Текст книги "Вышивальщица"

Автор книги: Ирина Верехтина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

– Мейн-кун это не имя, это порода. У вас, похоже, метис. Кто-то согрешил, или его отец, или мамаша.

Арина счастливо улыбнулась: Белый не хромал, ветеринары поработали на совесть, и глаз она ему почти вылечила, пригодились два курса мединститута. Белый больше не крутил башкой, оглядываясь. Значит, видел обоими глазами.

Николая она ждала весь вечер, совершенно забыв, что её пригласили на чай. В окно заглянула луна, покачала золотой головой: «Он не придёт. Тебе давно пора спать. Знаешь, что самое худшее на свете? Ожидание».

Арина уснула почти счастливой: всем, кого она любила, сейчас хорошо. А значит, хорошо и ей.

Алла Михайловна видела, как мучается сын – стряхивает с праздничной скатерти невидимые крошки, вздыхает, поглядывая на часы, вскакивает со стула, снова садится, не решаясь позвонить, чтобы не услышать вежливый отказ.

Масла в огонь подливала Василиска: металась по квартире, подбегала к двери, царапала когтями обивку и орала истошным мявом. Стерилизованная, а всё одно на уме: кота подавай, и точка. Алла бросила в Василиску тапком, та обиженно мяукнула, забилась под кровать и там переживала, завывая горестно и протяжно.

– Ма, зачем ты так? – заступился за кошку сын.

Алла готова была вышвырнуть Василиску в окно. А упрямую девчонку, из-за которой изводится её Коленька, притащить за косы и бросить сыну в руки. Но ведь – нельзя. Всё равно не придёт.

— Не придёт она, Коля. Не нужен ей никто, сама мне сказала.

– Когда?

– А вот как приехали мы, была я у неё, книжку ей читала. Глазами новыми хвасталась.

Колька был уверен, что мать бегала на четвёртый этаж, к Ирине Валерьяновне – продемонстрировать «американский взгляд» (за штатовские искусственные хрусталики заплатила «Барбариска», а деньги Колька заработает и вернёт). А она, оказывается, была у Арины и наговорила о Кольке бог знает что.

– Что ты ей наговорила?

– Да ничего. Говорю же, книжку читала ей, чтобы, значит, поверила, что глазами вижу всё.

–А про меня что говорила?

– Да я не помню уже… Что Ирку ты отшил и теперь, значит, свободен.

– Ладно, мать. Давай чай пить, остыл уже.

Чай пили молча. Колька запихал в рот последний кусок торта и улёгся спать. Михална мыла чашки и не понимала, чем не угодила сыну.

– Колюшка, ты бы в ящик почтовый заглянул. Там белое что-то лежит, а мне открывать несподручно, наклоняться доктор не велел, сказал, хрусталики выпасть могут. Собирай их потом, с полу-то…

Колька читал письмо от Матильды Браварской, своей бабушки и материной несостоявшейся свекрови и злейшей врагини. Впрочем, врагиней она была тридцать восемь лет назад, а сейчас тяжело переживала смерть мужа и боялась, что не увидит внука. Так и написала: «Я не прошу прощения, хочу лишь увидеть единственного внука, если успею. И сердечно благодарю пани Зяблову, за то что ответила на письмо и сообщила ваш адрес».

Колька скрипнул зубами. Единственный сын, от которого отец откупился деньгами, не желал о нём знать. Единственный внук, о котором бабка вспомнила через тридцать восемь лет. Помнила тридцать восемь лет, поправил себя Колька. И кажется, собралась помирать. Ну, дела-аа…

Арина вскрыла конверт – и не только прочитала чужое письмо, но и ответила. Ну, дела-аа… А не вскрыла бы, он бы ничего не знал, перебил сам себя Колька. Мать бы выкинула конверт по тихому: сын уедет в Варшаву, а она останется одна.

– Коль, чего она пишет-то? Чего молчишь как сыч? Или плохое что?

– Хорошее, мам.

— Поедешь к ней? Колюшка… А как же я? Мне куда деваться? Одной зачем жить?

– Мам. Не передёргивай. Съезжу, посмотрю на свою бабку и приеду. Может, ей чего надо… Она старая совсем, лет восемьдесят, наверное. Про дом какой-то пишет, про наследство. Документы оформлю, дом этот продам к чертям и все дела. Тебе что, деньги не нужны?

Михална покивала, вытерла слёзы и робко спросила:

– Приедешь, значит?

– А куда я денусь?– Колька обнял мать за плечи, поцеловал в мокрую от слёз щёку. – Здесь у меня всё: ты, Василиска, Аринка.

– На кой она тебе сдалась? Ты теперь человек денежный, богатый, а она голодранка, полы в подъездах мыла, теперь занавески чужие строчит, из ЖЭКа-то выгнали… Шитьём на хлеб зарабатывает. И мужик к ней ездить повадился, мне почти ровесник. Ни стыда ни совести! Валерьяновна, Петра Ильича жена, своими глазами видела: машина белая, красивая, прям к подъезду к нашему… Мужик из себя видный, хоть немолодой уже. И с букетом. Любовник её, значит. Она дверь ему открывает – здрасьте, Игорь Владимирович, проходите в гостиную – и голос радостный такой.

Колька помрачнел:

– С Ариной я сам разберусь.

Мать поняла его по-своему, запричитала:

– Тебя ж посадят, Коленька, не трожь ты её, бога ради! Черти б её взяли!

◊ ◊ ◊

…С экрана на него смотрели усталые глаза. Лицо казалось странно знакомым. Где он мог её видеть?.. Он не помнил названия фильма, но актриса была точной копией его польской бабки, только моложе лет на тридцать. Тот же излом бровей, тот же рисунок губ.

– Матильда Вацлавовна, вы никогда не снимались в кино?

– Что? Заграч в фильми? Нет. Длачэго повиннам робич фильми… Я должна играть в кино?

– Не должны, вы не так поняли. Просто вы очень похожи на одну актрису, я видел, давно, только название забыл. – Колька сообразил, что говорит что-то не то.

Они смотрели друг на друга – постаревшая красавица и её взрослый внук – и молчали. Михална глянула на экран из-за Колькиного плеча:

– Забыл он… актриса Беата Тышкевич, а фильм «Дворянское гнездо». – И зашептала сыну в ухо: – Она это, Марека мать, кровь змеиная. Нам с Мареком жизнь поломала, за тебя взялась, надумала прощения просить, курва. В глаза бы ей плюнула!

«Беата» приоткрыла рот и округлила глаза. Тут Михална сообразила, что её видят и слышат, и вознамерилась было плюнуть в экран, но сын успел захлопнуть крышку ноутбука.

– Мать, ты что творишь? Всю малину мне испортишь! – Подхватил ноутбук под мышку и утопал с ним на кухню.

Мысль об Арине мучила Кольку со вчерашнего вечера. Почему она не пришла? И утром не заглянула. К чёрту! Он позвонит и скажет ей всё, что хотел сказать ещё в Осташкове, когда она – в пижаме и с взлохмаченными косами – сидела на кухонной табуретке и пила смородиновый морс, а он поддерживал её под спину ладонью, чтобы ей легче было сидеть. Спина была узкая, с выступающими позвонками, трогательно детская. Он скажет, что чувствовал тогда, что чувствует теперь. И пусть сама решает, нужен он ей или нет.

Отвязаться от бабушки не получалось. Она то говорила, мешая русские слова с польскими (Колька плохо понимал, но не переспрашивал: хочет перед смертью душу облегчить, пусть оправдывается, ему её оправдания не нужны), то принималась плакать. И успокоилась лишь взяв с внука обещание, что он прилетит в Варшаву.

Колька пообещал, подумав попутно, что надо ещё деньги достать, на билет и на визу. У кого бы одолжить? Может, у Арины? Нет, одалживать стыдно, тем более у будущей жены. Пани Арина Браварска. А может, сначала жениться? Если она согласится, конечно. Кольке очень хотелось – чтобы согласилась. И поехать в Варшаву вдвоём! И не самолётом, а поездом, в купе СВ… А бабка подождёт. Тридцать восемь лет ждала, подождёт ещё немного.

Закончив разговор с Варшавой, с облегчением выдохнул. Желание рассказать обо всём Арине прямо-таки распирало.

На его звонок никто не открыл. За дверью предупредительно мяукнули. Кот не любил гостей, исключая Василиску, с которой дружелюбно мурлыкал в аринином палисаднике.

– А она ушла, – сообщила Кольке мать. – Пока ты с этой курвой шепелявой миндальничал, у неё замок в двери щёлкнул. Я в окно глянула – на голове платок, на спине рюкзак, на ногах сапоги резиновые. В Чигориху отправилась, на Лебяжье болото.

– Ты откуда знаешь? – удивился Колька.

– Чего тут знать-то? Автобус на Чигориху три раза в день ходит, на утренний она и потопала, на восьмичасовой. За клюквой, видать. На Лебяжьем болоте клюква крупная, прямо как садовая. А собирать мало кто собирает: люди туда даже в засуху ходить боится, трясины там страшенные. А в этот год и летом лило-поливало, и осенью льёт! Уж сколько народу там утопло, на Лебяжьем, а её словно кто бережёт. Кажный выходной с полным бидоном возвращается. Спрашиваю, где такую крупную нашла, а она мне: на Лебяжьем да на Семёновском. Там, говорит, клюквы россыпи целые и народу никого. Она и мне бидончик собрала, я с сахаром перетёрла, в холодильник поставила. Клюквенный морс от простуды первое средство.

Колька слушал мать с ужасом. Он тут мечтает, как будет гулять с Ариной по варшавским улицам, как познакомит её с бабушкой, и они все вместе поедут в неведомый Бяле–Блота смотреть отцовский дом… А Арина одна на болотах, смерти ищет! Без царя в голове девчонка. А он, Колька, себялюбивый идиот.

– Да куда она денется, – успокоила сына Михална. – С дневным автобусом приедет, встретишь подружку свою.

С дневным автобусом Арина не вернулась. Не приехала и с вечерним. Белый не спал, утробно звал хозяйку: «Мау. Мау. Ма-аау. Мма-ааа-аау!» Колька представил, как кот мечется по квартире, и на душе стало ещё тошнее.

Глава 34. Знакомый маршрут

Арина проснулась рано. Накормила Белого, сменила в кошачьем лотке наполнитель и села за вышивание. Наслаждаться любимой работой не получалось, мысли толклись в голове как зёрна в кофемолке, мешали сосредоточиться. Вспомнились вдруг бабушкины слова: «Что ты как вол – впряглась и тащишь? Не лежит душа к шитью, другим займись. Если дело делаешь по принуждению, а душа противится, то и вещь выйдет без души, как зря».

Отложила начатое шитьё и решила сначала позавтракать. Белый уселся посреди кухни, муркнул вопросительно. Арина удивилась: «Ты ж недавно ел!» Раскрошила в миску хлебный ломоть, сверху вылила разболтанное сырое яйцо. Себе сварила всмятку. Кот пристроился к миске, довольно урча. На плите шумел, закипая, чайник, но даже сквозь шум было слышно, как на кухне у Шевырёвых Колька разговаривал по телефону – громко, возбуждённо. Она ждала, что сосед заглянет к ней, хотя бы из вежливости, спросит, как у неё дела, и Арина покажет ему наполовину вышитую катапетасму. Жаль, что он не видел тех, что забрал Игорь Владимирович.

С работой Оленев не торопил, но просил сообщить, когда она закончит очередную занавесь. И приезжал за каждой лично – с длинной плоской коробкой, в которую бережно укладывал золотное шитьё. Вышивка требовала особого мастерства: катапетасма составляет единый ансамбль с чином икон и не должна сильно выделяться на иконостасе. Но и глухой быть не должна.

Арина вспомнила, как удивлялся её гость:

– Голубушка, как вы умудрились так удачно подобрать ткань? Свет через неё прямо льётся! И так хорошо становится на душе…

Игорь Владимирович величал её по-прежнему на «вы», обещал помочь с учёбой в Свято-Тихоновском гуманитарном университете и даже привёз вопросы для вступительных испытаний. Арина перестала его стесняться, но разговор не поддерживала, отвечала односложно. Оленев понимал, что её вежливая улыбка вовсе не означает согласие. Вот же хитрая девчонка! Но в воспитании ей не откажешь.

– Знаете, Арина Игоревна, третий раз к вам приезжаю и каждый раз встречаю у подъезда одну и ту же даму. Смотрит на меня уничижительно. Как на врага. Интересно, в чём я провинился, чтобы так смотреть?

Лицо вышивальщицы зажглось жарким румянцем, а щёки напоминали катапетасму для ночной пасхальной службы. Архиепископ в который уже раз удивился её умению чувствовать цвет:– для воскресений Великого поста она выбрала мрачно-фиолетовый, мерцающий серебряными льдинками искусно вышитых узоров; для Страстной недели (последняя неделя Великого поста, напоминание о страданиях, которые претерпел на кресте Христос) – фалунский красный.

При виде жаккарда цвета пламени, по которому ослепительным золотом струилась кровь Спасителя, хотелось осенить себя крестным знамением. Оленев сказал тогда Арине: «Чтобы так вышивать, нужна вера». Ответ был прямым: «Просто я представила, что чувствует человек, прибитый к кресту гвоздями и оставленный умирать, без глотка воды и под палящим солнцем».

– Это Ирина Валерьяновна, жена начальника нашего ЖЭКа, – с видимым усилием выговорила Арина. – Она считает, что ко мне любовник приезжает… То есть вы. Оправдываться нет смысла. Она рассказала всему дому. И просчиталась: из всех жильцов только двое меня осуждают, остальные завидуют. Это ужасно.

– И кто же второй осуждающий? Её муж?

– Нет. Пётр Ильич со мной всегда здоровается, даже на работу меня приглашал. А я не хочу.

– А Ирина Валерьяновна не здоровается? – Молчаливый кивок в ответ. – Так кто же тогда?

– Я.

Серо-голубые льдинки глаз смотрели Оленеву в лицо. Щёки из красных стали розовыми. Взгляд на секунду сделался гневным. На одну секунду.

Архиепископ силился вспомнить что-то утешительное, цитату из Священного Писания или сентенции святых. Но в голову пришла лишь надпись на стволе дерева в статуе Поликрата Самосского: «Ни один из живущих не является счастливым». (Прим.: правитель древнегреческого островного города Самос, живший в 574-522 гг. до н.э.).

– Да наплевать на неё! Обыкновенная бабская зависть, – констатировал архиепископ. – Машина дорогая, любовник импозантный, хотя и староват. Как ни приедет, в руках коробка. Она ж не знает, что коробка для катапетасмы. Думает, внутри богатые подарки. А как мне вас удержать? Только подарками!

Арина рассмеялась. Оленев, войдя в азарт, красочно расписывал, как Валерьяновна глотает валерьяновые капли, смотрит на себя в зеркало и глотает снова… Девчонке невесело живётся: одна, защитить некому. Ничего. Бог есть.

Он произнёс последнюю фразу вслух, Арина, до сих пор не знавшая, кем является её гость, немедленно спросила: «Вы правда так думаете, или это издержки профессии? Только честно, и в глаза мне смотрите!»

Жена начальника ЖЭКа была немедленно забыта. Оба увлечённо спорили: Игорь Владимирович предлагал считать существование Всевышнего аксиомой, Арина настаивала на необходимости доказательств. «Будут тебе доказательства. Наберись терпения и подожди» – пообещал Оленев.

Арина вспомнила, как спорила со служителем церкви, и улыбнулась. С Оленевым было легко – как с дедушкой Ваней, когда она была маленькой. Как с Николаем – там, в Осташкове, когда он кормил её куриным бульоном, заботливо поддерживая под спину, чтобы не свалилась с табуретки. А потом укладывал в постель, укрывал одеялом, задёргивал шторы и велел спать. А когда она мылась в ванне, сидел за дверью как пёс, ждущий свою хозяйку.

Вымыла посуду, убрала со стола, полила цветы, подмела в кухне пол. Постояла у входной двери, уткнувшись в неё лбом.

Не позвонил. Не пришёл. И не вспомнил…

Чего же ты ждёшь, спросила себя Арина. Колькиных фальшивых уверений в дружбе и в прекрасном отношении? Да и Михална припрётся – изливать душу. И застрянет надолго. Арина усмехнулась, вспомнив, как соседка назвала церковную катапетасму простынёй, а она не стала её разубеждать.

Достала с антресоли корзинку, влезла в резиновые сапоги. К остановке бежала бегом, боясь, что автобус придёт раньше. И всю дорогу думала о Николае. О том, как попросит, чтобы он огородил палисадник металлической сеткой-рабицей. Тогда её Белому никто не причинит вреда, он будет счастлив с Василиской, будут вдвоём валяться в вишнёвой прохладной тени и пить кефир… Мысль о кефире развеселила. Арина фыркнула, чуть не проехала свою остановку, вышла из автобуса, вдохнула полной грудью пахнущий осенью воздух и радостно зашагала через поле. На болото она не пойдёт: дожди превратили его в сплошную топь. Зато в окрестностях много опят. Арина вознамерилась набрать их сколько сможет унести. Повесила на шею компас и углубилась в лес.

Маршрут был знакомый, пройденный не один раз: по старой лесной дороге, широкой дугой огибающей березняк и круто сворачивающей на север. В этот раз дорога почему-то никуда не сворачивала. Не было и знакомых ориентиров – поваленной бурей ели, вольно разросшегося малинника, заболоченной, не высыхающей даже летом длинной бочажины. Корзина с опятами оттягивала руку. Зачем ей столько? Белый к грибам равнодушен, а больше кормить некого.

Арина перебросила корзину в другую руку и ощутила лёгкое беспокойство. Сверившись с компасом, сообразила, что идёт не в ту сторону. Когда же она повернула? Вместо юга компас показывал на восток, где соединялись между собой два болота: Лебяжье и Семёновское. Арина повернула обратно.

Старая берёза с раздвоенным стволом. Шагах в пятидесяти от дороги висит на берёзе голубой пластиковый пакет, вероятно, служащий ориентиром своему владельцу. Под этим пакетом в прошлом году Арина нашла семь подберёзовиков. Выходит, дорога та же самая? Только ведёт не туда. Может, стоит вернуться? Словно отвечая на её мысли, где-то далеко длинно прогудел электровоз.

Арина засекла направление и посмотрела на часы. Ещё только двенадцать, стемнеет не скоро, железная дорога относительно близко. Можно побродить по лесу, подышать осенью. А можно сесть на поваленную берёзу и отдохнуть. Напиться чаю из термоса, съесть бутерброд с колбасой, перебрать и почистить грибы, половину сложить в рюкзак, тогда корзинка станет легче.

Арина так и сделала. От колбасы и горячего чая в животе стало уютно и захотелось спать. Лесная сонная тишина вкусно пахла грибами. Привалившись спиной к дереву, Арина сняла сапоги, давая отдых ногам, поглубже надвинула капюшон и прикрыла глаза. Наслаждаться тишиной мешала тревога, зудела в голове назойливым комариным писком, торопила, настойчиво уговаривала выйти на железку и дойти по шпалам до железнодорожной станции «Первое Мая». Оттуда ходит автобус на Гринино. Арина влезла в сапоги, надела рюкзак, подхватила корзинку и пошла не оглядываясь и убыстряя шаги: ощущение чужого присутствия не отпускало.

Ей некстати вспомнилась прошлогодняя статья о маньяке, убивающем в Коптевском лесу молодых женщин. Его так и не поймали. Убийства внезапно прекратились, о маньяке не было слышно уже год. Впрочем, Коптево от них далеко, и если бы маньяку вздумалось добраться до Гринино, ему пришлось бы проплыть пятнадцать километров вверх по течению реки Селижаровки, потом ещё столько же по Селижаровскому плёсу до Залесья, а оттуда по железной дороге доехать до Чёрного Дора и сесть на рейсовый автобус до Гринино.

Его до сих пор ищут, его фотографии вывешены в ближних и дальних посёлках и выложены в интернете. Вряд ли он решится на такое путешествие, а по-другому до Гринино не добраться, кругом леса, болота, озёра и множество мелких рек, через которые придётся перебираться вброд.

Она поставила себя на место маньяка и решила, что Гринино будет последним местом, где ему захочется обосноваться. Слишком далеко. Слишком опасно ехать поездом, да и в Залесье билет без паспорта не продадут: таков приказ губернатора области. Маньяка ведь так и не поймали…

Острое чувство опасности не проходило.

Арина остановилась, опавшие листья перестали шуршать под ногами. Впрочем, перестали не сразу: позади прошуршали ещё два шага. Тот, кто её преследовал, был уже близко!

Она сошла с тропинки и не разбирая дороги побежала через лес в сторону, откуда доносился грохот колёс – мимо станции проходил товарняк. Под ногами зачавкало, сапоги погрузились в воду по щиколотку, и Арина с ужасом поняла, что вместо станции вышла к болоту. Её преследователь отстал и топал где-то позади. Арина его не слышала, но это ничего не значит, он всё равно догонит, а убежать она не сможет: впереди простиралась Семёновская топь, блестела круглыми озерками, манила полянками изумрудной травы, подстилала под ноги кочки, такие надёжные на первый взгляд.

Кочки! Они и вправду надёжные, если с них не сходить, не оступаться. От своего преследователя, кто бы он ни был, она сумела оторваться и вполне успеет осуществить задуманное.

Бросила под ноги бумажную белую салфетку. Осторожно ступила на кочку, перепрыгнула на следующую… «Быстрее! – сказала себе Арина. – Тебе ещё обратно идти… Если успеешь».

Остановилась перед неглубокой с виду лужицей, перевела дух. Сорвала с шеи надетый поверх свитера голубой шарфик, бросила на остролистые стебли осоки по другую сторону «лужи», развернулась и побежала обратно по уворачивающимся из-под ног кочкам, огибая круглые озерца воды, в которых отражалось небо. Увидит ли она его завтра? Арина очень хотела – увидеть.

Добежала до брошенной ею бумажной салфетки и резко свернула влево – туда, где щетинился корявыми корнями вывернутый из земли берёзовый пень. Спрыгнула в неглубокую яму и уселась прямо в грязь, вжимая подбородок в колени. Корзину с грибами пристроила рядом (оставлять наверху нельзя, он увидит). И приготовилась ждать. И молчать, даже если из горла рвётся крик.

◊ ◊ ◊

Её преследователь не смог перепрыгнуть через глубокую бочажину, залитую по самые края мутной стоялой водой. Пока обходил, а потом продирался сквозь заросли кустарника, слышал как хрустели ветки под ногами его жертвы. Девчонка бежала так быстро, словно летела по воздуху, а за её спиной развевался голубой шифоновый шарфик.

Бегать умеет, а шарф снять не догадалась. Похоже, ей нравится играть с ним в догонялки. От Коптевского Невидимки ещё никто не убегал. Поэтому его до сих пор не нашли.

Голубой шарфик манил за собой, обещая – страх в девчонкиных глазах, мольбы о пощаде, жаркие обещания сделать для него всё, что он захочет, всё что угодно, только чтобы отпустил! Упоительное ощущение чужой податливой покорности, чужого животного ужаса кружило Невидимке голову. Сгорая от нетерпения, он ускорил шаги, споткнулся о лежащее поперёк пути тонкое деревце и упал с размаху в мокрую траву. Трава оказалась крапивой, хлестнула по глазам, обожгла лицо. К щекам прилипла паутина, он брезгливо её сдирал, чертыхаясь и отплёвываясь.

Ночь Коптевский Невидимка провёл в чьём-то сарае и страшно замёрз. И к тому же был голоден, а тут ещё пришлось побегать за этой не в меру спортивной любительницей лесных прогулок. Как она его почуяла? Он же не шумел, не пугал свою жертву, тихо шёл следом.

Кустарник наконец кончился, перед ним простиралась поляна с голубеющими лужицами воды. Мелкое болотце? Тем лучше. Перелезать через упавшие деревья, подниматься по скользким склонам лесных оврагов и пробираться через густые заросли он уже устал. Девчонки нигде не было видно. Невидимка поднял с земли не успевшую намокнуть бумажную салфетку. Она здесь шла, совсем недавно! Быстрая, однако. Успела перейти болотце и скрыться в лесу.

Впереди, метрах в семи от него, густо зеленела трава и цвели голубые цветы. Незабудки, что ли? При ближайшем рассмотрении трава оказалась болотной осокой, а цветы – голубым шейным платком. Под ногами чавкнуло, левая нога по щиколотку ушла в воду и встала на что-то пружинистое, покачивающееся. Но если девчонка здесь прошла, значит, пройдёт и он. Ишь, бежит-спешит… будто от него можно убежать! Даже за шарфиком своим не вернулась. А могла бы вернуться. Он бы отдал.

Торопливо шагнул с кочки в неглубокую лужицу, на другом краю которой, зацепившись за стебель осоки, трепыхался девчонкин шарфик. Нога вдруг ушла глубоко вниз, в сапог хлынула вода, он не удержал равновесия, сделал ещё один шаг – и погрузился в ледяную жидкую грязь. Дна под ногами не было. Вот же чёрт! Невидимка ухватился обеими руками за острые стебли осоки, но только изрезал пальцы.

– Эй, ты где? Вернись, помоги мне, я тебя не трону! Я грибник, заплутал, вот и шёл за тобой, думал, на дорогу меня выведешь. Э-ээ! Слышишь? Брёвнышко покрепче найди, принеси. Или хоть длинную палку, только скорее! Э-ээй, кто-нибудь! Люди! Э-э-эй! Помогите! Аа-а-а-а!!

Последний крик растворился в густом от сырости воздухе. В медленной тишине громко тикало сердце. Арине хотелось его остановить: вдруг он услышит этот стук и придёт? Вдруг ему удалось выбраться? Она сидела в яме, скорчившись в немыслимой позе, и боялась даже дышать. В ушах раздавались отчаянные предсмертные крики её преследователя, от которого она так цинично избавилась. Может, и правда грибник? Может, и правда заблудился?

«Господи! Если Ты есть. Я человека убила. Как мне с этим жить? Ты же мне никогда не простишь. И бабушка не простит. Если ты есть, скажи, почему мне на этом свете места нет? Ну скажи, пожалуйста!»

В ответ прогудел электровоз. Тишина разорвала гудок на куски, разбросала по верхушкам ёлок, спрятала в шорохе опадающих листьев. Арина выбралась из ямы, вылила из сапог воду и побрела в противоположную сторону, икая от страха и умоляя то Господа, то бабушку Веру её простить.

Глава 35. Дорога домой

Колька не спал всю ночь. Последний автобус ушёл в восемь вечера, но не останется же она ночью в лесу! Остановит попутную машину и приедет. Но машины проезжали мимо, вспарывая темноту жёлтыми клинками фар. Темнота кисельно смыкалась, чтобы через какое-то время вновь разломиться пополам. Колька вскакивал, бросался к окну… Михална тоже не спала, пила на кухне чай и переживала за сына и за непутёвую молодую соседку: уехала неизвестно куда, а телефон оставила на кухне. Колька звонил ей каждые полчаса, и всякий раз за стеной пел Аринин любимый Цой: «О Боже, я и ты, тени у воды. Шли дорогою мечты, и вот мы сохнем, как цветы одуванчики, девочки и мальчики…»

Не выдержала, позвала сына на кухню:

– Не звони ты ей! Не ответит, телефон дома оставила. Ты к участковому сбегай, заявление напиши. Искать её надо… Если с утренним автобусом не приехала, дело плохо.

Колька не отозвался. Михална заглянула в комнату: сын спал, сидя на стуле и умостившись щекой на подоконнике, между горшками с жёлтыми бегониями.

В отделение полиции Колька ворвался, оглушительно хлопнув дверью.

– Начальник где?

Дежурный – молодой новоиспечённый лейтенант – оторвал взор от смартфона, ответил лениво:

– С утра у себя был, вроде не уходил никуда.

– Вроде Володи, а похож на Петра. Во что играем?

– В «Дальнобойщики-три». А вам он зачем?

– Хороший вопрос. Сыграть с ним хочу, в «Вивисектор, зверь внутри» – на ходу ответил Колька, и прежде чем дежурный понял, о чём с ним говорят, захлопнул за собой коридорную дверь.

«Да где ж ты есть, черти б тебя взяли» – бормотал Колька поочерёдно открывая каждую дверь и с грохотом захлопывая. Кабинет начальника Грининского отделения полиции оказался в конце коридора.

Семён Михайлович Мигун решил, что это налёт, и бросился к сейфу, где хранил табельный ПМ (пистолет Макарова) – от греха подальше, за двумя замками, которые никак не желали открываться. Мигун тихо матерился, пытаясь повернуть ключ, потом пытаясь его вытащить…

– Не открывается? – Колька бесцеремонно отодвинул Мигуна в сторону, облапил сейф мускулистыми ручищами, пошатал пальцем застрявший ключ.

– Код-то правильно набрал, не ошибся?

– Мигун помотал головой:

– Уже три раза набирал, уже и не знаю…

– Давай в четвёртый набирай, я смотреть не буду. – Колька и в самом деле отвернулся к стене.

Мигун дрожащими пальцами нажимал кнопки. Ключ по-прежнему не поворачивался.

– Застрял, – уныло объявил он посетителю.

– Дай-ка взгляну… Да не жми ты его! Аккуратнее. Козырный ключ, он и обращение любит приятное… Вот давно бы так… – ласково приговаривал Колька, – вот давно бы так…

Открыл сейф, достал пистолет, сунул в руки Семёну Михайловичу: «Держите»

Оторопевший начальник участка вертел в руках ПМ, не зная, что с ним делать. Посетитель возился с замком. Он оказался не бандитом, а просто жителем посёлка. Впрочем, Кольку Шевырёва, имевшего за плечами две отсидки и за две минуты справившегося с сейфовым ключом, простым жителем не назовёшь. Жаль, не удалось посадить его за сгоревший магазин, ясно ведь, чьих рук дело. Алиби свидетели подтвердили, не подкопаешься. Вот же хитрован! Ишь, красный, распаренный, словно гнался за кем…

Колька тяжело опустился на стул.

– Мне бы водички… Я к вам пока добежал, взмок весь… Соседка моя пропала, в лес ушла и не вернулась, искать её надо, – втолковывал Колька Мигуну. Услышав в ответ, что заявление положено подавать только через три дня, заорал:

– Да ты человек или нет? Она ж не просто уехала, она в лес, с корзинкой, с рюкзаком… Ты небось дрых как медведь, и лейтенантик твой. А мы с матерью всю ночь не спали, ждали, когда вернётся. А она и утром не вернулась!

Молоденький лейтенант забыл про «Дальнобойщиков-три», оставил свой пост и маялся у кабинета начальника полиции, готовый ворваться туда по первому зову. Но никто его не звал. За дверью орали, перекрикивая друг друга и не стесняясь в выражениях.

Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы в Колькином кармане не зазвонил телефон.

– Подожди, не ори. Слушать мешаешь, – велел Колька Мигуну. Тот послушно замолчал. Открыл бутылку минералки, налил в стакан, выпил крупными глотками. Второй стакан протянул Кольке.

Браварский благодарно кивнул, осушил стакан, убрал в карман смартфон и расплылся в улыбке:

– Живая! Из лесничества звонили, там она. Вы это… Извините, если что не так сказал. И что скотиной обзывал, извините.

– Чего уж там… Главное дело, жива девчонка. За это надо выпить. – Мигун снова полез в сейф, извлёк оттуда бутылку «Реми Мартин» и два фирменных бокала, выставил на стол с довольной улыбкой.

– Подарок. Фирменный «ХО», пьётся легко!

Сейф открылся тоже легко. Семён Михайлович подозрительно уставился на своего посетителя:

– Ты чего с ним сделал-то? Ключ в замке сам собой поворачивается, а всегда-то застревал, ни повернуть, ни вынуть.

– Замок маслом смазал. Там маслёнка лежала, я и смазал. А чё?

Семён Михайлович не нашёл что ответить.

Услышав, как за дверью звякнули бокалы, лейтенант покинул место дислокации, вернулся в дежурку и занялся «Дальнобойщиками-три».

◊ ◊ ◊

Когда к ней вернулась способность думать, Арина остановилась и сверилась с компасом. От шоссе она всё время шла на юго-восток, а убегая от человека, который её преследовал, здорово отклонилась к югу. Карту она помнила наизусть: где-то здесь Анушинский лес широким полуостровом вдавался между двумя болотами – Лебяжьим и Семёновским, соединёнными узким перешейком. Значит, идти надо на запад, а потом взять немного севернее.

Вымыла сапоги в неглубокой луже, достала из рюкзака аптечку, запасные носки и сухие стельки. Вытерла оцарапанную щёку спиртовой салфеткой, переобулась. Прислушалась – вдруг загудит электровоз, загрохочет товарняк, просигналит на шоссе легковушка, обгоняя неповоротливую фуру, – но не услышала ничего, кроме шелеста опадающей листвы и тихих вздохов ветра. Похоже, она ушла слишком далеко от шоссе, но бояться нечего: она знает, в каком направлении идти, в лесу светло и стемнеет ещё не скоро, а главное, за ней никто не идёт, никто не преследует. И не грибник это был: грибник бы наверняка отозвался, спросил дорогу к шоссе. А не шёл по её следам как зверь, скрадывающий добычу.