Текст книги "Вышивальщица"
Автор книги: Ирина Верехтина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)
– Как не запомнить. Один патлатый, чёрный как головешка. Другой рыжий, под машинку стриженый. Третий вёрткий такой, шепелявый, ростиком невелик. Уж они смеялись, уж они радовались… А девчонка-то плакала. Мешок с сапожками мы с ней вдвоём искали, еле нашли, в соседней раздевальне. Она уж в тапочках домой собралась идти, по слякоти, по грязи… Нешто можно так шутить? Совести нет у мальчишек!
Фамилии «не имеющих совести» директриса знала наизусть…
После разбора полётов, на который Родина не пригласили, поскольку с места преступления он ушёл раньше других, и уборщица о нём не вспомнила, – после выволочки и предупреждения о возможном отчислении из школы четвёрка разбиралась уже друг с другом. Кто-то ж рассказал! Кто-то же их предал! Ясное дело, не Зяблова, она бы не посмела.
Друзья рассорились в тот день насмерть и разошлись врагами.
В классе обратили внимание на притихшую четвёрку, что обозлило их ещё больше. Сашка Зоз на перемене подошёл к Арине, спросил миролюбиво:
– Зяблова, мы же пошутили просто. Мешок нашёлся ведь, не пропал. А пальто само упало, мы не видели даже. Кому оно нужно, твоё пальто? Ты это… не обижайся. Только скажи честно, ты́ директрисе настучала? Мы тебе ничего не сделаем, чесслово, вот чтоб я помер, если вру! – поклялся Сашка. – Не веришь? Ну, хочешь, перекрещусь?
И встретил удивлённый взгляд.
– Не она это, Неделя. У неё глазищи такие были… вылупленные. Точняк, не она, – втолковывал он приятелю.
– Ну а кто тогда? – удивился Неделин. И схватив Сашку за рукав, жарко зашептал в ухо: – Может, Рода? Точно он! Зябин мешок мы втроём прятали, а Пашка куда-то слинял. И когда нас в учительской чихвостили и родителей в школу вызывали, Рода не признался, что с нами был. Друг называется… Друзья так не поступают.
От четвёрки хулиганов, к радости всего учительского состава, отделилось трое «неблагонадёжных», и Родин остался в одиночестве.
За разговоры с Миланой во время урока (Арина с ней помирилась, потому что Милана попросила прощения и потому что старец Фаддей Витовицкий говорил: «Пока мы носим в себе обиду – мы не находим покоя, а когда прощаем, то наступает мир») Валентина Филипповна пересадила обеих на «лобное место» – первую парту перед учительским столом. «Лобники», не веря своему счастью, отправились на последнюю.
Сидеть лицом к лицу с учительницей было неприятно, Арина не знала куда девать глаза. В довершение ко всему, на парте позади неё сидел Пашка Родин. И не удержался, привязал Аринины косы к спинке её стула, отомстив таким образом за потерю друзей.
Прозвенел звонок. Арина встала, таща за собой стул. Охнув, опустилась обратно и схватилась за косы. Класс радостно заржал. Милана отвязывала Аринины косы, распутывая тугие узлы. Арина шипела сквозь зубы, когда было больно, и вспоминала слова преподобного Григория Нисского: «Всякое действие, простирающееся от Божества на тварь, от Отца исходит, через Сына простирается, а совершается Духом Святым». Хорош же этот святой дух, если он заодно с Пашкой… А Родин тварь и есть. Тварь!
Глава 9. Метаморфозы
Христова любовь к ближнему в «миру» не работала, поняла Арина. Ещё она поняла, что надо быть такой как все, а с Родиным и его компанией говорить на их языке, другого они не понимают.
…Валентина Филипповна вошла в класс и оцепенела от увиденного. Десятый «А» лежал на партах в приступе неудержимого смеха, а на доске красовались выведенные каллиграфическим почерком стихи:
«Всю неделю мается Неделин:
Рейтинг опустился до нуля.
На него глаза бы не глядели —
Плоский, как листок календаря.
Получила кренделей Зозуля,
Ремешка отведала Бадья.
Родин в одиночестве кукует,
А друзей не стало ни …»
Валентина Филипповна машинально «дописала» последнее слово и посмотрела на Родина, увлечённо рисовавшего что-то на парте. В классе раздались смешки.
– Родин. Прекрати уродовать парту. После урока останешься и будешь оттирать, что ты там намалевал. – И, выдержав паузу, проговорила ледяным тоном: – Автора сего шедевра попрошу встать.
Писать так красиво умела только Зяблова. Но она не могла – написать такое! И всё-таки написала. Парадокс. Девочка, можно сказать, социализировалась. Влилась в коллектив. Вот тебе и православная гимназия. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… (прим.: 9 декабря, день святого Георгия (Егория), единственный день в году, во время которого в XI–XVII веках крепостные крестьяне могли переходить от одного помещика к другому.)
Забывшись, она проговорила последнюю фразу вслух, и снова класс лежал на партах, корчась от смеха. Теперь смеялся и Родин, вытирая рукавом мокрые щёки. Плакал он, что ли? Или это от смеха?
Валентина Филипповна подняла руку, призывая класс к порядку. В наступившей тишине Арина поднялась из-за парты. Ответила нагло, в духе Пашки Родина:
– А что? Написал же Маяковский в стихотворении «Вам!»: Вам ли, любящим баб да блюда,/ жизнь отдавать в угоду?!/ Я лучше в баре б**дям буду/ подавать ананасную воду!», – с выражением продекламировала Арина.
На класс обрушилась тишина. Седьмой «А» не дышал – предвкушая, обмирая, блаженствуя… Валентиша ужаснулась.
– Маяковскому, значит, можно, а нам нельзя? А что? – в наступившей тишине спросила Арина.
– Кто дежурный? Почему доска грязная? – ушла от ответа Валентиша, понимая, что этот раунд она проиграла… И кому?! Девчонке в нелепых нитяных колготках и самовязной кофте. Её и девушкой не назовёшь, а ведь шестнадцать лет.
На перемене к ней подошёл Сашка Зоз. Класс затаил дыхание…
– Чего тебе? – грубо спросила Арина. При всех Зозуля ей ничего не сделает, а после школы она от него убежит, она быстро бегает, и гайморит почти прошёл, бабушка вылечила! Арина довольно улыбнулась.
– Ты это… Про нас больше не пиши, ладно? – робко попросил Сашка. – Нам-то с Неделей ничего, терпимо, а Бадеха обиделся. За бадью.
– Я не буду писать, – пообещала Арина.
– Поклянись!
– Клянусь своей могилой.
– Так у тебя же нет могилы.
– Будет, если нарушу клятву, – заверила Сашку Арина. – А вы… Если ещё хоть раз меня Зябой назовёте, я такое про вас сочиню… Басню Сумарокова переделаю, свет божьего не взвидите. Соплями обхлебаетесь! – пообещала Арина.
– Сумароков это кто?
– Поэт, драматург и литературный критик, жил в восемнадцатом веке. Мы его в гимназии проходили:
«Прогневавшие льва не скоро помирятся;
Так долг твердит уму: не подходи к нему.
Лисица говорит: «Хоть лев и дюж детина,
Однако ведь и он такая же скотина…»
– Не-не-не, мы не будем, – испугался Сашка неведомого Сумарокова. Девчонка-то с сюрпризами, вот – кто бы мог подумать! Напишет про них «басню», и тогда жди беды… Всем классом распевать будут.
– А как нам тебя звать-то?
– По имени. А можно зябликом, меня в гимназии так звали, – великодушно разрешила Арина.
– Слу-уушай… А чего ты в детских колготках ходишь? У тебя ноги больные, да?
– Нормальные у меня ноги. Просто гайморит, мне простужаться нельзя, а из окон дует, – объяснила Арина. – Мне в школу нейлон не разрешают надевать, летом только можно.
– А ты и летом в колготках ходишь? Культурная, типа?
– Я только в городе, а на даче в шортах хожу.
– Ты?! В шортах?! – изумился Сашка.
– А что?
– Да ничего. Я просто так спросил. Спросить нельзя, что ли? А на физру почему не ходишь?
– У меня освобождение. Там бегать надо и прыгать, а у меня гайморит. Нужна мне ваша физкультура… Я в студию хожу, хореографическую, занятия шесть дней в неделю по три часа, мне хватает, – улыбнулась Арина.
За их беседой наблюдали одноклассники. Близко однако не подходили: к Зозуле с вопросами лучше не лезть, его даже Родин побаивается.
Сашке почему-то стало стыдно.
– Ты это… Не сердись. Мы не хотели. Нас Пашка заставлял.
Арина ему не поверила, но молчала. Сашка, воодушевившись, продолжил:
– Поклянись, что никому не скажешь!
– Могила!
– Бадеха в тебя… Короче, нравишься ты ему, сам сказал. Но смотри, если кому проболтаешься, тебе не жить.
– Нужен он мне больно… – поморщилась Арина. – Так ему и передай.
– А про ремень откуда узнала? Бадеха никому не говорил, даже Пашке. Только нам с Неделей.
– Он правда ремня получил? Так ему и надо! – обрадовалась Арина. —Саш, я правда не знала. Просто так написала, для рифмы. А что?
Сашке стало смешно. Влип Бадеха капитально, дома отодрали, в классе добавили… Просто так, для рифмы. Зоз заржал совершенно по-жеребячьи… И замолчал, наткнувшись взглядом на перекошенную от злости физиономию Родина.
– Ты это… Домой сегодня через главный вход не иди. Там Пашка ждать будет.
– А как же…
Сашка нагнулся к её уху:
– В девчачьем туалете окно во двор выходит, внизу клумба, прыгать мягко. На, держи. – И протянул ей карандаш «KOCH-I-NOOR». – Я не украл, я так, на время взял… Классный карандашик.
Из школы Арина «вышла» через окно, высокий первый этаж преодолела без страха, на клумбу спрыгнула, не испытывая угрызений совести, протиснулась между прутьями ограды и домой пришла в прекрасном расположении духа.
◊ ◊ ◊
Класс недоумевал: гроза школы, мелкий пакостник и воришка, Сашка Зоз всю перемену о чём-то разговаривал с Зябловой, и в ухо ей шептал, и смеялся, и Арина смеялась. А Валентиша не наказала её за стишок, и родителей в школу не вызвала. «Шедевр» декламировали всем классом, а самые отчаянные заменяли «кренделя» общеизвестным синонимом и договаривали недописанное последнее слово вслух.
Аринино «А что?» было принято, что называется, единогласно. Риторическую фигуру речи, вопрос-утверждение, не требующий ответа в силу его крайней очевидности, седьмой «А» применял грамотно и весьма активно.
Валентина Филипповна задавала себе вопрос: что же случилось с робкой девочкой, которая три года пасовала перед грубостью, отступала перед наглостью, а на уроке боялась поднять руку? И вдруг взорвалась как петарда. На такой поступок не осмелился бы никто из класса. И ответить, как ей ответила Арина, никто бы не посмел. Надо будет побеседовать с её опекунами…
Звонок Вечесловым ничего не дал.
– Девочке шестнадцать лет, время взросления, гормональная перестройка организма, – сыпал словами Иван Антонович. – И если вы, педагог, не можете с ней справиться, что уж говорить о нас, мы ей даже не приёмные родители. Опекуны.
– Вы хоть знаете, что она сделала?! Она стихи написала, с матерным словом. На доске. Перед уроком. И если вы не примете мер…
– То что?..
– То есть как это – что? Антон Иванович, вы всё шутите, а я просто в ужасе!
– Иван Антонович.
– Что?
– Не что, а кто. Иван Антонович я. А супруга моя Вера Илларионовна. Извольте запомнить.
– Из… извините. Иван Антонович. Поступок Арины нельзя оставить безнаказанным. У нас отъявленные хулиганы матом при учителе не ругаются, а она…
– А не при учителе, значит, ругаются?
– Иван Антонович! Мы не о них сейчас говорим. Мы говорим о…
– Не о них? – удивление в голосе Вечеслова казалось искренним. – Ну как не о них? О них самых. Об отъявленных, как вы изволили выразиться. Вы первая начали, а я…
– Мы говорим о вашей дочери. Опекаемой, то есть.
– Внучка она нам. Родная. Четвёртый год с нами живёт, а как будто всю жизнь. Так что она натворила? Матом ругалась?
– Не ругалась. – Валентина Филипповна с её десятилетним педагогическим опытом чувствовала себя перед Вечесловым ученицей. Отставной вояка выворачивал ситуацию так, что ей отводилась роль свидетеля. А ведь она обвинитель! Да что с ней такое… С девчонкой сопливой не смогла справиться, теперь вот с её опекуном…
– Она написала на доске матерное слово. И сорвала урок алгебры, – отчеканила Валентина Филипповна, выдерживая между словами театральные паузы. Словно ставила точки: «Она. Написала. На доске. Матерное слово. И сорвала. Урок алгебры».
– Да что вы говорите? – развеселился полковник. – И какое же слово? Нет, я понимаю, что вам неудобно. Просто скажите, на какую букву начинается, я пойму. Я мужчина всё-таки…
Валентина Филипповна опешила. Опекун, называется! Семейка, называется…
– Собственно, слово она не написала…
– Так написала или нет?
– Нет. – призналась Валентина Филипповна. – Она стишок сочинила. И написала на доске. А в конце поставила многоточие. Иван Антонович, я звоню по поручению директора школы… – соврала Валентиша (идея сообщить об инциденте директрисе пришла в голову неожиданно) – Завтра она ждёт вас у себя.
– Это зачем?
– Но ваша Арина… Она же… Это серьёзный проступок!
– Серьёзный проступок? Многоточие в конце фразы? А дежурный куда смотрел? – проявил осведомлённость Вечеслов. – Есть же в классе дежурный? Должен вытереть доску к началу урока. Вот с него и спрашивайте. А вы и директору доложили – о своей неспособности разрулить ситуацию? Кляузничать побежали? Только палка-то о двух концах… Вы же педагог, вам авторитет ронять нельзя, ни в коем случае. Даже если ошиблись, даже если не правы, не отступайтесь и стойте на своём. Иначе заклюют. Чему вас только в институте учат, – с досадой проговорил полковник.
– Вы чего там молчите? Плачете, что ли? Вы уж простите, милая… э-ээ, как вас звать-величать, забыл.
– Валентина Филипповна, – проблеяла Валентина Филипповна.
– Да. Вы уж простите, если что не так сказал. Вы классный руководитель, инцидент произошёл на уроке. Это ваши проблемы, а не мои. Если девочка виновата, накажите её. Двойку поставьте. За многоточие, – не удержался Вечеслов. – У вас же высшее педагогическое образование! А вы, чуть чего не так, бегом директору докладывать, родителям звонить, жаловаться… мол, с ученицей совладать не могу. У вас ко мне всё? – «дипломатично» закруглился Вечеслов. – Вопросов больше нет? Тогда до свидания.
Валентина Филипповна почувствовала, как вспотела ладонь, в которой она держала трубку. Её ни разу не назвали по имени-отчеству и вдобавок отчитали как девчонку. И кто? Вечеслов, которого она собиралась отчитать сама.
Иван Антонович положил трубку на рычаг и озорно подмигнул жене:
– Учителка звонила, ябедничала. Справиться не может, с нашей-то. Не знаю, что она там сотворила, но в обиду себя не дала, я по глазам вижу. Глаза-то другими стали! И ест с аппетитом, и спит, пушкой не разбудишь, и за вышивание опять схватилась… И с Миланкой своей помирилась. А знаешь, Вера… Девчонка–то выправилась! Вылетела у неё из головы эта дурь, что монашки семь лет вбивали. И учительницу на место поставила, а то привыкла, понимаешь, детей в землю втаптывать. Знаешь главную военную мудрость?
Вера знала. Но отрицательно покачала головой: пусть отставной полковник «расстреляет обойму»…
– Тот, кто первым не наносит удар, первым его получает, – с удовольствием озвучил Вечеслов «военную мудрость». – Вера, что там у нас на ужин? Аринка, ужинать иди. Ты чего там с классной вашей уделала, что она опомниться не может? А-ха-ха… Молодец, девочка! В жизни надо уметь давать отпор. Всепрощенчество – удел слабых.
Метаморфозы, произошедшие с Ариной, полковника не удивляли. Он просто радовался тому, что девочка наконец «выправилась», перестала плакать по ночам, не стояла на коленях перед иконой Матроны Московской, у которой просила о чём-то шёпотом, не разобрать. Попросила бы у него, он бы не отказал.
Вечеслов не знал о том, что месяц назад Вера позвонила своей школьной подруге Рите Пономарёвой, врачу частной клиники неврозов.
Глава 10. Месяцем раньше
– Риточка, здравствуй. Я к тебе с просьбой…
Выслушав Верины жалобы, Рита Борисовна озвучила ошарашенной подруге Аринин предполагаемый диагноз: биполярное аффективное расстройство второго типа, сокращённо БАР II.
– А может, это просто нервы? Просто переходный возраст…
– Может, и переходный. Но что-то уж слишком долго длится этот переход. Вымотала она вас?
– Не то слово, Рита. Невыносимо. Раньше-то всё было нормально. Правда, к школе долго привыкнуть не могла… А последний год в ней словно маятник туда-сюда качается: то она от радости скачет, не остановить, то с вышиванием сидит, головы не поднимает все выходные… И нет бы собачку, или котёнка, или цветы… А она икону вышивает, шелками разноцветными, Ваня ей купил. Картинку в альбоме Оружейной палаты нашла, альбом у нас есть… «Казанская Богоматерь», поля оклада работы фирмы Фаберже. В золотых одеждах, а нимбы с камнями драгоценными. Так она и поля вышивает, золотыми нитками. И камни вышивает. Ты бы видела! Уже месяц над ней сидит. Мы с Ваней – и так и сяк, и в кино её зовём, и на Кличен, на лыжах кататься. А она: «Не поеду никуда, отстаньте от меня!» Грубит, а голос жалобный, и плечи опущены… А то истерику закатит, слово ей не скажи.
Мы её не наказываем, понимаем, что не со зла спектакли устраивает. Потом прощения просит, на коленях, со слезами. А как не простить? Мы же её любим, одна она у нас. Из школы приходит мрачнее тучи. А спросишь, в чём дело, молчит. Слово из неё вытянешь, – рассказывала Вера.
Арина в своей комнате приникла ухом к двери и слушала, обмирая от ужаса. Оказывается, невыносимо жить не только ей. Вечесловым тоже невыносимо – с ней, Ариной…
– Биполярку в детстве трудно распознать, а в шестнадцать-семнадцать лет она проявляется уже ощутимо. Ко мне на приём вы её, конечно, не приведёте.
– Конечно не приведём! Упаси Господи, если она узнает, что я тебе звонила.
– Рассказать всё равно придётся. И таблетки пить. Те, что в аптеках без рецепта продают, как мёртвому припарки. А рецепт… будет стоить денег, если неофициально. Если официально, то девочку надо ставить учёт. Похоже, у неё БАР второго типа: плаксивость, длительная депрессия, замкнутость, трудности с обучением, неспособность долго чем-то заниматься, сфокусировать внимание…
– Да какие трудности! Какая замкнутость! – не выдержала Вера. – Нет у неё трудностей, из школы пятёрки таскает, и учится лучше всех, и в классе подружка есть, и на даче с мальчиком соседским дружит. Он её на вейкборде кататься научил. Мы домик купили в Заселье, всё лето там живём. Аринку просто не узнать, носится все дни как оглашенная, хохочет-заливается. Мы с Ваней радоваться-то разучились, а с ней опять научились. А ты говоришь, депрессия.
– Радость без причины это признак эйфорической фазы, сменяющей депрессивную, – проинформировала Рита. – Чрезмерная весёлость, значительное преувеличение своих способностей, импульсивные поступки, бредовые идеи. Желание совершить подвиг. Она у вас ничего такого… не вытворяет?
– Ничего она не вытворяет. И способностями не хвастается, скромница каких свет не видывал. И идеи у неё нормальные. Прихватки кухонные цветами вышила, их в руки взять жалко, такая красота… А вчера апельсиновое варенье сварила, сама, по книжке. Ваня полбанки съел с хлебом, так понравилось. А она смеётся: варенье-то из моркови, апельсинов нём всего два. А на вкус – чисто апельсиновое. С фантазией девочка! – в Верином голосе звучала гордость.
Рита опустила её с небес на землю:
– Ну, если ничего такого, ни диких идей, ни сумасбродных затей, тогда это биполярка второго типа со слабыми симптомами. С первым типом БАР вы бы обрыдались: попытки суицида, вспышки дикого гнева, а в маниакально-эйфорической фазе бредовые идеи и галлюцинации.
Трубка выпала из Вериных рук и повисла на длинном матерчатом шнуре.
Телефон – винтажный, с корпусом из чёрного дерева, и наборным диском в стиле ретро, с надписью на испанском: «NO GIRAR EL DISCO HASTA OIR LA SENAL PARA MARCAR» («Не поворачивайте диск, пока не услышите сигнал, тогда набирайте») – Вечеслов привёз из Испании, повесил в коридоре на стену, и так он висел уже двадцать лет. Вера привыкла разговаривать стоя, но от услышанного она тяжело опустилась на табурет, привалилась плечом к стене и приготовилась к разговору – о невозможном, непоправимом. Немыслимом.
Дверь в Аринину комнату приоткрылась на сантиметр. Вера сидела, повернувшись боком, и не заметила.
– Что ты такое говоришь, Рита! Не было у неё… попыток. И галлюцинаций никогда не было. Она у нас молодец, держится, иногда только срывается, по ночам не спит, плачет. Она у нас молодец, – повторяла Вера, словно могла словами удержать Арину на грани между депрессивной и маниакальной фазами биполярки. Выздоровление невозможно, возможна только стойкая ремиссия.
– Может вам её обратно вернуть… в детский дом?
– Пономарёва, ты в своём уме? О детском доме чтоб я не слышала больше! Она нам с Ваней дороже всего, внученька наша, Богом данная… – Последние слова Вера договорила прерывающимся голосом.
– Вера… Вера! Прекрати. Слезами горю не поможешь. Рецепт я тебе организую. Сделаю. Только это будет дорого стоить. Лекарства выпишу импортные, от наших толку мало… При депрессивных эпизодах «Зофолт» и «Каликста», то и другое стоит больше тысячи, «Адепресс» где-то рублей шестьсот, но он наш, российский. «Зипрекса» стоит две с половиной, при острых маниакальных эпизодах…
– Ты не части, Рит, говори медленно, я писать не успеваю за тобой. Каких таких маниакальных? Она не маньячка у нас. Учится на «отлично», в комнатах убирается, её и просить не надо, сама всё сделает. А вышивает как! И бисером, и лентами… Картины целые, ты бы видела!
– Маниакальная фаза это эйфория. Повышенное настроение без причины, всякие идеи сумасшедшие… – объяснила Рита, и Вера на неё обиделась:
– Нет у неё никаких идей. И не сумасшедшая она! Нормальная. То несчастная, то счастливая, то прям жизни никакой от неё, то от радости скачет-прыгает.
– Ну, если острых приступов не бывает, тогда «Зипрексу» не надо. А когда скачет и прыгает, пусть принимает «Торендо». Это стабилизатор настроения, триста рублей упаковка. И за рецепт придётся заплатить. Деньги не мне пойдут, ты ж понимаешь.
Арина ничком повалилась на кровать, вжалась в подушку лицом. Выходит, матушка Анисия сказала правду. Может, попроситься в монастырь послушницей? Хотя вряд ли матушка Анисия ей обрадуется.
Деньги на таблетки у неё есть, Вечесловы выдавали на школьные завтраки, и за три года она скопила почти восемь тысяч. Могла бы больше, но завтраки в школьной столовой такие вкусные…
Щёлкнул замок, громко бахнула входная дверь: Вечеслов пришёл не в духе. Сейчас он всё узнает. Бабушка ему расскажет, и Арину выставят в два счёта, отправят в детский дом, зачем она им такая, с ней невыносимо, бабушка сама сказала.
– А вот и я! Аринка, ты где там, возьми сумки. Я их еле допёр… Вера! Что?! Тебе плохо?! Сердце?
Забыв о детском доме, Арина вскочила с кровати и выбежала в коридор.
– Баба Вера! Баба Ве-еее… Мама-ааа-ааа!!
В прихожей пахло морозом и мандаринами. Вера Илларионовна сидела на табуретке, бледная как снег, но живая. С кухни послышался звук бьющегося стекла и приглушённое ругательство.
– Вер! Где лекарство-то твоё, не найду никак.
– В шкафчике посмотри, в верхнем ящике.
– В каком шкафчике? Вся стена в шкафчиках…
Слышно было, как полковник открывал дверки шкафов, выдвигал ящики и с грохотом задвигал обратно.
– Да не ищи. Мне полегче уже, – успокоила его Вера, но он всё равно искал и никак не мог найти, потому что переживал.
На полу валялся флакон с нитроспреем «Изокет». Арина подняла флакон, села на корточки, положила голову бабушке на колени и сказала:
– Ба… А хочешь, я уйду? Я взрослая уже, работу найду с общежитием. Хочешь?
Вера Илларионовна погладила её по голове, как маленькую.
– Ты слышала, что ли, о чём мы с Ритой говорили? Нет у тебя никакой биполярки, и симптомов нет. Взрослая она… Уйдёт она… А нам с дедом как без тебя жить? Ты о нас подумала?
Обхватив бабушкины колени, Арина счастливо захлюпала носом.
–А таблетки купим. Ты от них поживее станешь, жить полегче будет. А дедушке не скажем ничего, – пообещала Вера Илларионовна. – Не плачь. У меня от твоих слёз сердце болеть начинает… А Маргарите больше в жизни не позвоню. Вымогательница! Прохиндейка! За рецепт запросила столько… Чуть до инфаркта не довела.
Арина бросилась в свою комнату, нашарила под кроватью коробку, вынесла в прихожую и жестом фокусника откинула крышку. Внутри обнаружились увесистые холщовые мешочки с десятирублёвыми монетами, на каждом красиво вышито: «500».
– Вы мне на завтраки давали. А я собирала, на чёрный день, вот и пригодились! Ба, ну что ты так смотришь? Ну, не завтракала, ну и что? Я утром не сильно голодная, до обеда могу дотерпеть. Тут почти восемь тысяч, потому что я иногда завтракала. А так бы больше было, – сквозь слёзы улыбнулась Арина
Вера вспоминала, с каким аппетитом внучка съедала обед, подбирая хлебом с тарелки подливу. «Эх, Аринка, Аринка…»
◊ ◊ ◊
Таблетки без рецепта, которые «как мёртвому припарки», были куплены и сотворили чудо: Арина больше не плакала ночами, не мучилась совестью за греховные мысли о том, как отомстит Пашкиной компании, не просила святую Матрону о защите: «Адепресс» отлично справился с депрессией.
Влезла в интернет, прочитала всё о биполярке и воспрянула духом: получалось, что она не дотягивала даже до БАР второго типа, депрессия слабо выраженная, маниакально-эйфорическая стадия без глюков и всего такого прочего. Просто хорошее настроение, и всё. А гипомании, которая – ужас, у неё нет. Слава Богу!
На мир она теперь смотрела по-другому. И жить по Новому Завету больше не собиралась, потому что по нему никто не жил.
А как же тогда – жить?
В «Яндекс. Кью» Арина нашла статью Алекса Райхмана, который сравнивал Новый и Ветхий Заветы. С точки зрения христиан, все люди грешны по рождению из-за греха Адама, и этот грех может искупить только Иисус Христос. С точки зрения иудеев, живущих по Ветхому завету, все люди рождаются невинными.
К иудеям Арина не имела отношения, она христианка, и Вечесловы тоже. Правда с тех пор как отец Дмитрий получил у архиерея «отпускную грамоту» и перевёлся в Санкт-Петербург, в церкви Вечесловы бывают раз в год по обещанию, постов не соблюдают, богу не молятся. А живут хорошо и дружно, никому не причиняя зла, не делая долгов и не пересказывая сплетен. Если бы Аринина мама так жила со своим Жориком, то никогда бы не отдала Арину в приют.
На Тимофеевскую улицу она отправилась тайком от Вечесловых. Может быть, мама её помнит – как помнила её Арина шесть с половиной приютских лет и две недели, прожитые у Вечесловых. В детскую мечту, что мама её любит и скучает по ней, Арина уже не верила. Но может, хотя бы помнит…
На свой четвёртый этаж она поднималась с нехорошим предчувствием. Предчувствие не обмануло. В их с матерью квартире жили другие люди, и судя по всему, уже давно: железная дверь, за дверью собачий лай, звонить Арина побоялась. Постояла на лестнице и медленно спустилась вниз, касаясь ладонью грязно-зелёной стены. Пальцы нащупали потемневшую от времени надпись, вырезанную ножом: «Все люди твари».
Никакого ремонта в доме не было, поняла Арина. Ей вдруг стало так горько, словно мать отвезла её в приют только вчера, а не семь лет назад. Все люди твари. И мать тварь.
Арина отогнала от себя неприятные мысли, дочитала статью до конца и добралась до комментариев.
Комментарии к статье Алекса Райхмана представляли собой откровенный стёб. Одни писали, что Ветхий Завет это искажённый перевод еврейской Торы, и для славян он не годится. Другие утверждали, что Ветхий Завет – фундамент сразу трёх религий, иудаизма, христианства и ислама. Новый Завет предлагал побеждать зло добром. В Ветхом, который – перевод Торы, – требовалось воздавать злом за зло. Око за око. С волками жить…
А что? Это ведь тоже Писание, и тоже святое.
Комментарии Арина читала давясь смехом и зажимая ладонью рот… Неведомый Андрей Губин написал: «Нет ветхого завета, есть Вечный Завет, Тору писал Моше под диктовку Бога, христианский же бред писали греки, это людской миф, бред сивой кобылы».
Ему ответила некая Настя: «Андрей Губи чего суеш свой нос? пошел вон. Ветхий завет подводит нас к новому, тоеть говорит что скоро прийдет спаситель мира тоеть Иисус».
Арина поразилась Настиной вопиющей безграмотности. Ещё больше поражала её грубость. Если Настя добрая христианка, то должна уважать чужое мнение, а с людьми разговаривать вежливо. Либо вообще молчать. Но Настя откликалась на каждый адресованный Алексу Райхману комментарий (Алекс благоразумно молчал). Делать ей, что ли, нечего? Почитала бы учебник русского языка… Настино «тоеть» заставило Арину рассмеяться.
(Вера Илларионовна, проходя мимо Арининой комнаты, услышала её смех и улыбнулась: наверное, книжку смешную читает, таблетки и впрямь помогли).
Дмитрию К. на его комментарий «Сейчас время язычников» Настя ответила: «Дмитрий К., Не знаете писания».
Дальше переписка была стёрта, и сделала это Настя, потому что Дмитрий возмутился: «Почему вы убираете мою оценку вашим словоблудиям и убираете простой и верный ответ на этот вопрос?»
Настя ему не ответила.
Комментарий Владислава П. "Сейчас поставлено всё как было и это правильно! Новый Завет правильный» был совсем уж непонятным.
Владиславу ответил пользователь под ником «Зелёный фургон». По части грамотности он мог дать грубиянке Насте фору в сто очков, и всё равно бы выиграл.
Вот что он написал: «Почему он правильный? Потому что новый и хайповый? Или рижесёры плохие и сценаристы неочень? Напишите мне, мне тоскливо. Хочется внимания, а кагда оно есть то и не надо. А чем отличается коран от библии? и кому верить? Ну Ленины и Сталины уже есть, один гнобил хрестиан, а другой боялся, потому что и библия была и коран. Не сколько хочится вникать в это, а просто узнать мнение людей которые считают себя умными и образованными».
В разговор вклинился некто Экстремал: «Ветхий завет это чистой воды набор историй о педофилии, кровосмешении, подлости, предательстве, гомосексуализме и убийствах».
Ему ответила Настя. (Очухалась куколка наша, усмехнулась Арина). Ответ был написан без единой ошибки, хотя косноязычно. Видимо, Настя его откуда-то списала: «Экстремал, читай новый завет тогда. Тебе непонятно потому, что мешают грехи твои. Покайся и тогда откроется тебе вход и Бог сам объяснит. Тут зависит от твоей веры. Праведный верою жив будет».
Далее в комментариях следовал перерыв. После чего некий Михаил Егорин «наехал» на библию: «Еврейская Библия не нужна народам. Это ихнее сочинение и пусть они ему поклоняются. Иисус им сказал, иудеям: Ваш отец дьявол!» Бог отменил ветхий завет и дал новый ))».
Появилась вездесущая Настя и ответила в своей манере: «Нужна в первую очередь тебе. Не покаишся погибнеш».
На этом комментарии кончались. Арина прочитала последний, пожала плечами, захлопнула крышку ноутбука и улеглась спать. Религиозные фанатики ей не компания.
Этой ночью ей приснился Бог. Арина хотела встать с кровати, потом вспомнила, что на ней ночная рубашка, и передумала: всё-таки Бог мужчина, а она не одета.
«Спишь, лихоманка болотная? Будильник звенел-звенел, до конца вызвенелся» – ласково сказал Бог.
«Почему ты перестал мне помогать? – спросила Арина Бога. – В приюте сделал так, что меня Вечесловы к себе взяли. А в миру не хочешь помогать. Почему? Я не делаю никому плохого, не лгу, не краду, не возжелаю жены ближнего своего… то есть мужа, – запуталась Арина. – А что в храм редко хожу, так мне бабушка не велит, говорит, бог если есть, то везде тебя услышит. Живу по Твоему Завету, а Губин в интернете пишет, что это бред сивой кобылы и что его писали греки, а Тору писал какой-то Мойша под диктовку Бога. Под твою диктовку… Ты правда ему диктовал? Что – око за око, злом за зло?»
