Текст книги "Вышивальщица"
Автор книги: Ирина Верехтина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)
◊ ◊ ◊
Рита звонила каждый день, подробно расспрашивала о самочувствии и придиралась по мелочам, как считала Вера. Ритина настойчивая забота казалась навязчивой, возвращала в реальность, которая была к ней беспощадна: всё в доме напоминало о муже. Вере слышались его шаги за спиной – и она оглядывалась. Чудился запах его табака – и она спешила открыть форточку: «Всю квартиру прокурил, не продыхнуть…» Забывая, что он умер, заглядывала к нему в кабинет: «Ваня, чай будешь пить? Я с мятой заварила» – и с ужасом понимала, что чаю полковник уже не выпьет.
Рита не оставляла её в покое: навещала, тормошила, пичкала какими-то таблетками, звала летом к ней на дачу…
– Зачем мне твоя дача, у меня своя есть! – отказывалась Вера.
А может, и правда поехать к Рите? В Заселье Вере путь заказан, через шесть месяцев вступит в права наследства, продаст дом, деньги отвезёт Арине, и пусть только попробует не взять. Пусть попробует!
Думать о том, как она приедет в Гринино к внучке и будет её уговаривать, Арина будет отказываться, а потом всё-таки согласится – думать было приятно. Девочка, которую они так заботливо опекали и пестовали, выросла на удивление самостоятельной, и решения всегда принимала сама.
Обострённое чувство любви ко всему живому – вот стержень, который не давал Арине сломаться. Болезнь не отпускала, после передышки длиной в несколько месяцев или даже в год – снова набрасывалась мучительными депрессивными приступами. Арина никогда не просила о помощи. Вновь поднималась на ноги, вновь обретала себя. Её стойкости и жизнелюбию можно завидовать. А можно – гордиться.
Вечесловы не гордились, Вера поняла это только сейчас. Не доучилась в ветеринарном техникуме? Силёнок не хватило. Не получилось с мединститутом? Есть и другие профессии. А ей хотелось – лечить, исцелять, спасать. Хотелось творить добро.
Когда внучка нашла работу в Москве – Вечесловы не уговаривали её вернуться: нравится жить одной, пусть живёт. А она доказывала самой себе, что справится с жизнью без чьей-либо помощи. И справилась.
Вера справляться не умела. Сколько себя помнила, за неё всегда решали и справлялись другие: родители, учителя, муж, Димка Белобородов, теперь вот Рита… Звонит по пять раз на дню, будто с ней может что-то случиться.
Словно в ответ на её мысли зазвонил телефон. Опять эта Рита… Сколько же можно?!
– Что ты трезвонишь без конца? Что ты хочешь услышать? Что я тут умираю? Или с ума схожу? И не надо со мной разговаривать как с умалишённой, оставь этот приторный тон. С больными своими так разговаривай!
Выслушала извинения за тон «для больных», заверения в Ритином добром расположении, обещание не звонить так часто – и первой повесила трубку, чего никогда не делала.
Через час телефон зазвонил снова. Вот же зараза!
– Я в порядке, давление нормальное, сердце не болит, пирог в духовку поставила, разговаривать с тобой некогда. Извини, в гости не приглашаю, устала я от тебя, – выпалила Вера на одном дыхании.
На том конце провода вздохнули и сказали упавшим голосом:
– Ну, если всё в порядке, тогда… извини. Я же не знала, я просто так позвонила, я не в гости… До свиданья, ба.
Вера опомнилась, закричала в телефон: «Аринка! Я ж думала, это Ритка звонит. Взялась, понимаешь, названивать, никаких нервов с ней не хватит! Ариночка, внученька, что ж ты так долго не звонила? Я ждала-ждала… Может, приедешь? Может, на работе твоей отпустят тебя?»
Вера ещё долго рассказывала Арине о том, как ей тяжело одной. Как сосед-пчеловод из Заселья привёз ей две трёхлитровые банки мёда и просил не подавать на него в суд… Вера и не собиралась. Господи, он-то в чём виноват? О том, как нашла в Аринином письменном столе испорченную дарственную на дом, Ваня бы обиделся, если бы узнал. О том, как Рита о ней заботится, и звонит, и навещает, и на дачу зовёт. А она, Вера, совсем здорова, только сильно скучает…
Вера говорила, говорила, и от слов становилось легче. А потом поняла, что на том конце провода никого нет, и никто её не слушает.
– Рита, что же я наделала! Я ж думала, это ты звонишь… – рыдала Вера. – Что же я наделала…
Рита Борисовна накапала в стакан пустырниковых капель, разбавила водой, поднесла к Вериным губам.
– Выпей и не сходи с ума.
– Я не схожу.
– Да? – скептически осведомилась Рита. – А кто здесь сходит с ума, я, что ли? С утра на меня орала как ненормальная, теперь вот истерику устроила, внучку довела, себя довела… Пей, тебе говорят!
Вера покорно выпила лекарство.
– Она больше не позвонит.
– И правильно сделает. И ты не звони. Я с ней сама поговорю, скажу ей, что это я виновата, довела тебя. А ты не поняла, думала, это я опять звоню, голос перепутала…
◊ ◊ ◊
На следующее утро в дверь позвонили: «Вера, открывай! Я тебе квартиранта привела».
На пороге стоял Николай.
– Здасьте вам, Верочка Илларионовна, – поздоровался шутливо. – Ночевать пустите? Платить правда нечем, но я отработаю. Дров наколю, воды натаскаю, трубу печную почистить могу, – паясничал Колька. Интересно, с чего он так радуется?
В сердце толкнулась немая благодарность. Аринка без него бы умерла, одна, больная, в пустой квартире, помочь некому… А он остался с ней, кормил, лечил, выхаживал. Да и её, Веру, тоже спас. Она ему теперь по гроб жизни должна – за Аринку. А он смотрит виноватыми глазами: пустит его Вера или нет? У него определённо что-то случилось, что-то тревожное, безвыходное, видно по глазам.
– Дров ты уже наколол, голубок.
– А вы откуда знаете? – удивился Колька.
– Да у тебя на лице всё написано. Ты давай рассказывай, как там Аринка моя. Честно рассказывай, без выдумки, – велела Вера.
– Если без выдумки, то я на ней женюсь. Если за магазин не посадят, – с порога бухнул Колька, и Вера моментально забыла о Ване и о том, как вчера ей хотелось умереть.
– А что с магазином?
– Да пока ничего. Но если Яша прав, то должен сгореть.
– Какой-такой Яша?
– А с которым мы сидели! Яша Додин, электромонтёр шестого разряда. Мне до него, конечно, плыть и плыть, но кое-шо таки умею. А если да, так почему нет? – выдал Колька.
Рита успокоилась: с таким квартирантом подруге скучать не придётся.
Глава 32. Визиты
Глава Тверской и Кашинской епархии Венедикт Кашинский не сводил глаз с вышитой иконы Казанской Богоматери, подаренной игуменье монастыря Святого Пантелеймона. Вышитые шёлковой гладью лица Богоматери и младенца Иисуса кажутся живыми и тёплыми, одежды расшиты блеклым золотом, на нимбах горят алым тихим огнём рубины – символ женской добродетели. Оклад, выполненный в технике ленточной вышивки, выглядел объёмным: эмалевая роспись мягких пастельных тонов, тускло светящиеся фиолетовые аметисты. Икона сияла светом.
– Ваших мастериц работа? В неё не только мастерство, в неё душа вложена, чистая, светлая. Девичья. Скажите же мне, что я не ошибаюсь, матушка настоятельница, – улыбнулся архиепископ.
– Не ошибаетесь, Святейший. Девушка вышивала, Ариной звать.
Свои поездки по монастырям и церковным приходам области архиепископ называл рабочими: помимо служб в них решались кадровые вопросы, и вопросы со строительством храмов, и многие другие. Монастырь Святого Пантелеймона он посетил последним, любовался работами монастырских вышивальщиц, но такого – просто не ожидал. Захотел посмотреть на мастерицу, сумевшую вышить слёзы в глазах Богоматери, и с удивлением услышал, что Арина Зяблова – бывшая воспитанница приюта при монастыре, в мастерской работать не пожелала, а икону подарила лично матушке Анисии, в знак благодарности.
– Ну дела-ааа… Так Богоматерь девочка вышивала? – изумился архиепископ.
– Да она выросла уже. Ей девятнадцать было, когда приезжала меня навестить. Семь лет прошло, не появлялась больше.
– А найти её можно?
– С этим вам лучше к отцу Дмитрию обратиться, он наверняка знает.
Арина удивилась, получив письмо от некоего И. В. Оленева. На конверте стояла церковная печать с крестом, опоясанным надписью, выполненной стилизованным старославянским шрифтом: «Божьей милостью Архиепископ Венедикт (Оленев)». Однофамилец, что ли? К письму прилагался заказ на расшивку храмовой катапетасмы (прим.: от греческого «катапЕтасма»=«занавес», в православных храмах – занавес за иконостасом, отделяющий царские врата и престол). Вознаграждение за работу предлагалось более чем щедрое, выбор ткани оставался за Ариной. Стоит ли говорить, что она ответила согласием? Стоит ли говорить, что архиепископ не ошибся в своём выборе?
◊ ◊ ◊
Архиепископ Венедикт Кашинский, в миру Игорь Владимирович Оленев, был несказанно удивлён, когда в ответном письме (Оленев оставил Арине свою электронную почту) Арина сообщила, что за работу возьмётся, но быстро сделать не обещает, поскольку работает. От денежного вознаграждения вышивальщица отказалась, вместо этого просила помочь ей стать студенткой отделения народных художественных промыслов Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета.
Архиепископ крякнул (круто берёт девочка!) и стал читать дальше. В письме содержались подробные указания (!), какие ткани и каких цветов потребуются для катапетасмы, пересчислялись оттенки шёлковых ниток, виды металлических ниток для золотного шитья (0.25 мм, золото розовое; 0.25 мм, серебро; металлический шнур на хлопковой основе, 0.8 мм, золото или латунь).
Ещё в письме испрашивалось позволение применить, если это возможно, вышивальные ленты (цвета и количество сообщалось). И уж совсем невероятным были вложенные в конверт эскизы рисунков будущих вышивок.
Неизвестная вышивальщица не только оставляла за собой право выбора рисунка, но предложила своё оформление.
Желание увидеть Арину Игоревну Зяблову, проживавшую в посёлке Гринино, в доме номер восемь на Песочной улице, стало ещё сильнее.
◊ ◊ ◊
В Гринино Оленев приехал без сопровождающих и в гражданской одежде. И отправился прямиком в церковь Козьмы и Дамиана, к отцу Дмитрию, с которым пять лет учился в Духовной Академии. После приветствий, объятий, обмена новостями и традиционного чаепития в доме Белобородовых архиепископ задал своему другу вопрос, ради которого он и приехал в Гринино.
Дмитрий Белодородов мало что мог рассказать о своей прихожанке, которая и прихожанкой-то не была: в церкви появлялась от случая к случаю, передавала привет от бабушки и уходила.
– Она Верина внучка, и этим всё сказано. С Верой мы дружим с детства, хотя и живём далеко. И я очень ценю эту дружбу.
Три месяца назад Арина пришла к нему в слезах и сказала, что ей нужно с ним поговорить.
– Дмитрий Серафимович, только не в церкви. Здесь я вам ничего не скажу. А пойдёмте на улицу? – предложила Арина.
Отец Дмитрий сделал вид, что не удивлён. Усадил её на скамейку на церковном дворе, принёс из церковной лавки пирожок с картошкой и поджаренным луком, всунул ей в руки бумажный стаканчик с горячим чаем:
– Давай так. Сначала ты поешь, выпьешь чай и перестанешь плакать. А потом я тебя выслушаю и помогу.
– Правда поможете? – неверяще спросила Арина.
– Правда. В церкви нельзя лгать.
– А мы не в церкви, мы во дворе.
– Но земля-то святая, церковная, – усмехнулся отец Дмитрий. – Так вот зачем ты меня на улицу выманила? Врать мне собралась, голубушка? Ничего не выйдет. Или правду рассказывай, или помочь не смогу, с чем пришла, то обратно с собой унесёшь.
Арина послушно откусила от пирожка. Выпила чай, вытерла слёзы и рассказала о смерти Ивана Антоновича и о внезапной болезни бабушки, которую пришлось поместить в санаторий (Арина не стала уточнять, в какой), но сейчас Вера Илларионовна уже поправилась.
– Она уже дома и с ней всё в порядке, честное слово, вы не волнуйтесь, – заверила Арина отца Дмитрия. – С ней её подруга Рита, она врач… Она в соседнем доме живёт.
– А почему такой голос? С бабушкой всё в порядке, а с кем не в порядке?
– Со мной. Дедушки больше нет, бабушка меня считает виноватой в его смерти, даже разговаривать не хочет. Как мне теперь жить? И зачем? Я никому не нужна. Только не надо мне рассказывать сказки о боге, который живёт на небесах, любит меня и всегда со мной. Я в это не верю.
Отцу Дмитрию никто не задавал таких прямых вопросов, не называл сказочником, не говорил так открыто о своём неверии. Это нервы. Девочка пережила большое горе. И Вера… Его Вера осталась одна! Если бы она жила здесь, в Гринино! С ней рядом был бы её Димка, Димка-борода, как она дразнила его в детстве. Ей было бы неизмеримо легче.
Арина доела пирожок – «С луком. Бабушка такие пекла. Спасибо». Облизала пальцы и, спохватившись, вытерла салфеткой. Отец Дмитрий протянул ей второй. Арина молча жевала, смотрела сухими блестящими глазами и ждала ответа.
– Да это не я, это ты мне рассказала – сказку. Бог не на небе, Бог в нашей душе. В твоей, в моей, в Вериной… Частица неведомого Сущего, из чего создан мир. Когда к нам приходит горе, мы говорим – душа болит. Значит, и Ему тоже больно. Убивая себя, мы убиваем в себе частицу Бога, его плоть, его кровь. И потому самоубийство тяжкий из грехов. Надо жить, девочка. Надо, даже если не хочется.
– Я и не собиралась себя убивать, – возразила Арина. – Просто я не знаю, как теперь жить.
У отца Дмитрия отлегло от сердца: умяла два пирога и не знает как ей жить.
– А как можется, так и жить. Не разрешать себе безделья, не позволять самочинства, не тешить самолюбие тем, что тебе дано, и не горевать о том, чего нет. И о бабушке Вере не забывать. Она тебя вырастила.
– Я помню, – вздохнула Арина.
– Работаешь? Учишься?
– Работаю. Деньги коплю на университет.
– Вот и ладно, вот и молодец. А говоришь, не знаешь как жить…
– Дмитрий Серафимович, вы прям как моя бабушка! Вы извините, что я к вам пришла. Мне было очень плохо. Я не понимала, для чего надо жить.
– А сейчас знаешь?
– Знаю. Ни для чего. Просто жить. Бабушку Веру не забывать. Не сидеть без дела. Не гордиться успехами. А я всё равно горжусь. Спасибо вам, Дмитрий Серафимович. Вы добрый. Вы, пожалуйста, позвоните бабушке Вере. Со мной она не хочет разговаривать, а с вами… Она будет рада.
Человек старается делать добро по своей воле, исполняет же его Бог, в соответствии со Своей правдой. Дмитрию вспомнилось это изречение, принадлежащее Святому Марку Подвижнику. И впервые в жизни он подумал, что Марк Подвижник не совсем прав: добро делают люди, а Бог лишь посылает испытания… которых эта девочка не заслужила. Верина внучка отчего-то не верила Богу, возможно, у неё были на то причины. Зато поверила отцу Дмитрию, ушла от него со спокойным сердцем и даже попросила позвонить бабушке, которой по-прежнему желала добра.
– Приходи к нам в субботу, ты же у меня ни разу не была! С внуками моими познакомишься, на качелях покачаешься, я им качели поставил – высоченные… Яблоками тебя угощу, сад мой посмотришь. Маша пирогов напечёт, она по пирогам мастерица. Ты с яблоками любишь? Приходи!
Арина кивнула. Дмитрий Серафимович не понял, относилось это к яблочным пирогам или к приглашению.
Рассказывать другу об этом визите Дмитрий не стал. Развёл руками в умоляющем жесте и неожиданно предложил:
– А хочешь, вместе к ней пойдём? А то увидит незнакомого человека и дверь не откроет. И будешь на лестнице стоять…
– Тогда уж поедем. Я пешком забыл когда ходил.
– Вот и вспомнишь. Заодно и посёлок наш увидишь – не из окна автомобиля. Сибарит!
◊ ◊ ◊
– Здравствуй, Арина Игоревна. Не узнала? В гости тебя не дождался, сам к тебе пришёл.
– Ой. Дмитрий Серафимович! Я сейчас…
Лязгнул замок. Другой. Третий. Границу между собой и миром вышивальщица держит закрытой, понял архиепископ.
– Зз… здравствуйте. Вы кто? – на Оленева уставились широко распахнутые глаза цвета подтаявшего на солнце льда. Хозяйка глаз нервно повела плечами, перекинула со спины на грудь длинные косы, вцепилась в них пальцами.
– Хороший вопрос. Я друг Дмитрия Серафимовича, учились вместе, теперь вот работаем… в одной области.
– Вы проходите, присаживайтесь, я чайник поставлю. Я быстро!
Встряхнула косами и убежала. Косы Игорю Владимировичу нравились, о чём он и сообщил своему приятелю.
– Так и Вера с Иваном в косы её влюбились, как увидели, – улыбнулся отец Дмитрий. – Веруся мне рассказывала, как они опекунство оформляли, намучились изрядно. Иван тогда свой первый инфаркт схватил…
– Так она не родная им? Сирота?
– Сиротее не бывает. Никого у девчонки нет, одна как перст. Я смотрю, ты шторами любуешься, прикидываешь, сколько такие стоят? – улыбнулся отец Дмитрий. – Аринкина работа. Она без затей не может, захотела золотые шторы, взяла да и вышила.
Гостя Арина застала в неподобающей архиепископу позе, сидящим на корточках со шторой в руках и увлечённо ощупывающим изнанку.
– Вам там удобно? – подозрительно вежливо осведомилась Арина. – Шитьё лицевое, лентами, я на машинке пристрочила.
Интересно, она поняла, кто у неё в гостях? Кажется, не поняла.
– Дмитрий Серафимович, помогите мне раздвинуть стол. Пирог правда вчерашний, но я разогрела, в микроволновке. Он вкусный, с мясом.– Взгляд в сторону гостя – Игорь Владимирович, вы любите с мясом?
Хороший вопрос, если учесть, что сегодня пятница, постный день. Впрочем, в Гринино он приехал инкогнито, в гости явился без приглашения, а в чужой монастырь, как известно, не ходят со своим уставом.
– Да и мы не с пустыми руками… осетринки копчёной тебе принесли, яблочек из моего сада…
Арина покосилась на ящик, покрытый соломой. Из ящика вкусно пахло яблоками. Игорь всё-таки уговорил друга, на Песочную улицу они приехали на оленевском джипе, а ящик Дмитрий втащил в квартиру, когда Арина убежала на кухню.
– Куда мне столько, объесться, что ли? – буркнула Арина. Ей было неловко, она теребила косы, подливала гостям в чашки чай, придвигала блюдечко с тонко нарезанными ломтиками лимона. Нервничала. Это было заметно.
– А и объешься, не велика беда. Варенья наваришь на зиму, соседей угостишь, – с набитым ртом ответил отец Дмитрий.
Архиепископ покосился на приятеля, уплетавшего уже третий кусок пирога. Потянулся к блюду с осетриной, сделал бутерброд, положил Арине на тарелку:
– Попробуй. Рыбка божественно вкусная.
– Пирог тоже божественно вкусный. А вы ни кусочка не съели.
Вот почему она нервничает! Гость отказался от угощения, разве так ведут себя в гостях? «Кто признаёт полезным лишь то, что ему угодно, тот ненадёжный судия справедливого» (прим.: Св. Василий Великий).
Игорь Владимирович взял с блюда ломоть мясного пирога, откусил, зажмурился от удовольствия и был немедленно прощён. Ледяные глаза растаяли, косы были оставлены в покое, губы сложились в улыбку:
– Вкусно? Меня бабушка печь научила, ещё когда мы в Осташкове жили.
Через полчаса они увлечённо спорили… Арина отстаивала свой выбор ткани, приводила весомые аргументы и не склонна была уступать:
– Послушайте, Игорь Владимирович… Я шесть лет училась у монастырских вышивальщиц, а вы… Вы иглу в руках держали хоть раз? Нет? А берёте на себя смелость говорить о вещах, в которых совершенно не разбираетесь.
– Ну, хорошо. Убедили. Согласен. Только один вопрос. Чем вам парча не угодила?
– Шитая парча некрасиво топорщится. А ещё золотное шитьё довольно тяжёлое. Катапетасма должна легко ходить по карнизной палке, а расшитая парча будет застревать и плохо двигаться. Игорь Владимирович! Я знаю о чём говорю, а вы не знаете, а спорите. Это не тот случай, когда в споре рождается истина.
Отец Дмитрий не выдержал и захохотал. Архиепископ показал ему под столом кулак.
– Сдаюсь. Ваша взяла, Арина Игоревна. Так значит, мы договорились? Занавеси вам привезут уже сшитые, подрубленные и с петлями для колец. Это чтобы вы не перепутали, где верх, где низ. И аксессуары привезут, всё что вы просили. Нитки, шнуры, ленты, иглы. Машинку вышивальную. Ваша тоже весьма неплохая, но у моей возможностей больше. Выбор рисунка оставляю за вами. Знаете, я почему-то вам верю.
– Я тоже себе верю. Меня Дмитрий Серафимович научил, сказал, что надо верить в свои силы. Вот я и верю. Игорь Владимирович, вы, пожалуйста, передайте архиепископу, что я его не подведу, сделаю красиво.
– Передам обязательно, даже не сомневайтесь.
Архиепископ понимал: сказанное не было хвастовством и кичливостью. В этой девушке чувствовалось поразительное для её возраста здравомыслие, хорошо контролируемая воля, умение доводить до конца начатые дела, не бросая их на полпути. Иными словами, тот внутренний стержень, который помогает двигаться вперёд несмотря на отсутствие поддержки и помощи.
А его, Игоря Оленева, дело – помогать тем, кто сломался под грузом лжи и предательства близких, под невыносимым гнётом бытия. Тем, кто не справился с тяжестью проблем. Тем, кто не видит своего пути без выстроенной православной церковью системы ориентиров и ценностей.
Прощаясь, Арина крепко обняла отца Дмитрия, прошептала в ухо: «Спасибо за яблоки и за рыбу, я такую не ела очень-очень давно, даже вкус забыла».
Игорь Владимирович привычно протянул руку для поцелуя, которую Арина энергично пожала. Архиепископ перекрестил девушку широким крестом, положил руку ей на голову, благословляя, и мягко отстранил от себя. Земная жизнь, в которой мы оправдываем себя, что держимся своей воли и следуем самим себе, есть путь искушений и подвигов (Прим.: Авва Дорофей).
Пусть эта длиннокосая вышивальщица, накормившая Его Высокопреосвященство мясным пирогом в постную пятницу, будет счастлива здесь, в этой жизни. Ибо Там нет ничего, Оленев понял это давно, ещё в семинарии.
◊ ◊ ◊
Визитёру, назвавшемуся автором письма, Арина не очень-то верила и не впустила бы в квартиру, если бы не отец Дмитрий, бабушки Верин друг детства. Оленев вёл себя учтиво, разговаривал тихо, Арину величал на «вы» и по имени-отчеству, привёз ей вопросы для вступительных испытаний в Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Арина с восторгом их схватила. И неожиданно поняла, что ей нравятся её гости, и перестала стесняться. Оленев оказался заядлым спорщиком и, уминая вчерашний пирог, перевёл разговор на тему воспитания и религии. Арина проявила в этом вопросе обширные знания, к ужасу отца Дмитрия.
– Православие это жёсткая воспитательная программа…
– Вы хотели сказать, негибкая?
– Я хотела сказать, негнущаяся, – заявила Арина. В льдисто-серых глазах полыхнуло голубое пламя. Его можно было бы назвать дьявольским, если бы не аргументы, которыми Арина добивала противника.
– Я жила в монастырском приюте. Это не воспитание, это метание между жалостливостью и суровостью, одинаково унизительными. Без молитвы не поешь. А если я хочу есть, а молиться не хочу? Это, по-вашему, воспитание? А по-моему, это насилие. А бесконечные посты, когда на столах каша без масла и чай без сахара? Из еды в основном овощи и хлеб, мяса мы вообще не видели, ну, может, раз в году. Сестра Агафья умерла от анемии. Ей было двадцать шесть лет. Никто её не лечил, сказали, на всё воля божья. Богу всё равно и людям всё равно.
Арина вдруг замолчала, прижала ладонь к губам. Игорь Владимирович поразился её отчаянию: детская травма осталась незажившей. Никто её не лечил и, вероятнее всего, никто о ней даже не знал.
– Меня когда оттуда забрали, мне на бабушкины пельмени молиться хотелось! – призналась вышивальщица, и архиепископ помимо воли улыбнулся.
– Что вы улыбаетесь? Вам смешно?! – налетела на него Арина. – В монастырь приходят по своей воле, а в приют ребёнка отдают не спрашивая. И вдалбливают ему религиозные неповоротливые догмы.
– Та-а-ак. Неповоротливые, значит? Вот так вы определяете религию?
– То есть, против догм вы не возражаете, возражаете против определения, – уточнила Арина. – Религия это прежде всего орган власти. И как у всякой общественной организации, у неё своя программа.
– И чем вам не угодила программа?
– Одни слова и обещания. А ещё церковь игнорирует сектантство, а с ним надо бороться. Сжигали же в Средние века еретиков?
– Вы предлагаете сжигать сектантов?
– Что вы такое говорите?! Пообещать только. Так, чтобы поверили. Сами разбегутся. Религия должна быть единой, тогда она будет сильной. Помогать людям в реальной жизни – тем, кто не справится сам. А не сказки им рассказывать.
– Голубушка, чьи это мысли, позвольте вас спросить?
– Я не имею права на собственные мысли?
– Имеете, – согласился архиепископ. Девчонка оказалась достойным противником.
Отец Дмитрий воспользовался паузой и встрял в разговор:
– В монастырском приюте вас не учили уважению к старшим?
– Уважению к старшим меня учили бабушка с дедушкой, – отрезала Арина. – А в приюте учили послушанию.
Окинула заботливым взглядом стол и поднялась:
– Пойду ещё пирога принесу. Как хорошо, что вы пришли! Мне одной всё не съесть, а угощать некого.
– Так-таки и некого?
– Соседку… Её сын в Москву увёз, в глазную клинику.
Дождавшись, когда в коридоре затихли шаги, отец Дмитрий не удержался от шпильки:
– А сейчас тебе окажут уважение. Мясной пирог в постную пятницу – это ли не уважение? (Прим.: по церковному уставу по пятницам предписано сухоядение: свежие и сушеные овощи и фрукты и хлеб).
– Тогда давай считать, что сегодня четверг.
– Давай. Но завтра ты обедаешь у меня, без возражений. Маша с ума сойдёт, если откажешься. А на Арину не обижайся.
– Да я и не думал. Знаешь, Дима, она ведь права. Всё именно так. И программа слабая, и секты расплодились, и вообще…
– А ты на что? – удивился друг. – Действуй! Это твоя епархия, твоя работа. А не получится, к Аринке приедешь, она тебе поможет… святой костёр разжечь! Вместе вы справитесь. А может, ну её, эту гостиницу? Поехали ко мне, Маша моя обрадуется…
Глава 33. Обо всём понемногу
Перечисленный Оленевым аванс оказался очень кстати: в библиотеке Арина теперь работала на полставки. Ей привезли выбранную ткань, нитки и принадлежности для ручного шитья и вышивальную машинку для вышивания рисунков и надписей. Арина отказалась от традиционной парчи и выбрала шелковистый переливчатый муар и лёгкую жаккардовую ткань, прочную к истиранию и потере цвета благодаря уникальному плетению нитей.
С утра она садилась за вышивание, а в библиотеку приходила после обеда. Вносила в реестры новые поступления, наводила порядок на полках, разбирала архив, отбирала старые, рассыпающиеся в руках книги для списания (заведующая разрешила забрать списанные книги; подарок просто царский, а страницы можно подклеить).
Арина вышила три катапетасмы – жаккардовую фиолетовую для воскресений Великого поста, жаккардовую красную для ночной пасхальной службы, муаровую солнечно-жёлтую для службы по воскресным дням. Она расшивала четвёртую, из белого муара, когда вернулись из Москвы Николай с матерью. Алла Михайловна бесцеремонно вломилась в Аринину квартиру, попутно отругав её за то, что не запирает дверь, схватила с полки первую попавшуюся книгу, смахнула со стола жемчужно-белый муар и застыла, увидев огромного кота, царственно возлежавшего на диванной спинке.
– Это что же, Белый твой вернулся? Вот же зверина! На камышового кота похож. Такой cожрёт и глазом не моргнёт.
Арина не ответила. Кот повёл в сторону Михалны ухом с рысьими длинными кисточками, потянулся не по-кошачьи длинным телом, выпустил когти и снова убрал: видимо, счёл объект недостойным внимания.
Объект смотрел на него с опаской: лапы толстые, когти длинные, морда сытая. Откормила Аринка постояльца. Мужика бы вот этак кормила, а она – кота…
– Доктора сказали, через месяц швы рассосутся, мелкие буковки буду читать! А пока только названия могу. Вот слушай: «Филиппа Грегори. Ещё одна из рода Болейн. Перевод с английского Ольги Бухиной и Галины Гимон». Что за Филиппа такая?
– Это исторический роман об английском королевском дворе.
– А шьёшь чего? Простыни, что ли? Дорогие поди, шёлковые, а ты мелом их изрисовала! И машинка странная.
– Машинка вышивальная, а мелом нанесён узор. Это не шёлк, это муар. И не простыни, а… занавеси. – Арина вовремя остановилась, проглотила слово «катапетасмы» и не стала объяснять, что вместо мела она рисует узоры на ткани тонким сухим обмылком. Она вообще не собиралась посвящать Михалну в свои дела (завтра будет в курсе весь дом и два соседних), но мать Николая так искренне радовалась, так горячо благодарила её за врача, на все лады расхваливала Аринину бабушку: «Кольку приютила, цельных два месяца жил, а она и денег не взяла, и готовила ему, и кормила… Кристальной души человек!» – Михайловна суетилась, всплёскивала руками, расцеловала её в обе щеки, и у Арины не хватило совести её выставить.
Как не хватило совести признаться церковнослужителю, что она давно перестала верить в Бога, а сведения о том, каких цветов бывают храмовые катапетасмы и как их принято расшивать, почерпнула из интернета.
Михална сидела бы у неё до вечера, если бы не пришёл Николай. Бросил Арине: «Привет! Приходи вечером к нам, будет торжественное чаепитие по случаю прозрения рабы божией Михайловны», получил от матери подзатыльник за «рабу», хотел сказать что-то ещё, но – не стал при матери, улыбнулся и ушёл. Арина думала, что он вернётся, ведь столько времени не виделись! Позвонила в библиотеку, сказала, что сегодня на работу не выйдет, и стала ждать. Кольке, которого она звала Колей, а при Михалне называла Николаем, Арина расскажет обо всём. О письме с печатью архиепископа. О бабушке, которой Арина звонит раз в месяц и к которой никогда не приедет, потому что бабушке она не нужна. О Белом, который прихромал к ней в палисадник на трёх лапах (четвёртая оказалась сломанной) и позволил взять себя на руки и отнести в дом: сопротивляться у Белого не было сил. Да и белым он больше не был: шкуру густо пятнала кровь, и смотреть на это было страшно.
Кота Арина отвезла в ветеринарную клинику. На вопрос «усыплять привезли?» не сдержалась и ответила нестандартной и выразительной бранью (спасибо хореографу Эльмире за науку!), после чего котом занялся врач, а Ариной, потерявшей сознание от мысли, что Белому уже нельзя помочь, занимался его помощник.
Под головой было что-то жёсткое. Пальцы нащупали клеёнку. Медицинская кушетка!
– Я где?
– В клинике.
– Меня в клинику положили?
– Не тебя. Кота твоего. Просыпаемся, гражданочка. Открываем глазки и оплачиваем. Здесь ветклиника, а не больница. Оплачивать будем сразу, или частями? Можно частями, если паспорт с собой.
– Паспорт с собой. А что оплачивать?
– Хороший вопрос. Оплачивать переливание крови и лечение. Гена, дай гражданочке нашатыря нюхнуть, она сейчас цену увидит и снова в обморок брякнется.
– Не брякнусь. Деньги у меня есть. А Белый… он живой?
– Спит ваш Белый. Снотворное вкололи. Шкуру ему крепко попортили, и крови много потерял. Но сейчас всё в порядке, мы его зашили, лапу в гипс положили, двойной перелом, хромать будет, но вы сказали не усыплять… Выживет ваш мейн. Не плачьте.
– Как вы его назвали? Его Белым зовут.
