Текст книги "На горе Четырёх Драконов"

Автор книги: Ирина Волк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Вечер был холодный. Усталые, мокрые рыбаки решили бросить жребий, кому охранять бочки с рыбой.

И вдруг Юрий поднял руку.

– Можно не устраивать жеребьёвку, – сказал он весело, – охрана есть. – И он указал на Вольного, который облизывался, наевшись свежих рыбных потрохов.

Отец недоверчиво взглянул на собаку.

– Как-то боязно, – сказал он нерешительно. – Рыбы много. Никогда мы бочки на берегу без охраны не оставляли. Мало ли что…

Юрий помрачнел.

– Не знаете вы пограничных собак! – сказал он отрывисто. – Под мою ответственность, товарищ председатель!

И никто не удивился тому, что так официально назвал родного отца пограничник, и каждый поверил в то, что не подведёт такая собака. Учёная, своё дело знает.

Юрий подозвал Вольного, указал ему на бочки с рыбой и коротко скомандовал:

– Охраняй!

Собака вильнула хвостом и уселась возле первой бочки.

– Не сойдёт с места, пока не получит нового приказа, – заметил Юрий.

Вольный замер на сторожевом посту.

Рыбаки отправились домой. Все поужинали, легли спать. Не спал только Вовка. Ему хотелось поглядеть, как же Вольный караулит рыбацкое добро.

Вовка тихонько встал, оделся, выскользнул за дверь. Он мчался к берегу, сжимая в кулаке кусок сахара для Вольного. Вот уже совсем близко море. И на нём широкая лунная дорожка. Кажется, вступишь на неё и побежишь, как по твёрдой земле. А вот и бочки.

– Вольный! – крикнул Вовка и остановился, ожидая, что вот сейчас кинется к нему косматый друг.

Но в ответ раздалось рычание. Встав во весь рост, Вольный сердито глядел на Вовку, раскрывая зубастую пасть.

– Да это же я, Вольненький! – ещё раз крикнул Вовка и, размахнувшись, кинул кусок сахара, который шлёпнулся у большой широкой лапы.

Сейчас Вольный приветливо махнёт хвостом, оближет сахар, а потом начнёт грызть его на передних зубах, полузакрыв глаза. Так бывало всегда, когда Вовка потихоньку от матери опустошал сахарницу. Но этой ночью Вольный вёл себя странно. Он снова зарычал, наступил лапой на сахар, даже не понюхав его. И опять уселся у бочки. Никому, даже Семёну, даже себе самому не сознался бы Вовка, что он сейчас просто боится подойти к этой собаке, с которой так часто играл. И вдруг Вовка понял: Вольный переменился. Вольный стал часовым, и никто, кроме настоящего хозяина – Юрия, не мог вывести его из состояния насторожённости и тревоги.

Вовка вздохнул и, не окликая больше собаку, отправился домой. Шёл медленно, опустив голову, переживая свой конфуз. А ведь он-то думал, что уже стал дрессировщиком не хуже Юрия.

Кто-то рядом рассмеялся. Вовка узнал отца.

– Неудачно мы с тобой вылазку совершили, – сказал председатель. – Выходит, Вольный и нам не доверяет! Эх, были бы все такими сторожами!

Утром за завтраком только и разговоров было о неподкупном стороже.

Юрий привёл Вольного завтракать. И Вовка положил ему в овсяную похлёбку самых вкусных костей. Он гладил собаку. Просто не верилось, что этот мирный, добродушный пёс сегодня ночью не подпустил его к себе.

Так и повелось в колхозе: стал сторожем пограничный пёс. Рыбаки говорили о нём с уважением.

Однажды вечером снова не пришёл в колхоз катер «рыбного капитана». Рыба всюду шла косяком, и переполненная баржа проплыла мимо.

– Завтра в девять утра прибудем, – кричал в рупор капитан, – а сегодня не успеем вернуться!

Караулить рыбу оставили Вольного. А утром Юрий, прибежавший за собакой, увидел такую картину.

Раскинув лапы, на песке лежал Вольный, окровавленный, полумёртвый. Глаза собаки раскрылись навстречу хозяину, он попытался встать, но снова с жалобным стоном опустился на песок, потемневший от крови.

На крик Юрия сбежались колхозники. Трёх бочек не было на берегу. Ночью здесь было совершено преступление, и сейчас умирает лохматый пёс, который грудью встал на защиту рыбацкого добра.

Кто-то из молодых ребят на мотоцикле кинулся за ветеринаром. Он приехал, осмотрел собаку.

– Пять ранений. Два тяжёлых, – сказал он коротко, – немедленно на операцию.

Рыбаки осторожно приподняли собаку, положили на сеть и доставили четвероногого героя в ветеринарный пункт. Там промыли раны, зашили их, поместили Вольного в маленькую комнатку, над которой висела загадочная надпись: «Бокс».

Сюда переселились Юрий и Вовка. По очереди приносили они собаке еду, поили, как новорождённого, из бутылочки с соской тёплым молоком, клали холодную тряпку на тёплый сухой нос. И железный организм Вольного выдержал. Уже через две недели собака начала подниматься, есть. И вскоре вместе с Вовкой прибежала домой, быстро нырнула в свою конуру, где уже давно лежала чистая солома, убедилась, что там всё в порядке, и заняла свой обычный пост у калитки.

А преступники, похитившие рыбу, так и не были найдены.

Осматривая берег, участковый милиционер обнаружил фуражку и нож. Фуражку, видимо, сбил с преступника Вольный, а этим самым ножом его ранили.

Фуражку и нож Юрий забрал себе, несмотря на протесты милиционера.

– Это же вещественные доказательства, – убеждал тот.

Но Юрий был непоколебим:

– Бандиты всё равно ушли. А по этим вещественным доказательствам, может быть, Вольный сам их найдёт.

Когда собака окончательно поправилась, Юрий поднёс к её носу найденные на берегу предметы. Вся шерсть у Вольного встала дыбом. Глухо зарычав, собака ещё и ещё раз обнюхала фуражку, припоминая ненавистный запах. Пёс весь дрожал, глаза его налились кровью.

– Ищи! – сказал Юрий.

И Вольный, толкнув носом калитку, вылетел на улицу.

Пёс вернулся наутро следующего дня, весь грязный, с всклокоченной шерстью. Устало опустив морду, он прошёл к своей конуре и жадно начал хлебать похлёбку.

– Не нашёл, – сказал Юрий. – Пока не нашёл… Но обязательно найдёт!

Как-то Юрию пришло письмо. Друг, пограничник, звал его к себе в гости. Надо было ехать на пароходе, а потом, как писал товарищ, пройти с километр лесом.

«Приезжай с Вольным, – писал друг, – ведь небось втроём столько километров исходили на границе. Хочу с вами обоими повидаться».

До сезона рыбной ловли оставался ещё добрый месяц, и колхозники единодушно решили: пусть едут отдохнут.

На пароходе Вольный вёл себя отлично. Он то спал, растянувшись во всю длину в одноместной каюте своего хозяина, и, если Юрий пытался подойти к окну, Вольный, не открывая глаз, тихонько рычал: это он предупреждал хозяина, чтобы тот нечаянно не наступил ему на лапы или на хвост. На стоянке оба выходили гулять.

Оставалось идти несколько часов. Сейчас пароход подходил к большой пристани, где на прилавках базара было разложено множество золотых, пахнущих солнцем волжских дынь.

Юрий решил угостить друга этими чудесными волжскими плодами. Он набрал полную авоську дынь и отдал её Вольному. Сцепив крепкие зубы, собака легко несла этот необычный груз. И вдруг произошло нечто невероятное: выпустив изо рта авоську, Вольный перескочил через прилавок, кинулся на высокого мужчину, который, усевшись прямо на земле, играл в кости со своими приятелями, и повалил его.

Опешивший Юрий бросился следом. Кругом раздались возмущённые крики:

– Взбесился пёс!

– Водят тут без намордников!

– Безобразие!

Где-то неподалёку раздался свисток. К месту происшествия спешил милиционер.

Юрий подбежал к Вольному. Собака стояла на лежащем человеке, одетом в пёстрый клетчатый костюм. Две мощные лапы упёрлись ему в грудь. Вольный рычал, глаза его горели.

– Назад! – сказал Юрий.

Но собака не послушалась. Она только повела в сторону хозяина глазами и продолжала угрожающе рычать.

Подбежавший милиционер уже вытаскивал револьвер из кобуры, готовясь выстрелить в взбесившегося пса. И тогда Юрий крикнул так, что его услышали все:

– Не стреляйте! Собака нашла преступника, который украл в колхозе «Рассвет» бочки с рыбой.

Тот, кто лежал под собакой, глухо всхлипнул:

– Это не я. Это Васька Рыжий. Я только лодку вёл…

Милиционер медленно вкладывал обратно в кобуру револьвер.

– Ко мне! – строго сказал Юрий.

И Вольный, который остро ощущал запах врага, неохотно повинуясь, отошёл к хозяину.

Человек медленно поднялся на ноги, и Юрий сразу узнал его: это был сын их соседа, уже не раз отбывавший наказание за воровство. Он не жил в родном селе, потому что колхозники постановили выселить его ещё в тот год, когда Юрий уходил на действительную службу.

– Пройдёмте на пароход, – мрачно сказал милиционер. – Проедем до нашего отделения.

Вольный, перед которым расступилась толпа, вернулся к брошенной авоське. Он взял её в зубы и, оглядываясь на хозяина, начал взбираться по трапу.

Все молча провожали глазами собаку. Когда пароход тронулся, на борту под охраной милиционера сидел человек в пёстром костюме. Юрий с Вольным на поводке подошёл к ним. Вор заёрзал, придвинулся ближе к борту, в глазах был испуг…

– Спокойнее, гражданин, – сказал милиционер. – Сейчас пристанем, вас сдам в отделение. А вам тоже придётся с нами пройти, – обратился он к Юрию.

Тот кивнул головой.

– А нам как раз здесь выходить. Товарищ встречать будет, – отозвался Юрий.

У самого трапа уже стоял широкоплечий молодой парень в форме капитана милиции. Он махал рукой. Лицо его сияло.

– Кого это наш капитан встречает? – удивлённо произнёс милиционер.

Юрий засмеялся:

– Так это ваш капитан? А ведь это мой друг!

На пристани пограничники обнялись. И свирепый Вольный, поставив обе лапы на плечи капитана, старался лизнуть его в лицо широким тёплым языком.

Публика уже разошлась, и на дебаркадере – пароходной пристани – остались только друзья и милиционер с задержанным преступником.

– Вы меня ждёте? – спросил капитан, обращаясь к милиционеру. – Так я сегодня выходной. Ко мне друзья приехали.

Юрий не дал ответить милиционеру и сказал:

– Придётся на время отдых отставить! Видишь ли, по дороге Вольный вот этого задержал.

– Узнаю пограничника, – засмеялся капитан и похлопал Вольного по лохматой голове.

Юрий смотрел на них и думал о том, как он расскажет всю эту удивительную историю Вовке. И какими фантастическими подробностями обрастёт эта история в пересказе братишки, который любит немножко похвастать.

У старой мельницы

Разведчики заняли подвал старой мельницы. Здесь было сухо и ещё пахло зерном.

Впервые за много ночей можно было растянуться на соломе и слегка вздремнуть, не раздеваясь, как всегда на фронте. Однако никому не спалось. Места пятерых разведчиков пустовали. Вот уже сутки, как они ушли во вражеский тыл и не возвращались. У оставшихся было тревожно на душе, Молча поужинали при свете огарка, потом прилегли. Огарок, зашипев, погас. В темноте тлели только цигарки. Каждый думал о тех, кто находился сейчас за рекой.

Внезапно у двери что-то зашевелилось. Кто-то царапался о железную обшивку. Командир разведчиков торопливо вскочил. Вспыхнул фонарь, вырывая из темноты узкую полоску двери. Командир осторожно открыл дверь, и что-то большое, тёмное рванулось в подвал.

– Лысец! – крикнул кто-то.

– Лысец пришёл!

– От наших…

Несколько человек нетерпеливо снимали с собаки ошейник. В маленькой кожаной планшетке лежало донесение оттуда.

Командир разведчиков торопливо накинул маскировочный халат. Он свистнул, подзывая Лысца, но, тяжело переступая лапами, лохматый чёрный пёс пошёл в угол и улёгся.

– Устал, наверно, – сказал командир. – Накормите его.

Потом он открыл дверь, и ветер ворвался в помещение, поднимая солому. Командир шагал по дороге, невольно ёжась от резких порывов ветра. Косой дождь бил в лицо, попадал за воротник. Ноги тонули в жидкой грязи.

Командир подумал, как трудно было собаке пробежать эти километры, отделяющие разведчиков от части. Он ясно представил себе, как высокий, широкоплечий старшина, передвигаясь по-пластунски, чутко вслушиваясь в ночную обманчивую тишину, привёл собаку к реке и коротко отдал привычную команду: «Пост!»

И Лысец рванулся вперёд сквозь дождь и непогоду. Повинуясь своему собачьему долгу, который заключается в безусловном повиновении хозяину, он бросился в холодную воду и, задыхаясь, поплыл. А потом, выбравшись на берег, по брюхо в грязи, нёсся вперёд по дороге, чуть прижимая уши при свисте пуль…

Рука командира невольно нащупала в кармане кусок сахара: надо будет потом отдать Лысцу…

На командном пункте находились командир части и комиссар. Лица их были сумрачны. Положение было неясно. Чувствовалось, что там, за рекой, фашисты готовят что-то. Но что именно? Нельзя было послать разведку, так как вся территория вокруг беспрерывно простреливалась, а радиостанция из тыла не отвечала на позывные. Разведчик вручил командиру донесение, которое принёс Лысец. Его быстро расшифровали, и при тусклом свете керосиновой лампы командир прочёл:

«Выбыла из строя рация. Пробиться сами пока не можем. Посылаем Лысца. Фашисты выслали танки к Чёрному молу. Атака начнётся, видимо, утром».

Всё стало ясным. Зазвенели телефоны, забегали связные.

Командир разведчиков возвратился на старую мельницу уже на рассвете. Где-то впереди грозно гремела артиллерия, встречая вражеские танки. У мельницы стояли разведчики, дожидаясь своего начальника.

– Лысец! – крикнул командир, держа в руке сахар.

Собака не выбежала ему навстречу. Один из разведчиков сказал угрюмо:

– Ранен Лысец. Неизвестно, как и дополз вчера. Вечером-то мы не заметили, а сегодня оказалось – вся грудь разорвана. Сейчас несём его к ветеринарам.

Лысец уже лежал на носилках, заботливо укрытый чьим-то плащом. Двое разведчиков осторожно подняли носилки и двинулись вперёд. Они шли медленно, обходя кочки, чтобы не трясти носилки. Лысца принесли в лазарет, и ветеринар только покачал головой:

– Ну и пёс у вас лихой! Ни одна собака в таком состоянии не принесла бы донесение.

Больше месяца лечили Лысца доктора. Ему зашили рану, меняли повязки, поили горькими лекарствами.

Выздоровев, он снова прибежал к разведчикам и, оглушительно лая, кинулся на грудь командиру.

И вскоре Лысец, как всегда, отправился в разведку и бесшумно, по-пластунски, так, как его учили, пополз меж кустов.

Эльбрус находит след

Человек прижался к мохнатому стволу и, казалось, сросся с ним. Осколок луны сверкнул в вышине и снова ушёл за тяжёлую пелену облаков. Только бы не прояснилось небо, только бы не показалась опять эта проклятая луна! Совсем рядом что-то зашуршало. Человек у дерева впился глазами в темноту. Он сдерживал дыхание и был безмолвен, как старое дуплистое дерево, которое обнимал.

В лесной сторожкой темноте он скорее угадал, чем увидел: качнулся куст, пригнулась чья-то фигура, потом снова дрогнул куст и всё стихло. Человек у дерева напряжённо считал:

«Раз, два, три, четыре… Сейчас он движется вправо, а через шесть шагов снова вернётся сюда. Значит, только сейчас…»

Он метнулся в кусты и через несколько секунд уже полз по мокрой траве, напряжённо вслушиваясь. Всё было тихо. Он полз бесшумно, как большая ядовитая змея, тесно прижимаясь к холодной траве. Ему казалось, что не хрустнула ни одна ветка, ни один листок не дрогнул на кустах, мимо которых он проползал. Задыхаясь, он на мгновение остановился, и вдруг проклятье едва не сорвалось с его губ: ракеты взлетели над лесом, ракеты, означающие тревожный сигнал: «Граница нарушена».

Скрипнув зубами, он припал к земле, как загнанный зверь.

«Как они заметили, когда?»

Лихорадочно работала мысль. Обмануть, уйти, во что бы то ни стало уйти! Ловким, бесшумным движением он схватился за сучок ближайшего дерева, раскачался, перепрыгнул на второе. Он шёл по воздуху от дерева к дереву, внутренне ликуя. Он представил себе, как будет рассказывать об этом своему шефу. Он не чувствовал боли в ободранных ладонях. Он уходил, хищный зверь…

Начальник пограничной заставы сам наблюдал за Эльбрусом.

Глухо рыча, Эльбрус шёл по следу в глубь леса. Дойдя до того места, где нарушитель поднялся на дерево, Эльбрус замялся в недоумении.

Он принялся бегать вокруг, растерянно поднимая вверх морду.

Начальник заставы осветил карманным фонарём дерево. На серой коре отчётливо виднелись царапины.

– Поверху пошёл! – сумрачно сказал один из пограничников.

Начальник заставы качнул головой:

– Догоним! Не уйдёт!..

Они шли вперёд, находя почти неуловимые следы: обломленную ветку, упавшую шишку.

Иногда следы снова шли по земле, потом снова пропадали.

Ясно было – преступник хитрил и не выходил на шоссе, которое он должен был обязательно пересечь, чтобы попасть туда, где, видимо, его ждали.

– Не обратно же он ушёл! – не вытерпел наконец кто-то из пограничников, наблюдая, как собака кружится на одном месте.

– Придётся прочесать лес во всех направлениях, – задумчиво сказал начальник.

Пограничники тронулись по лесу цепью…

А тот, наверху, уже торжествовал победу. Ему удавалось перелетать, как белке, с дерева на дерево и запутывать следы.

Теперь надо только выждать, а потом переодеться в запасённую одежду и, прикинувшись трактористом, пробраться в условленное место.

Удобно устроившись в дупле старой лиственницы, он позволил себе даже вздремнуть немножко: напряжённые нервы требовали отдыха.

Потом для большего спокойствия он снова переметнулся по воздуху с дерева на дерево, спустился на землю и пополз.

На берегу лесного ручья он вымыл окровавленные руки и, морщась от боли, забинтовал их марлей, запасённой на всякий случай. Он переоделся и с удовольствием потянулся, готовый идти к шоссе уже не прячась, во весь рост. И вдруг что-то огромное, рыжее ринулось на него из кустов. Не вскрикнув, он упал навзничь и, почти теряя сознание, увидел над собой разинутую собачью пасть…

Цепь пограничников сомкнулась у лесного ручья. На берегу, широко раскинув ноги, лежал тот, кого они искали, а Эльбрус сидел рядом.

Услышав шаги, нарушитель повернул голову; лицо его было бледное, ни кровинки.

Эльбрус сразу же, рыча, приблизил свою морду к его горлу.

– Уберите собаку, – прохрипел он, – уберите…

Начальник погранзаставы сказал негромко:

– Эльбрус, дружище, ко мне!

И собака радостно подбежала к нему. Эльбрус торопливо лизнул руку начальнику, потом повернулся и кинулся к ручью. Пограничники молча следили, как пёс жадно пьёт воду.

Дёмкина болезнь

Дёмку принесли мне совсем маленького. Он весь легко помещался в ладони, жалобно и тихонечко пищал. Дёмке было грустно и немножко страшно. Ведь час назад его отняли у матери и принесли сюда, в чужую комнату. Правда, тоска не отразилась на его аппетите: он жадно съел блюдце манной каши, и я решила выпустить его погулять. Он ещё не мог спускаться по лестнице, и пришлось нести его на руках. Перед моим домом был небольшой сквер. Я решила: пройдёмся-ка мы с Дёмкой вокруг этого сквера, мимо клумбы, которая сейчас, зимой, превратилась в круглый сугроб, а потом домой, спать.

Я не подумала о том, что Дёмка ещё такой маленький, а мороз сегодня большой – двадцать пять градусов.

Я опустила Дёмку на засыпанную снегом дорожку. Он сделал несколько торопливых шажков и вдруг, запищав, кинулся ко мне и поставил все четыре лапки на мой ботик. Я потрогала лапки, они были холодные. Я заставила щенка пробежать ещё немножко, а потом опять взяла на руки, и он, весь дрожа, кутался в мой меховой воротник, принюхивался.

Дома я положила его на коврик, постеленный в уютном уголке за большим шкафом, и уставший, сытый пёсик уснул, сладко похрапывая.

Так началась его жизнь в нашем доме. Постепенно Дёмка рос. Впереди его ждали самые различные приключения.

Как-то раз он бежал по тротуару, уже привыкнув к поводку, который охватывал его толстую шею, и вдруг откуда-то из подворотни выскочила злая одичавшая кошка. Она промчалась мимо нас и на ходу ударила лапой по Дёмкиной морде. Раздался жалобный визг, и я увидела струйку крови, которая потекла по рыжей шёрстке. Пришлось вести Дёмку в ветеринарную больницу. Там было много необыкновенных больных с необыкновенными болезнями.

В клетке сидела канарейка, и мальчик, который её принёс, взволнованно сказал, что у птички заболело горло и она не может петь. И вот сейчас он приносит её сюда через день, и врач вливает в клюв какое-то хорошее лекарство.

– Скоро она опять запоёт, – уверенно сказал мальчик.

А старушка в белом платке принесла ежа. Этот ёж – круглый, колкий – упал на булавку, неосторожно воткнутую в подушку. Ведь только спинка у ежа колкая, а живот мягкий, гладкий, беззащитный. И ведь надо же было случиться такому – ёж укололся!

На руках маленькой хозяйки сидела кошка. Оказывается, у неё распухла вся морда, заболел зуб, и надо было немедленно вырвать его.

Одну собачку вывели из кабинета врача всю перевязанную – и две лапы в бинтах, и возле уха повязка. Оказывается, она подралась с кошкой.

«Может, это была та же самая кошка, которая бросилась и на Дёмку», – подумала я.

Нас приняли без очереди, потому что ранение было опасным. Врач в белом халате и шапочке положил Дёмку на мраморный стол и сказал ему ласково:

– Тихо, собачка, будь умной.

И капризный Дёмка слушался врача. Врач вынул из ванночки, где дезинфицировал инструменты, какую-то блестящую штучку и в одну минуту сделал Дёмке операцию. Дёмка взвизгнуть не успел, как уже всё было кончено, и девушка, тоже в белом халате, ассистент врача, мазала ему глаз какой-то мазью, которая сразу облегчает боль.

Потом врач вынул из кармана кусочек колбаски, положил его на ладонь и протянул Дёмке. Дёмка благодарно взял лакомый кусочек и вильнул хвостом.

– Придите через два дня, посмотрим, как глаз, – сказал врач, – это счастье, что кошка роговицу не зацепила своими когтями.

Когда мы выходили, во дворе стояла санитарная машина. Только крест на ней был не красный, а синий. Я спросила водителя, что это за машина. И он ответил:

– Это скорая ветеринарная помощь. Мы ездим на квартиры к животным, которые заболели и которых нельзя принести в лечебницу. Если надо, там мы и рентген им делаем, и кварцем греем. А когда мчится по Москве такой автомобиль с синим крестом, ему дают дорогу, так же как и красному кресту и пожарным машинам.

Однажды бабушка Катя и Дёмка отправились гулять, и вдруг я слышу отчаянные звонки, шум за дверью. Открываю дверь – и передо мной бабушка Катя и Дёмка, оба окровавленные, грязные. Дёмка визжит, бабушка плачет. Что такое? Оказывается, чтобы попасть в сквер, они пересекали шумную улицу, где движутся троллейбусы и автобусы. На мостовой, как раз в том месте, где они переходили, внезапно обнажился по недосмотру монтёра электрический кабель. Дёмка, ступив на мостовую, оказался под током. Он взвизгнул, а бабушка Катя, которая ничего не поняла, стала отчаянно тянуть его. И тогда от боли и страха Дёмка вцепился в её руку, прокусив ладонь. Бабушка закричала и, оступившись, тоже попала под ток. Милиционер, который стоял на посту, заметил что-то неладное, бросился к ним и вывел на безопасное место. Тут же вызвали техническую помощь, чтобы обезвредить кабель. Бабушка с Дёмкой поплелась домой. Дома Дёмка погрыз косточки и грустный улёгся на свою подстилку за шкафом.

Эту подстилку мы всё время увеличивали, потому что Дёмка рос и не помещался в том маленьком уголке, который мы ему отвели в первые дни его появления. Приходилось всё отодвигать и отодвигать шкаф. Он ходил по комнате, и домашние смеялись: скоро придётся ставить шкаф посреди комнаты. Ай да Дёмка, выселяет вещи!

Бабушка скоро забыла об этой истории. А Дёмка всё запомнил. И, если приходилось идти с ним через ту улицу, он неохотно переходил мостовую, тревожно озираясь. Очень уж испугался он тогда тока.

Когда Дёмке было уже восемь лет и он стал огромной красивой собакой, мы получили новую квартиру на восьмом этаже. Стало очень трудно гулять с Дёмкой три раза в день. Все на целый день уходили, и он очень скучал в одиночестве. В это время к нам приехали наши друзья, пожилые люди, которые живут в маленьком городке. У них там свой домик, сад. Удивительно, но Дёмка, который не особенно жаловал незнакомых людей, почему-то сразу привязался к старикам. Муж и жена ходили с ним гулять по набережной Москвы-реки, давали лакомства. Они очень огорчились, когда узнали, что Дёмка остаётся один целый день и, наверное, скучает.

Перед отъездом наши друзья предложили:

– А если мы возьмём его к себе? Право, там ему будет лучше. Станет гулять на воле. И нам с ним будет веселее. Ведь такой сторож никого в дом не пустит.

Очень было жаль расставаться с Дёмкой, и всё же, подумав, мы согласились: и старикам будет веселее, и Дёмка узнает, что такое свобода.

Я поехала их провожать. Случилось так, что старики поместились в одном купе, а я с Дёмкой попала в другое. Не скрою, я очень беспокоилась, кем окажутся мои соседи: ведь не все любят собак и не каждый согласится ехать рядом с огромным рыжим псом. Я села на нижнюю полку четырёхместного купе, грозно сказала Дёмке: «Сидеть!» – и стала со страхом дожидаться. Сначала вошёл весёлый парень. Увидев Дёмку, он закричал:

– Ах ты, какой красавец! А можно тебя погладить?

– Можно, можно, – обрадованно сказала я, и Дёмка вильнул хвостом, поняв по моему голосу, что это человек свой.

Поговорив с Дёмкой, парень вышел, чтобы купить папиросы. И тут же вошла старушка, аккуратно одетая, держа в руке два стаканчика мороженого. Дёмка моментально вскочил и лизнул один стаканчик.

Лакомка Дёмка уже не раз пробовал мороженое и, видимо, не смог удержаться от соблазна. Я притихла, ожидая взрыва старушкиного гнева. Но она засмеялась и сказала добродушно:

– Ах ты озорник, мороженого захотел? А мне как раз и нельзя, горло болит. Да вот внуки на прощание купили. Помоги мне, лохматка. – И она поставила на пол перед Дёмкой вафельный стаканчик.

Третьим пассажиром оказался известный режиссёр. Я спросила его, не возражает ли он против того, что собака поедет в одном купе с ним.

– Что вы, – сказал он весело, – в одном спектакле у нас участвует собака – пудель Мишка, и актёр возит его с собой даже в самолёте.

В общем, всё казалось замечательным, но когда наступила ночь, тут-то и началось!

Дёмка никогда не ездил в поезде и почувствовал себя плохо. Никто не мог заснуть, потому что Дёмка выл, стонал, прыгал, проделывал нечто невообразимое. Я долго старалась его успокоить, но он выплёвывал сахар и колбасу, продолжая неистовствовать. Тогда я была вынуждена встать и выйти с ним в тамбур. Но и в тамбуре всё продолжалось. Дёмка выл так громко, что вскоре в тамбур пришли начальник поезда, проводники. И все они говорили мне возмущённо:

– Что вы делаете с собакой? Почему вы мучаете собаку? Вы её бьёте?

Тщетно я пыталась им объяснить Дёмкино состояние. Они смотрели на меня мрачно и осуждающе. На каждой самой короткой остановке я спрыгивала на перрон, чтобы дать Дёмке погулять. Но он гулять не желал, а однажды не захотел лезть обратно в тамбур. Словом, это была «спокойная» ночь.

Мои старички время от времени появлялись в тамбуре. И я начала думать, что они откажутся от такого жильца. Но вот поезд остановился на нашей станции. Дёмка спрыгнул, уселся на перроне и, когда в дверях показались полюбившиеся ему старики, весело визжа и виляя хвостом, кинулся к ним. Все фокусы сразу кончились. Рядом шла воспитанная послушная собака, которая ничуть не напоминала разъярённое существо, визжавшее в поезде всю ночь напролёт.

…От наших друзей часто приходили письма, где они писали про Дёмку. Он очень скоро привык к дому и к саду, совершал вместе с новым хозяином длительные прогулки. Но вдруг у него появились враги: Дёмка возненавидел коров. Не знаю, чем не угодили ему эти животные. Но он бросался на них с яростью, лаял, старался куснуть за ноги. И мирные, бессловесные коровы угрожающе наклоняли головы, пытаясь боднуть свирепого пса.

Добродушные коровы пытались боднуть свирепого пса.

Старики писали: «…А в общем, он ведёт себя хорошо. Стал популярен в городе, и все обращают внимание, когда он важно вышагивает с нами рядом и на чёрной бархатной ленте качаются медали и жетоны: помнишь, те самые, которые он получил ещё в Москве за чистую породу и знание собачьих дисциплин».

Старики шутили: «Нам просто стыдно называть его сейчас Дёмкой, это ведь уменьшительное имя. Чужим мы всегда говорим, что его настоящая кличка Демон, так записано в его паспорте».

Я была очень занята и года три подряд не бывала в милом городке, в знакомом доме. Меня усиленно звали погостить, но всё как-то бывало недосуг.

Однажды пришла телеграмма. Она заставила меня вздрогнуть. «Дёмка очень болен. Приезжай!» – писали старики.

Телеграмма пришла утром, а вечером я садилась в поезд.

Я шла по тёмной улице городка и вспоминала, как три года назад впереди меня мчался Дёмка, переезжавший на новое местожительство, и звонко лаял, завидев кошку. Я нащупала в кармане кусочек колбасы – мой подарок Дёмке. Но, может быть, он уже и есть не может, этот пёс, с которым стряслось несчастье?

Я тихонько отворила калитку, вошла во двор. И вдруг что-то огромное, тёмное бросилось на меня. Я не успела опомниться, как очутилась на земле. А Дёмка, живой, здоровый, обезумевший от счастья, не давая мне подняться, лизал мне лицо, волосы, руки. Я с трудом вытащила из кармана колбасу, надеясь, что он начнёт её есть и даст мне встать. Но он выплюнул колбасу и продолжал меня лизать.

Выбежали хозяева. Я встала, раздался смех, шутки.

– Наконец мы вытащили тебя из Москвы!

В эту ночь Дёмка не ушёл в свой домик, построенный во дворе. Он пробрался в комнату, где мне постелили постель, и сидел у изголовья, положив длинную острую морду на одеяло. Стоило мне пошевелиться, как он вскакивал и тихонько предостерегающе рычал. Ведь он не спал потому, что боялся, что, стоит ему прозевать, и я уйду. За три года он не забыл меня.

Ренчик-пловец

Ренчик – большой, серьёзный пёс. Это тёмно-серая, почти чёрная овчарка с ласковыми глазами. Ренчик очень любит купаться. Вместе с хозяином он часто плавает в реке. Иногда уплывает так далеко, что видны только его острые уши, которые торчат над головой, как будто по реке движется самодельный кораблик.

Однажды утром Ренчик, как всегда, отправился с хозяином купаться. Дорога к реке вела по краю обрыва, густо поросшего кустами и молодыми деревьями. Ренчик бежал впереди хозяина, обнюхивая дорогу. Вот тут пробежала кошка, оставив после себя ненавистный запах, а тут прошла лошадь, а вот узкая, пахнущая так неприятно полоса – это промчался автомобиль.

Хозяин остановился. Он глядел вниз. В просвете между деревьями виднелся кусочек берега и реки. На берегу играла маленькая девочка, рядом в песке возился мальчуган лет шести. Вдруг девочка поскользнулась и упала в воду. Мальчик отчаянно завопил.

– Ренчик, возьми! – крикнул хозяин.

Ренчик прыгнул с обрыва вниз и кинулся к реке. Через секунду он был в воде, схватил девочку за платье и потащил к берегу.

Собака осторожно опустила спасённого ребёнка на землю и лизнула его руку. Когда хозяин подбежал к ним, девочка, всхлипывая, гладила маленькой рукой мокрую собачью морду. Сверху бежала мать девчушки, которая уходила домой, чтобы принести детям молока. Она принялась ласкать собаку, которая спасла её маленькую дочку.