Текст книги "Вышивальщица"
Автор книги: Ирина Верехтина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)
«Это где ж ты такого начиталась? – возмутился Бог. – Ещё раз такое услышу, отключу интернет!»
Арина от страха накрылась одеялом с головой.
«Ты теперь мирянка, – грустно вымолвил Бог. – Вот и живи как они, по их закону».
«А какой их закон?»
«На бога надейся, а сам не плошай, – ответил Бог и потянул с Арины одеяло. – Просыпайся, у меня омлет готов. Без завтрака в школу не пойдёшь».
Арина открыла глаза. У постели стояла бабушка Вера и улыбалась. Как хорошо, что у неё теперь есть бабушка с дедушкой… Арина не станет им жаловаться, справится сама. А то скажут, что она не может жить в социуме и отправят в детдом.
Слова матушки Анисии не забывались.
Глава 11. Лопнувшее терпение
Ремиссия сменилась эйфорией, результатом которой явились, как выразилась Аринина классная руководительница, метаморфозы. А у всякой метаморфозы, как у палки, два конца…
Родин негодовал: из-за Арины он лишился друзей, которые обиделись неизвестно за что. Ну, наказали их. Попались на горячем. А ему-то зачем подставляться? Каждый сам за себя. А Зяблова своё получит, за стишок.
Пашка по-прежнему сидел позади неё, грозился отрезать ножницами косы (Арина знала, что он этого не сделает) и облить соляной кислотой (пустая угроза, не посмеет). В кабинете химии на партах стояли колбы, пробирки и склянки с химреактивами, а у доски раковина с холодной водой, если кто-то вдруг нечаянно получит химический ожог. Про химические ожоги, кислотные и щелочные, химичка рассказывала страшное, и с реактивами десятиклассники обращались предельно осторожно, но башню у Пашки снесло давно, на всё способен…
Весь урок Арина сидела обмирая от ужаса, потому что противный Пашка громко шептал сзади: «Наливаю… Та-аак… Осторо-о-ожненько… Она едкая, кислота, до кости прожечь может. Ща на косах проверим. У-ууу, процесс пошёл! Аж задымилось… Тебе не страшно? Смелая девочка».
Арина перебрасывала косы на грудь и облегчённо вздыхала: Пашка врал. Шутки у него такие.
Кто не наносит удар первым, тот первым его получает, сказала себе Арина. Кислоту она налила на сиденье Пашкиной парты – немного, только побрызгала. Раствор был, наверное, слабым, потому что Пашка не орал и не ёрзал. Он вообще ничего не чувствовал.
Прозвенел звонок. Родин поднялся из-за парты, но не успел сделать и двух шагов, как класс содрогнулся от смеха. Смеялись с упоением. Визжали, стонали и хрюкали… Реготали, гоготали, угорали… Пёрлись, глумились, стебались… Держались за бока, катали лбом по столу и надрывали кишки.
Джинсы на Пашкиных ягодицах превратились в дуршлаг, сквозь мелкие дырочки розово светились пашкины трусы. Жаль, не успели прогореть, подумала Арина. Надо было не экономить, побольше налить.
Смешно вывернув шею («Идиот, разве можно увидеть собственную попу? Это ж какую шею надо иметь…»), Родин ожесточённо тёр штаны ладонями: думал, что испачкались. Арина хихикнула.
– Ты? – Грозно ощерился Пашка. – Это ты?! Да я ж тебя… Домой сегодня точно не дойдёшь!
Месяц назад Арина бы онемела от страха. А сейчас не боялась. Наверное, просто устала бояться.
– Я-то дойду. Это ты не дойдёшь. Ты вообще из класса не выйдешь, красавЕц.
Оттирая несуществующие пятна, Пашка энергично работал руками. Изъеденная кислотой джинсовая ткань крошилась, осыпалась бурыми лохмотьями, розовые яблочки на пашкиной заднице превратились в красные пятиконечные звезды на белом фоне. Смех в классе не прекращался, хотя народ уже изнемогал.
– Родин, тебе трусы мама сшила или ты в секон-хенде купил?
– Красные революционные трусы!
– Чувствуется дизайн. Рода, где такие отхватил?
– Симпатишные… Правда, девчонки?
– Работай, работай. Ты уже почти оттёр. Труд помощник добродетели, а праздность есть матерь пороков, – добивала его Арина.
А в пятницу, на уроке химии, отчётливо услышала позади себя звук льющейся воды. Или это была не вода? Кислота?! Не отдавая себе отчета в том, что делает, зачерпнула из склянки горсть белого порошка (химичка говорила, что это такое, но название Арина не помнила), сжала в кулаке, обернулась – и со всей силы швырнула в ненавистное лицо.
– А-ааа! Паскуда! В глаза попала… Жжёт!
В наступившей тишине Пашка крепко зажмурился и побежал по проходу к раковине, вихляя как неумелый конькобежец и натыкаясь на что придётся. Сначала он налетел на стул, на котором сидела оглохшая от пашкиных воплей химичка. Стул грохнулся на бок, но Елена Петровна успела встать, а Пашка с разбега ткнулся лицом в доску, охнул и держась за стенку добрёл наощупь до раковины. Глаза он не открыл даже когда умылся. И потому не видел свою рожу, с густо размазанным по щекам мелом. А класс видел…
В склянке был растёртый в порошок мел, но оба – и Арина, и Пашка – не слушали химичку и думали каждый о своём. Иначе бы прочитали написанное на доске задание более внимательно:
«Первый вариант для сидящих слева. Провести лабораторный опыт и определить, является ли мел электролитом или не является.
Второй вариант для сидящих справа. Мел истолкли в порошок. При этом молекулы мела: а) исчезли; б) уменьшились в размере; в) увеличились в размере; г) остались прежними; д) разделились на атомы. Ответ обосновать. Дать описание: формула, физические свойства».
Арина отделалась записью в дневнике: «На уроке химии не слушала учителя, задание проигнорировала, вела себя недопустимо». Родинская компания распалась окончательно, а сам он вскоре перевёлся в другую школу: не вынес позора и прилепившейся клички «Красный трус».
Елена Петровна не преминула доложить об инциденте классной руководительнице десятого «А». На родительском собрании, где присутствовали Аринины опекуны, Валентина Филипповна расписала историю про «бедного мальчика» буйными и поражающими воображение красками. Но вместо того чтобы сгорать от стыда, Вечесловы улыбались.
◊ ◊ ◊
Детство катилось под горку, убегало, звало за собой, но Арина не хотела его догонять. Осталось дотерпеть последний школьный год, одиннадцатый класс. Десятый она окончила с двумя четвёрками: по алгебре и геометрии (Валентина Филипповна упрямо занижала оценки, пятёрок не ставила) и тройкой по химии (Елена Петровна не забыла историю с мелом, а Пашкиных угроз облить Арине волосы кислотой не слышал никто, кроме Арины). Информатику с трудом вытянула на «отлично», хотя ей никто не помогал и не подсказывал: отец Миланы Риваненко, военнослужащий, получил новое назначение и вместе с семьёй уехал в Новороссийск.
Повезло Милане, будет жить у самого моря, завистливо вздыхали девчонки. Арина видела море в кино. Ничего в нём нет необыкновенного, селигерские песчаные плёсы красивее любого моря, а закаты просто волшебные! Милана рассказывала, что часто переезжает из города в город. «Прикинь, в каждом городе новая школа. А одноклассников столько, что никому и не снилось! И все мне письма пишут по электронке. Мальчишки в любви клянутся, а девчонки в вечной дружбе, – смеялась Милана – Вот уеду, и ты мне тоже будешь писать, вольёшься, так сказать, в ряды».
Арина согласно кивала и думала о своём. «Вливаться в ряды» не хотелось. С Миланой Риваненко они больше не увидятся.
Об их дружбе в классе никто не знал: для всех они просто сидели за одной партой, Милана выручала её на информатике, а Арина помогала разобраться с геометрией, когда три плоскости начерчены на плоской доске, и попробуй пойми, где какая…
Милана уехала через неделю. Арина вспоминала, как подружка учила её украинскому языку, обе хохотали, и Милана звала её зябликом. А за спиной, наверное, называла сопливым воробьём. Мысль пришла в голову неожиданно, вольготно там устроилась и предложила поразмышлять.
Арина представила, как Лариса Грибанова, которая делила парту с Пашкой Родиным, а теперь сидела одна, уговаривает Милану:
– Риваненочка, тебе не надоело с этой заучкой сидеть? Пересядь ко мне, Валентиша разрешит.
– Не разрешит. Нас на первую парту за разговоры посадили, в наказание.
– А зачем ты с ней болтала? О чём с ней вообще разговаривать? Она молчит всё время, рта не раскрывает.
– Да это я рта не раскрываю! А она всё время спрашивает. Сама не соображает ничего, в информатике вообще ноль.
– А ты не отвечай ей.
– Девчонки, ну какие вы… Вам нисколечки её не жалко? А мне жалко, без меня она на второй год останется. Вот и сижу с ней, помогаю.
Арина представила, как Милана врёт, а девчонки её жалеют, и содрогнулась. Ничего не было, она всё это выдумала. А тогда зачем Милана взяла с неё клятву никому не рассказывать, что они дружат? Зачем?
Разлуку Арина переживала в одиночестве, ни с кем не делясь (помогла монастырская выучка). Молча съедала приготовленный бабушкой завтрак (а раньше говорила, что очень вкусно), без звука надевала тёплые рейтузы (а раньше жаловалась, что все девчонки в «паутинках», она одна в рейтузах), без вздоха отправлялась в школу.
Ею овладело странное безразличие. Не страшил даже маячивший впереди ЕГЭ: примитивные задания с несколькими вариантами ответов. Антидепрессанты она больше не пила (а бабушке говорила, что пьёт), с настроением справлялась сама (ей казалось, что справлялась), а разлуку с единственной подругой не вылечить таблетками. Арина перестала улыбаться, замкнулась в себе. Депрессия навалилась тяжёлым душным одеялом, из развлечений осталось только вышивание. Не радовали даже воскресные поездки с Вечесловыми на остров Кличен.
◊ ◊ ◊
«Событием года» стало увольнение Натальи Георгиевны, которую дружно ненавидели оба одиннадцатых класса. Новую учительницу истории, Светлану Сергеевну Киселёву – красивую платиновую блондинку, похожую на киноактрису из фильма «Бриллиантовая рука» – прозвали Светланой Светличной.
Прозвище не прижилось: историчка была та ещё изуверка. Наталью Георгиевну с её педантичностью и щепетильностью вспоминали с тёплыми чувствами. А «Светличная» на своих уроках творила беспредел, который носил название «фронтальный опрос».
Происходило это так. В начале урока Светлана Сергеевна просила освободить две передние парты в каждом ряду. Участников «фронтального опроса» сажала на первые парты. За вторыми никто не сидел, так что подсказать несчастным никто не мог, и уж тем более передать листок с ответом.
Светлана Сергеевна истязала своих учеников с наслаждением, неторопливо изучая классный журнал и выговаривая-выпевая с продолжительными паузами: «На первые парты, с листочком бумажки… Та-ааак… На первые парты… приглашаются… Я повторюсь, только бумага и ручка, и ничего больше. На первые парты пойдут…»
В наступившей мёртвой тишине называла шесть фамилий, ведя по журналу наманикюренным пальцем: «Володченко… Дорохина… Жариков… Залялетдинова… Марченко… Юркова… Якушин».
По классу прокатывался вздох облегчения. Но «экзекуция» на этом не кончалась. Седьмого «фронтально опрашиваемого» историчка вызывала к доске (класс обречённо слушал…). Спустя десять минут забирала с первых парт «листочки».
– Светлана Сергеевна, мы не дописали ещё! Можно ещё пять минут?
– Нельзя. Времени у вас было достаточно.– И выкликала следующие шесть фамилий…
Светличная была предана забвению. А Светлану Сергеевну прозвали эсэсовкой (сокращённо эсэска).
Арину «эсэсовка» вызывала к доске почти на каждом уроке. Требовала чётко называть даты и имена (из-за хронического насморка получалось нечётко) и сердилась, когда Арина, оборвав фразу на середине, отворачивалась и сморкалась.
Аринин носовой платок Светлана Сергеевна издевательски называла салфеткой:
– Это обязательно – выходить к доске с салфеткой?
И пока Арина отвечала, настороженно следила за её руками. В платок можно запросто спрятать шпаргалку. До чего же хитрая девчонка. И отвечает так, что не подкопаешься.
– Садись. Отлично. Материал знаешь блестяще. – И обращалась к классу: – Все слышали, как надо отвечать у доски?
В классе Арину прозвали заучкой и считали Светланиной любимицей. Историчку она возненавидела и даже рассказала про неё бабушке. Вера Илларионовна её не поняла:
– Чем же она тебе так насолила? Четвёрку ни разу не поставила, в дневнике одни пятёрки. И хвалит тебя перед всеми, в пример ставит… А с гайморитом ты сама виновата, зимой без платка гуляла, и куртка нараспашку, мне матушка Анисия рассказывала. Вот и догулялась. Теперь прокол гайморовых пазух делать надо, а ты к врачу идти не хочешь…
– Я боюсь. Не пойду.
– Тогда терпи. Вылечим сами, вроде уже поменьше стало, и говоришь почище, не гундосишь почти.
– Почти не считается. А историчка… Она других на первые парты вызывает, письменно отвечать, а меня всегда устно. Я отвечаю, а всем смешно…
– И их когда-нибудь вызовет, досмеются они…. Не зря в народе говорят, что каждому свой крест, а Бог посылает испытания по силам. Справимся, внуча.
От ласкового бабушкиного «внуча» в горле становилось щекотно, и Арина прощала одноклассникам всё. У неё есть дом, где ей хорошо, есть бабушка с дедушкой, которые её любят, и она их любит, а на остальное наплевать. Не обращать внимания.
А если не получается – не обращать?
– Ба, а Уминский говорит, что в народе всё неправильно трактуют, про испытания…
– Кто? Одноклассник твой? А ты его не слушай…
Бабушку расстраивать не хотелось. Иначе бы Арина сказала, что Алексий Уминский протоиерей. В статье, опубликованной в интернете, он говорил совершенно обратное:
«Мысль, что Бог посылает какие-то испытания тому, кого Он больше любит – это такой фольклор, вроде присказок-частушек, – писал Алексий Уминский. – Вроде того, что нет креста не по силам, Бог посылает каждому человеку испытания, какие тот может преодолеть, может выдержать. Простите меня, Евангелие – это что, по силам?! Как мы можем говорить такую чушь, что крест не бывает непосильным? Да, крест всегда непосилен. Не бывает посильного креста. А вот эти слова: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мк. 8: 34) – это по силам? По силам человеку слышать такие слова?»
(Прим.: цитата из статьи протоиерея Алексия Уминского приведена в оригинале).
◊ ◊ ◊
Была ли тому причиной разгулявшаяся без «стабилизатора настроения» эйфория, или у Арины просто иссякло терпение, но однажды на школьном дворе, под окном кабинета истории, появилась снегурка-крейзи в немецкой серой каске времён Великой Отечественной. Сзади из-под каски выглядывали волосы, собранные в пышный узел, как у Светланы Сергеевны. Спереди торчал монументальный бюст (Светланин до такого не дотягивал).
Арина возилась со снегуркой три часа, пальцы на руках замёрзли так, что потеряли чувствительность, но в итоге у неё получилась статуя в пальто с меховым воротником и отороченными мехом рукавами. Руки снегурка прятала в муфту. А вместо привычного носа-морковки Арина вылепила лицо.
Композицию завершали стоптанные туфли с облезлым лаком, выглядывавшие из-под юбки-макси. Каблуком снегурка опиралась на развёрнутые страницы учебника.
«Учебник» Арина сложила из четырёх кирпичей. Аккуратно облепила их снегом, выложила тонкими прутиками «строчки» и мысленно пожалела того, кому вздумается ударить по «страницам» ногой.
Туфли она нашла у мусорных баков, а каской послужила выброшенная кем-то алюминиевая кастрюля, которой Арина двумя ударами кирпича придала «дизайнерскую» форму.
Эсэску она лепила вечером, когда на школьном дворе никого не было. От зимних ботинок «Sbalo» на снегу остались приметные следы. Арина их уничтожила, находчиво присыпав снегом (до калитки в ограде она пятилась задом).
Высадив на первые парты шестёрку «десантников», Светлана Сергеевна подошла к окну, как делала всегда. И побелела от ярости…
В аналогичных жизненных ситуациях доцент кафедры общей и практической психологии Ирина Баршадова советовала «не тянуть одеяло на себя». Киселёва, в отличие от Арины, лекций Баршадовой не читала и тянула это самое «одеяло» с усердием Сизифа, волокущего в гору булыжник.
Дело кончилось собранием в актовом зале. «Подследственные», т.е. все старшие классы, ёрзали на жёстких стульях, вертели головами и перебрасывались записками. Арине тоже пришла записка: «Как ты думаешь, кто это сделал, напиши». Ниже разными почерками были вписаны фамилии предполагаемых «скульпторов». Арина вместо фамилии написала «Не знаю» и передала записку соседу. Тот задумался…
Все уже порядком устали и хотели есть (собрание проводили после седьмого урока). Директриса продолжала монотонно бубнить про совесть и сознательность. Арина вспоминала слова Грибоедова: «Читай не так, как пономарь, а с чувством, с толком, с расстановкой».
В содеянном никто, понятное дело, не сознался, а расследование возымело обратный эффект: к «скульптурной композиции» проложили широкую, хорошо утоптанную тропинку.
– Мы памятник Эс-Эс слепили рукотворно, к нему не зарастёт народная тропа… – вещал Олег Неделин под общий смех.
– Водой надо полить, тогда она заледенеет и будет как каменная, – предложил Миша Верскаин, еврейский немногословный мальчик с нежным как у девочки лицом и тихим взглядом голубых глаз.
Все с восторгом согласились.
Ведро выпросили у школьной уборщицы («Баба Аня, мы в классе бутылку с сиропом нечаянно разбили, теперь пол липкий, дайте ведро, мы сами вымоем» – «Угораздило вас! Вы уж там аккуратненько, стёкла соберите сначала, а то руки изрежете…» – «Спасибо, баб-Ань, мы аккуратненько»). Воду набирали из крана в туалете, ведро передавали во двор через окно.
Верскаин вошёл в раж и артистично изображал, как Эсэска пинает ногами заледеневшую статую и морщится от боли. В классе его не любили и звали Каином – вовсе не имея в виду библейский персонаж, а просто потому, что фамилия такая. Арине было так обидно, словно двусмысленным прозвищем заклеймили её саму. О том, что она была в него влюблена, Миша так и не узнал. Она и подойти к нему не смела.
С того дня Мишино аутсайдерство благополучно кануло в Лету, и Верскаин стал героем дня. Девчонки шептались, что Миша с его пухлыми губами и нежным лицом похож на актёра Яна Пузыревского, сыгравшего Кая в «Снежной королеве»; ребята уважительно хлопали по плечу и превозносили до небес Мишин «инженерный талант».
И всё это благодаря Арине! Бог всё-таки есть. Он на неё обиделся и не хочет ни в чём помогать, но помогает тем, за кого Арина просит. Тем, к кому относятся несправедливо и кто не может помочь себе сам. За Мишу она теперь была спокойна.
Глава 12. Контрасты
Жизнь биполярника состоит из контрастов: периоды неоправданно повышенного настроения и депрессии чередуются. При правильном лечении наступает устойчивая ремиссия, которая в любой момент может рухнуть. Постоянно скрываясь за масками радости и горя, маниакально-депрессивный психоз, как его еще называют, требует к себе особого, достойного внимания. Но ставить внучку на учёт у психоневролога Вере не хотелось. Зачем ей жизнь ломать? Учится без троек, послушная, воспитанная, домовитая. Приступов тяжёлой депрессии у девочки не бывает, Маргарита сказала, что их и не будет при втором типе БАР.
«А истерики, знамо дело, от нагрузок и от нервов. В каникулы отдохнёт, и будет всё нормально. Может, и не больна она ничем, – размышляла Вера Илларионовна. – Ей столько пережить пришлось, что добра ни от кого не ждёт. Сторонится всех, не верит никому. Нам с Ваней не верит. Из кожи вон лезет, старается, всё не поймёт никак, что мы её не за старание любим. Не в отметках дело. Бог с ними, с отметками-то. И с учителями. Измываются над детьми, и ещё хватает совести домой звонить да жаловаться».
Вечеслов о недуге не знал (Вера Илларионовна берегла мужа, один инфаркт уже был, второй – только кликни, сразу и объявится), приёмную внучку обожал, на капризы и слёзы не реагировал, депрессию и вовсе не замечал: не дружит ни с кем, значит, некогда дружить, к телефону не подходит – её право, сидит все вечера за вышиванием – пусть сидит, раз ей нравится.
Маниакальные периоды, когда человек не может сопротивляться желаниям и контролировать себя, у Арины проходили в лёгкой форме и заключались в переоценке своих возможностей.
– Юлины рисунки на выставку отправили. Она рисует хуже меня, но с ней занимаются, а я… Баба Вера, если вы с дедушкой разрешите, я бы хотела…
И Вечесловы записывали внучку в изостудию, куда она ходила два раза в неделю. Кроме рисования, была ещё хореография и английский («Ба, я английский знаю лучше всех в классе, так наша англичанка говорит. А произношение, она говорит, никуда не годится, и что англичане меня не поймут»).
Неладное опекуны заподозрили, когда девочка потребовала записать её ещё и на плавание:
– У нас полкласса занимаются. Инструктор мастер спорта, учит плавать всеми стилями, и с вышки нырять. А я только брассом умею. Ба-ааа… Ну ба-аа! Ну пожалуйста!
– Тебе ведь тяжело. Вон, под глазами синяки. Не высыпаешься, с уроками не справляешься, троек нахватала. Нет, мы не против плавания, но тогда, может, отменить что-то другое? – предлагала Вера Илларионовна. – Английский. Или изостудию. Рисуешь ты любо-дорого смотреть, и язык знаешь лучше всех, сама говорила.
– Английский нам преподаёт носитель языка, – гордо заявляла Арина. – А в изостудии мы за мольбертами на стульчиках сидим, я не устаю.
– Тогда хореографию – с плеч долой, из сердца вон, – вступал Иван Антонович – Балерины из тебя не выйдет, с гайморитом твоим. Сопли на сцене распустишь, платок достанешь, зрители от смеха с кресел попадают. И будешь в кордебалете стены подпирать, шестнадцатый лебедь в десятом ряду. По клубам деревенским ездить, перед трактористами ноги задирать, с ансамблем затурканным-заё… Никудышным, в общем. В другой-то тебя не возьмут, – не унимался Вечеслов, и Вера сердито на него шикнула.
Арина обиженно сопела: удар попал в цель. Прокол гайморовых пазух ей всё-таки сделали, умолчав о последствиях. И теперь многострадальный нос подтекал, как водопроводный кран. Про кран ей сказала Эльмира Олеговна, хореограф. И повторила, в ненормативном варианте, дедушкины слова про трактористов, а Арину с того дня звала крановщицей: «А вот и крановщица наша явилась… Ногу держать, не опускать, носом не шмыгать. Держать, я сказала! Ты русский язык понимаешь? Или мне с тобой на английском разговаривать? А где твоя улыбка? Будешь с такой рожей танцевать, зрители разбегутся».
Эльмира изощрялась в «красноречии», рассыпая направо и налево площадный мат. Материла она всех своих учеников, не только Арину. Ну, такое у неё воспитание… А куда деваться? Арина молчала и терпела. И страшно обиделась на дедушку, который был прав.
– Ты бы хоть раз поинтересовалась, сколько мы платим за твои занятия. В школе на четвёрки скатилась, тройки замелькали. Это что такое? Не справляешься, так скажи, вместе будем заниматься. И бабушка поможет, если нужно.
Вера согласно кивала. А Арина изо всех сил старалась не показать своей обиды и растерянности: впервые в жизни её попрекнули деньгами. Может, и правда отказаться от хореографии… или от плавания. Но как она посмотрит в глаза инструктору? Что скажет Эльмире? Что денег не дали? Господи, подскажи, вразуми…
◊ ◊ ◊
Из боязни расстроить опекунов и благодаря своим способностям Арина училась на «отлично», но в одиннадцатом классе сил почти не осталось. Завышенная самооценка и непобедимая уверенность в успехе призывали к подвигам и свершениям, останавливать себя не получалось, и о том, что секция плавания и курсы английского – результат маниакально-эйфорической стадии биполярки, Арина понимала лишь когда наступала депрессия…
– Из бассейна приходишь совсем никакая, на тебе лица нет. Вышивание забросила, книжки читать перестала. Думаешь, мы с бабушкой слепые, не видим ничего… Гоняют вас там?
– Гоняют. Но я быстро восстанавливаюсь, – солгала Арина.
– Не похоже, что восстанавливаешься. С завтрашнего дня никакого плавания.
– Да-аа, а что я тренеру скажу-у-у-у? – выговорила Арина со слезами.
Вера Илларионовна не выдержала.
– Дедушка сходит к тренеру и скажет, что ты больше не придёшь. Так ли уж нужно плавание это? Летом на дачу уедем, с Никитой твоим тренироваться будешь. Его научишь и сама научишься.
От бабушкиных слов плакать расхотелось. Как она могла забыть, у неё же есть Никита! И учебник есть, там нарисовано каждое движение, рассказано, как надо дышать, как двигаться. Решено, баттерфляй она освоит сама. Вместе с Никитой. Арина улыбнулась.
– И хореографией заниматься не будешь. Мы столько денег в неё вбухали… – Иван Антонович тоже не умел останавливаться. – Вот школу окончишь, в институт поступишь, тогда занимайся чем хочешь.
– Нет! Я сейчас хочу! Я буду хорошо учиться, просто мне немножко нездоровилось, – врала Арина, испытывая жгучий стыд – за враньё и за то, что Вечесловы потратили столько денег, а теперь, получается зря… В голове сложился план: если она продолжит занятия и будет терпеть языкастую Эльмиру, то Вечесловы не смогут её упрекнуть в выброшенных на ветер деньгах… Она окончит институт, получит профессию, пойдёт работать и отдаст всё что на неё потратили, до копеечки.
Хореографию она отвоевала, как и английский, а от изостудии и бассейна пришлось отказаться. С дедушкой они теперь сидели над учебниками до одиннадцати, пока формулы в Арининой голове не укладывались «в стопочку». Засыпала она мгновенно и спала без снов.
◊ ◊ ◊
В январе в Осташкове решили провести городскую олимпиаду по математике. Арину вызвали в учительскую и поставили, что называется, перед фактом.
Директором школы уже два года был бывший учитель физкультуры, мастер спорта по академической гребле Павел Павлович Тумасов. Два года школа жила «в спортивном режиме»: забеги и заплывы, соревнования по спортивному ориентированию, пешие однодневные походы «по пересечённой местности», лодочная «кругосветка» по Селигеру для старшеклассников.
Арина в забегах не участвовала, не ходила в походы и уж тем более не интересовалась спортивным ориентированием. А от уроков физкультуры была освобождена из-за гайморита. Валентина Филипповна, с которой бывший физрук обсуждал кандидатуры участников олимпиады, рассказала о прекрасных математических способностях «неактивной девочки». Физрук встрепенулся – «Так что же вы молчали, голубушка?» – и «голубушка» была немедленно отправлена за Ариной.
Никто не ожидал, что она откажется. Но Арина отказалась:
– Валентина Филипповна будет против. Она думает, что за меня всё дедушка решает.
Валентиша покрылась красными пятнами. «Подышите поглубже, это помогает» – сказал ей физрук. И воззрился на Арину как на чудо.
Отвертеться от олимпиады не получилось. Физрук – то есть директор, но вся школа по-прежнему считала, что физрук – грозился встать на колени, если она откажется. Арина испугалась и согласилась. И привезла с олимпиады «золото».
Диплом победителя висел на школьном Стенде Почёта, Валентина Филипповна принимала поздравления. Костя Тумасов, сын бывшего физрука и нынешнего директора, тоже был «отобран» на олимпиаду, но решил только одну задачу из пяти, и диплома не привёз.
– Что ж ты Котьке моему не помогла? Где же ваша взаимовыручка и товарищеская помощь? – спросил директор.
Арина пожала плечами. «Взаимо» это когда помогают друг другу. Помочь Косте значило решить за него четыре задачи, со своими получится девять, а надо ещё проверить и переписать начисто.
Костя учился в параллельном классе. Арина его не знала и не собиралась решать за него его вариант. С чего бы?
– Я не успела, – сказала Арина директору. – Там пять задач надо было решить, и все трудные.
– Не успела так не успела… На нет и суда нет. Иди, принимай поздравления. А Котю моего подтяни, слышишь? Задание тебе как победителю.
С Костей Тумасовым они занимались после уроков. Занятия отнимали время, которого у Арины почти не было, но парень оказался неглупым, схватывал всё на лету, и они мечтали, как поедут на Всероссийскую олимпиаду школьников (ВсОШ) в Тверь и получат денежные гранты победителей.
О премии Арина думала с вожделением. Она отдаст её Вечесловым. Вера Илларионовна мечтала поехать в Италию, а Иван Антонович на Байкал, но вместо этого каждый год они отдыхали на даче в Заселье. Победителю ВсОШ полагалось двести тысяч рублей, этого хватит на Италию и на Байкал.
На всероссийскую школьную олимпиаду Арину не отправили: в Тверь поехал Костя Тумасов. Вернулся он призёром, набрав 20 баллов (для получения статуса победителя требовалось набрать 43 балла, максимальное количество баллов 52).
Премии победителям и призёрам ВсОШ вручал губернатор Тверской области. Победители получили по двести тысяч рублей, а подготовившие их учителя – по сто тысяч. Призёру полагалось тридцать тысяч, такую же сумму получал педагог, его подготовивший.
– Арин, а тебя почему не послали?! Ты же по математике лучше всех… И с Костей занималась – кровь из носу… – недоумевали девчонки.
Кровь из носа у Арины шла часто, от переутомления и усталости. Вера Илларионовна прикладывала к носу пакетик со льдом, а Иван Антонович переживал и даже вызвал на дом детскую неотложку, поскольку кровь шла обильно и не желала останавливаться. Врач сказала, что усталость тут ни при чём, виноват гайморит, при котором воспаление ослабляет стенки сосудов и делает их ломкими. Вставила Арине в нос ватный тампон, смоченный в перекиси водорода, и ушла.
– Валентиша обрыдается: тридцать тысяч получила, половину физруку отдать придётся, за сыночка. А могла бы получить сто. Не на ту лошадь поставила, – сказала Арина девчонкам, удивляясь собственной смелости. Переписала вывешенные в школьном вестибюле «олимпийские» задачи и дома решила все пять. Она вернулась бы с олимпиады победителем.
Но её – первую в классе по математике – на олимпиаду не послали, а отправили Костю Тумасова, с которым Арина занималась как последняя дура, и мечтала о гранте как дура… А её не послали. Потому что Аринин дедушка военный пенсионер, а Костин папа директор школы, а место их школе дали только одно. «Я ничего не могла сделать» – сказала ей Валентиша.
И с этой несправедливостью придётся жить…
◊ ◊ ◊
Депрессия наступила внезапно. Арина просыпалась среди ночи и не спала до утра, обвиняя себя во всех смертных грехах, а больше всего в том, что Вечесловым с ней тяжело, дедушка таблетки сердечные пьёт, а в детский дом её не отдают из жалости и из чувства порядочности. У неё пропал аппетит, пища казалась безвкусной «как трава», а потом и вовсе не лезла в горло, от двух ложек супа к горлу подступала тошнота, Арина вскакивала с табуретки – «Ба, спасибо, я больше не хочу»– и убегала в ванную.
Анорексия испугала Веру Илларионовну настолько, что она отправилась к Маргарите в клинику, заплатила сколько та потребовала и получила на руки драгоценный рецепт. «Каликста» помогла: Арина перестала плакать по ночам, ела по-прежнему мало, но с аппетитом. Ещё она взялась вышивать сложный цветочный букет, для которого были куплены шебби-ленты разных цветов: «мелованный белый», «трофейное золото», «арбуз», «шампань», «лист мяты», «замороженный лайм», «розовый лосось», «тёмный голубой», «торжественная фуксия» и «акварель».
