, и над головой?! – зло завопил старший воспитатель, с каждой секундой распаляясь ещё больше. Костя снова только плечами пожал, соображая, как красивее выбраться из озадачившей ситуации.

В тазу под потолком явно плескалась не совсем чистая вода. Слишком уж тяжело было держать палку швабры, которая прижимала тазик к потолку палаты.

Костя точно просчитал, что если он сделает неверное движение, вода из таза прольётся на постель, и на него самого, приведя в восторг всех, кто обступил кровать, а деваться было некуда. Предстояло чем-то пожертвовать. В поле зрения мелькали трусы и голые ноги. Он понял, что таз обязательно упадёт на кровать, вода прольётся, и ему самому придётся сушить и простыни и матрас, и свою одежду, и тогда прохода ему не дадут, засмеют… Не хотелось становиться посмешищем, и давать повода для веселья кому-то из ребят. Надо было красиво вылезти из-под угрозы затопления, отбросить рыжую Клаву в сторону и ловко поймать руками сам таз. Он уже не раз делал подобные фокусы. Иногда получалось даже не залить водой кровать.

Вдруг, кто-то из мальчишек не выдержал и захихикал.

– Костя синичку поймал, к потолку тазиком прижал, и не знает, как из тазика её достать! – воскликнул другой мальчишка, стоявший рядом, и тоже не сдержавшись, громко прыснул в ладони. Остальные ребята дружно расхохотались. От этого беспричинного смеха, как показалось воспитателю, он почему-то ещё больше разозлился и со словами:

– Я вам покажу сейчас, как достать птичку-синичку! – с силой ударил по палке швабры, выбив её из рук Кости. Таз мгновенно выскользнул из-под швабры, и рухнул на кровать, больно ударив Костю по лицу, и облив старшего воспитателя с ног до головы мутной, грязной водой. – Гады, кто?! – В ярости взвыл старший воспитатель, отряхиваясь после неожиданного холодного душа из грязной воды, ещё не видя всех разрушений, причинённых тазиком, и, не стесняясь, добавлял в свою речь много выражений из ненормативной лексики, а таз спокойно, с весёлым звоном, укатился под рядом стоявшую кровать.

– Вы же сами ударили по палке швабры! – пропищал кто-то, сдавленным, от рвущегося наружу, смеха, голосом. Взрыв дружного хохота заглушил последние слова старшего воспитателя…

У кровати Кости уже не было ни души, а старший воспитатель в возбуждении продолжал свою пламенную речь и странный танец, старательно стряхивая с себя грязную воду. Но внушать детдомовские правила уже было некому. Дети разбежались в разные стороны, а Костя так и остался лежать в насквозь промокшей постели. Теперь он прижимал окровавленные ладони к лицу, и стонал. По полу разлилась огромная мутная лужа. Вода, смешавшись с кровью, мутными ручейками стекала с простыней на пол, образуя под кроватью огромное мокрое пространство, уже начавшее длинными языками расползаться в разные стороны.

– Ну, узнаю, убью! Гады, такое придумали! А у тебя чего?! – раздражение воспитателя достигло апогея. Сердитый голос его звучал зло и строго, но тревожно.

– Ничего… Больно… Очень больно… – простонал Костя, не отрывая ладоней от лица.

– А, ну, покажи! – потребовал воспитатель, и оторвал руки мальчишки от лица… – Ого, Матерь Божья! Ну, ничего себе, я сейчас врача позову. Лежи, не двигайся!

– Не надо врача, я щас… – Костя попытался подняться, но в голове что-то зашумело, в глазах потемнело, и он снопом повалился на мокрую постель, едва не соскользнув с кровати на пол. В голове стало темно и тихо…

Очнулся Костя в белой палате, и снова в памяти всплыла Варенька. Она вот, так же проводила дни в такой же белой палате. Он вспомнил все их встречи, вспомнил, как нёс в изолятор всю окровавленную и избитую девочку, которая за свою коротенькую жизнь и мухи не успела обидеть, но кому-то успела помешать.

Костя поднатужился, и постарался сесть в постели, но в голове зашумело, и тошнотворный ком подступил к горлу, заставляя снова откинуться на подушку.

Он пролежал, до обеда, не двигаясь, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям и рассматривая потолок. Время, от времени, пытался встать, но шум в ушах не прекращался ни на секунду, голову кружило, ноги отказывались держать тело так, будто он с Мишкиным отцом в шторм вышел в открытое море. Нечего было, и думать о подготовке к экзамену по математике, который должен был состояться на следующий день. Татьяна Ивановна уже несколько раз подходила к его постели, качала головой, и снова уходила, тихонько прикрывая за собой дверь, а он никак не мог понять, что с ним произошло, и как он здесь очутился совершенно голый, под одной тоненькой простынкой. О тазике, полном воды, он совершенно забыл.

Ночь пришла с кошмарами. Ему казалось, что какое-то чудовище похитило Вареньку. Он почти догнал похитителя, но отбить девочку у страшного монстра так и не успел. Видение растворялось в воздухе, унося с собой Вареньку, и только страшный призрачный смех не давал покоя весь остаток ночи. А совсем под утро пришёл благодатный, спасительный сон. Крепкий сон, без сновидений, как в детстве, на тёплой печке, когда рядом была бабушка.

Костя проснулся от шума в коридоре. Какой-то мужской голос неистово кричал, ругался, и что-то кому-то доказывал, а слов разобрать было невозможно. И голос узнать было трудно. Слова Татьяны Ивановны тоже растворялись в сознании, и были совсем не понятны. Все эти голоса сливались в общий гул, вызывавший мучительную головную боль. Костя накрылся простынёй с головой, но шум не затихал. Наоборот, крик в коридоре крепчал, шум приближался к палате. Дверь резко дёрнулась и с громким стуком распахнулась настежь. На пороге стояла Татьяна Ивановна с поднятыми вверх руками в оборонительной позе гладиатора, но все её усилия смелись в одно мгновение сильными руками какого-то мужика. Он бесцеремонно переставил врачиху с места на место, как совсем невесомую куклу, освобождая тем самым себе путь, и продолжал буянить. С трудом, в этом несдержанном буяне, Костя узнал Мирона Львовича.

– Костя, поднимайся, домой поедем! – возбуждённо пробасил учитель тоном полководца. – Я, вот, и вещи тебе принёс. На, возьми… Собирайся, машина во дворе ждёт. Дома будешь долечиваться…

– Ему нельзя, у него сотрясение!.. – взвизгнула Татьяна Ивановна, и попыталась задержать мужчину, но он, не обращая внимания на женщину, повисшую на его широком плече, снова отодвинул её в сторону, будто передвинул лёгкую тумбочку с места на место, и сунул Косте какой-то объёмный мягкий свёрток.

– Давай, сынок, собирайся быстрее. Это же надо, чуть тазиком не прибили моего сына!

– У Кости сотрясение мозга, и лоб я ему зашила, ему нельзя! Швы только через неделю снимать!.. – снова взвизгнула Татьяна Ивановна, а Костя, совсем не соображая, что делает, и, не стесняясь своей наготы при посторонних, вдруг подхватился, и начал суетливо искать одежду, которую можно бы было приспособить на голое тело. Мирон Львович ещё раз указал на пакет. Оказалось, там была уложена одежда, и он быстро надел на себя всё, что было аккуратно сложено в стопочку при ближайшем рассмотрении. Потом Костя попытался встать. В голове всё так же шумело, ноги дрожали, разъезжались в разные стороны и подкашивались. Под ними, будто, качалась зыбкая палуба корабля, но Костя не обращал внимания на «шторм». Его позвали домой. Он так хотел «Домой»!

Мирон Львович подхватил неуверенно двигавшегося Костю, но дошли они только до выхода из изолятора. Когда взревел мотор автомобиля у ворот здания, Косте показалось, что он взлетел на то облачко, на котором летали его мама и бабушка. Краски померкли, и мальчик провалился в непроглядную темень.

Очнулся Костя снова в палате, и снова раздетый. Одежда горкой высилась на спинке кровати. В окно заглядывало яркое летнее солнце, и уже отчаянно припекало. Птицы на подоконнике сходили с ума от восторга и с удовольствием купались в солнечных лучах. Неожиданно пчела залетела в комнату, громко и недовольно жужжа, но здесь ей явно не понравилось, и, побившись на лету о потолок и стены, труженица медовых полей ревущим снарядом вылетела в открытое окно.

НАЧАЛО «НОВОГО ВРЕМЕНИ». «ДОМОЙ»

Костя не имел никакого понятия о течении времени. Он не знал, вечер это, или утро. Слишком ярким было солнышко, и он решил, что наступило утро первого дня «нового времени». Что это за чудесное «новое время» такое, он и сам не понимал, но чувствовал явственные изменения в пространстве комнаты, хоть и объяснить своих ощущений не умел даже себе. Пока не умел… Он пока не понимал, где находится, и что с ним случилось. Ему так хотелось «домой»!

Дверь комнаты неожиданно открылась. Вошла Татьяна Ивановна, и он догадался… Ага, значит, он в изоляторе, но как он сюда попал? На здоровье пока не жаловался, и планов на эту неделю собралось не мало… А врачиха была чем-то обеспокоена. Её лицо тускло отсвечивало непонятной тревогой, но, увидев проснувшегося Костю, женщина просияла счастливой улыбкой.

– Ты проснулся, мой хороший? Наконец-то!.. Как ты себя чувствуешь?

– Чувствую… – прошептал Костя, еле шевеля сухими губами. Он не хотел совершать никаких лишних движений, боясь спугнуть это чувство «нового времени», которое он ощутил при пробуждении всего несколько минут назад, и почти потрогал это время!..

– Что-то болит? – спросила врачиха.

– Не-а… Я хочу умыться… Можно? Мне кажется, слиплось всё…

– Попробуй подняться в постели… Не спеши… Голова не кружится? – обеспокоенно спросила Татьяна Ивановна, помогая Косте подняться.

– Не-е…

– Тогда, иди, умывайся. Только будь осторожен, и лоб не трогай. Рану твою ушили, скоро швы надо снять, и ты совсем здоров будешь. А пока на лбу повязка. Смотри, не сдери её раньше времени, чтобы рану не запачкать.

– А, шо, у меня ещё и рана на лобешнике? – удивлённо спросил Костя, и пощупал повязку, о которой даже не подозревал до предупреждения врачихи.

– Не только на лбу. И нос немного зацепило. Но ты не пугайся. Глаза только осторожно промокни. Ты же не девочка! – улыбнулась Татьяна Ивановна. – Шрамы мужчин не портят!..

– Теперь я – Человек со свёрнутым носом, и со шрамом на лобешнике! – изменённым голосом прохрипел Костя, и рассмеялся, а врачиха печально улыбнулась ему в ответ.

– Не расстраивайся. Со временем ничего не будет заметно. Ведь не заметно, что нос немного набок смотрит! Я постаралась ушить рану аккуратно, но через четыре дня надо будет снять швы. И тогда поедешь домой.

Домой… Он уже слышал совсем недавно это такое желанное, и такое тёплое слово, его кто-то уже звал «домой»… Бабушка приехала, и ждёт его в гостевой комнате? Нет, другой, мужской голос звал его домой. Костя не смог тогда запомнить его… Он знал, что это такое тёплое слово принадлежит «новому времени», и был уверен, что оно-то никогда не обманет его. Но, всё же… До-мой…

– В детский дом? – для перестраховки спросил он.

– Сегодня после обеда, а, может, и раньше, всё узнаешь. Потерпи немножко, зря не любопытствуй. То, что обязательно должно случиться, не обминёт тебя!.. – Шутя, погрозила натруженным пальцем Татьяна Ивановна, и вышла из палаты, а Костя решил, что он не ошибся в определении «нового времени». Оно обязательно вернётся за ним…

Чуть позже, от яркого солнца, у Кости заболели глаза, и он закрыл их тыльными сторонами ладоней, чтобы утихомирить странную, и, так некстати, настигшую боль. «Новое время» скоро покажет свои подарки, может, и голова болит от ощущения ожидания?…

И в этот момент он услышал знакомый голос, доносившийся из окна. Открыл глаза. Пространство вокруг окутал густой белесый туман, но в комнате никаких изменений не произошло. Туман был за окном, но всё так же светило яркое солнце и птицы пели за окном, не умолкая, но всё было каким-то тусклым, не праздничным, неправдышним, а у Кости в душе хулиганило начало «Нового Времени». Хотелось убежать, спрятаться под кровать. Пусть «новое время» его поищет, если не обминёт его, как обещала Татьяна Ивановна…

Знакомый голос, чётко прозвучавший из этого сплошного белесого тумана, снова позвал его. Костя ничего не мог разобрать, но его явно кто-то звал. Мотнул головой и прищурился. Туман начал постепенно рассеиваться…

– Ко-тя, Ко-тя, ты меня слышишь? Это я, Миша. Меня к тебе не пускает врачиха, так я в окно залез! Посмотри в окно, я – тута!

Костя повернул голову в сторону окна, постарался скосить глаза так, чтобы видеть всё вокруг. Стало больно, но сердце в груди запрыгало, заплясало от восторга. В проёме окна застыло очертание знакомой фигуры.

– Мишка, – Мешок, друг дорогой!.. – Костя сразу его узнал, и подскочил в восторге на кровати, но злая колючая боль своими когтистыми лапами впилась в виски. Костя поморщился, но счастливая улыбка не убежала с его лица. Он лишь упрямо мотнул головой и махнул рукой куда-то в сторону, будто отмахнулся от назойливой злой мухи. Не нужна ему сейчас эта зловредная боль. Его скоро с головой поглотит «Новое Время», и там не место неприятностям. И с ним в этом «новом времени» обязательно останется его верный друг Мишка… – Мешок, ты?! Как ты залез? Высоко же!

– Я два полена поставил попчиками, и прислонил их мёртво к стене. По ним и вскарабкался… – похвастался Миша.

– Надо же, сообразил! – почему-то счастливо засмеялся Костя.

Миша был уже у кровати, когда в коридоре послышались голоса. Шаги неумолимо приближались к палате.

– Мешок, под кровать, быстро!.. – успел шёпотом выкрикнуть Костя. Он в мгновение ока повалился на подушку, укрываясь простынёй до самых бровей и стараясь уложить голову так, чтобы злая боль не сумела в очередной раз его укусить. Миша ужом скользнул в указанном направлении.

В палату вошла Татьяна Ивановна, а за ней по пятам, словно приклеенный к её белому халату, двигался Мирон Львович.

– Я же вам обещала, что всё будет в порядке. Он проснулся и даже попытался умыться. Получилось у тебя, Костя?

– Не-е, тряпка мешает. Смотрите, она отрывается… – мотнул головой Костя, трогая и слегка приподнимая повязку на носу, но простыню с лица не откинул, испугался, что счастливая улыбка выдаст его под простынёй, а Мишу – под кроватью. – Я себя очень плохо чувствую. Очень голова болит… А-а-а – картинно простонал он в надежде, что взрослые его пожалеют, и уйдут из палаты.

– Костя, что случилось, и почему ты простыню на лицо натянул? Смотри, повязку ты всё же сорвал! – удивлённо воскликнула Татьяна Ивановна.

– Всё в порядке, только я спать хочу… – вымученно пробубнил из-под простыни Костя, делая вид, будто могучий сон одолел его, а боль не даёт осуществить задуманное.

– Сейчас же, марш на перевязку! – строго скомандовала Татьяна Ивановна.

– Татьяна Ивановна, вы оставьте нас одних, пожалуйста, на пару минуток, всего. Он придёт к вам на перевязку чуть позже. Это не страшно?

– Ну, в общем-то, под повязкой уже давно всё зажило. Я сегодня сниму ему швы, и он может идти…

– Да, да, да, сейчас он к вам придёт. Дайте нам пять минут. Мы сами как-нибудь разберёмся, – улыбнулся ей Мирон Львович, и врачиха не стала спорить, ушла, плотно закрыв за собой дверь палаты, а у Кости бешено заколотилось сердце. Ему показалось, что и Мирон Львович услышал этот предательский стук у него в груди. – А теперь, Костя, откинь простыню и расскажи мне, в чём хитрость?

– Под кроватью Мешок сидит!.. – шёпотом, доверительно сообщил Костя, решив не скрывать от доброго учителя тайну, но простыню с лица не откинул, не решился. – Его выгнать могут, если застукают.

– Э-эй, друг, удобно тебе там? А, ну, вылезай оттуда! – рассмеялся Мирон Львович, наклоняясь и заглядывая под кровать. – Вылезай, вылезай, я тебя бить не стану, и никому в обиду не дам. Никто тебя не выгонит, вылезай! Наоборот, веселее вместе будет. Вылезай, говорю тебе, давай, скорее.

Сопя, и натужно фыркая, Миша вылез из-под кровати, таща за собой синюю «авоську» с завёрнутыми в газету пакетами. Он был немного обижен на откровения друга и в любой момент готов был прыгнуть в окно, если потребуют обстоятельства. Но учитель улыбался вполне добродушно, и прыгать в настежь открытое окно Мише не очень хотелось. Окно было слишком высоко над землёй, а «авоська» оттягивала руку. Она была необъятных размеров, и доставляла Мише немало хлопот. Костя не удержался и с любопытством выглянул из-под простыни.

– Ого, это столько харчей ты другу нанёс? – удивился Мирон Львович, тоже с любопытством рассматривая ручную кладь Миши.

– Ага! Тута и яблочки, и пирожок-завёртыш с маком, и котлетки в баночке. Мама навертела и велела, чтобы я Коту снёс, – с гордостью выпалил Миша, вылезая из-под кровати. Он тяжело дышал, но на всякий случай выпятил губу, чтобы придать больше значимости своим словам. Но Мирон Львович не обратил ни малейшего внимания на наполеоновский вид своего ученика, и даже рассмеялся, разглядывая его «авоську».

– И у меня пакет не маленький… Что делать будем, жребий бросим, или как? – отсмеявшись, добродушно сказал Мирон Львович. – Знаешь, если твой друг все наши дары съест, его не скоро отсюда выпишут. Давай договоримся так. Ты сейчас несёшь это всё домой, чтобы продукты не испортились, и ждёшь Костю дома. Мы скоро уже приедем домой сами. Наоборот, пропишут! А у меня по этому поводу другие планы… Да… Теперь мы вместе с Костей будем жить в старом доме Корсаковых, прямо напротив вас. Вчера дом перешёл в наше пожизненное пользование. Соседями, значит, вашими будем. Вот так! – с какой-то особенной гордостью Мирон Львович хлопнул себя по колену.

– Ничего не понимаю… – прошептал Костя, и снова натянул простыню до бровей.

– Это ты не понимаешь, потому, что – симулянт пока. Вот, выздоровеешь, и всё, поймёшь. Через полчаса Татьяна Ивановна тебя отпустит, и мы домой поедем, – ласково рассмеялся Мирон Львович.

«Домой…», как грело душу это самое дорогое слово, но Костя не мог представить себе это «домой» вместе с Мироном Львовичем. Почему именно с ним, с Костей, старый учитель решил прожить до конца жизни? Костя не мог вместить в сознание понятие такого «домой». Но, когда это будет? Ещё хватит времени осознать. Или уже?… Татьяна Ивановна много раз обещала отпустить «домой», но всякий раз находила предлог оставить Костю в изоляторе, и он был благодарен женщине за понимание его проблемы.