Текст книги "Вышивальщица"
Автор книги: Ирина Верехтина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)
Она никому не расскажет о случившемся и ей не нужно ничьё прощение. Арина допила из термоса чай, сунула в рот карамельку. Куртку и джинсы отстирает дома: мокрую грязь ничем не снимешь, только глубже вотрёшь.
С карамелькой за щекой шагалось легче. Скоро болото осталось позади, низинный рельеф сменился чуть заметным подъёмом, берёзы здесь росли вперемежку с ёлками и осинами, и Арина собрала десятка два молодых крепких подосинников.
Корзина потяжелела, оттягивала руку, зато другая тяжесть – каменно сдавливающая душу – медленно таяла. Поглядывая на компас, Арина выбирала тропинки, ведущие в нужном ей направлении, но по-прежнему не слышала ни гудка проходящего поезда, ни ровного гула шоссе. Она ускорила шаги: осенние дни короткие, в лесу темнеет рано. В посёлке ещё светло, ещё день, а здесь, в лесу, солнце цеплялось за острые верхушки ёлок, на глазах меняло цвет, остывая, наливалось закатным золотом.
Винтажным японским розовым золотом она вышила красную жаккардовую катапетасму для ночной пасхальной службы. Белую муаровую – расшивала вручную, золотисто-жёлтым мулине «Анкор», скрученным из двенадцати металлизированных ниточек ослепительно солнечного цвета. Арина уже выбрала узор: солнце с длинными лучами. Пусть будет празднично на душе у прихожан. Других заказов она не возьмёт, так и скажет Оленеву: не лежит у неё душа к церковной вышивке. Вместо ликов святых ей хочется вышивать родные лица – бабушкино и дедушкино, чтобы они были с ней всегда. Вместо катапетасм с божественной символикой расшивать праздничные скатерти, цветочные букеты, забавных зверушек и птиц. Рисовать нитками, шнурами и лентами – радостно-светлый мир, прекрасный и добрый. Вышитый мир, в котором только и можно жить. А в другом, настоящем, у неё не получается.
Солнце садилось. На лес невесомо опускались сумерки, стало заметно холоднее, но страха Арина не испытывала: на ней прорезиненная непромокаемая куртка-штормовка, термобельё и тёплый свитер, в сапогах сухие войлочные стельки, идти не холодно. А ещё у неё в рюкзаке фонарик.
На глаза попалось дерево, со всех сторон обросшее опятами – словно в длинной юбке из грибных шляпок. «Юбку» Арина срезала долго: не оставлять же такое чудо, да и места в рюкзаке достаточно. Срезала последний гриб, пакет положила в рюкзак, который ощутимо давил на плечи. Ничего, донесёт. Зато грибов хватит на всю зиму, Арина умеет их мариновать, отвезёт бабушке Вере, она обрадуется. И Аллу Михайловну угостит молодыми сладкими опятами. И наплевать, что она вечно торчит под Арининой дверью. Если нет других развлечений, пусть подслушивает – как стрекочет вышивальная машинка, свистит закипающий чайник, звучат вальсы Штрауса и Аринина любимая «Зимняя» симфония Чайковского.
Сумерки вдруг расступились. Перед ней была лесная дорога с проступавшими на земле следами копыт и кучками конского помёта. Дорога вела немного не в том направлении, но Арина устала от серых бесконечных сумерек, от разбегающихся в разные стороны тропинок под ногами, от кустов, цепляющихся за одежду, от трещобника, который приходилось обходить…
Дорога привела её на поляну, огороженную высокой изгородью из горбыля. Арина отыскала между досками щель, приникла лицом. На неё приветливо смотрел деревянный дом с маленькими окошками в резных наличниках. Одно окно было открыто, ветер колебал белые занавески. Вплотную к изгороди примыкал сарай, там хрюкали, блеяли и постукивали копытами по деревянным плашкам пола. За сараем виднелись ровные, будто по линейке расчерченные грядки.
Арина с интересом разглядывала колодец с намотанной на ворот блестящей цепью и не слышала, как скрипнула калитка.
За спиной смачно чихнули. Задохнувшись от страха, Арина оглянулась. На неё с любопытством смотрела немолодая женщина в брезентовом фартуке, держа за ошейник лохматого пса. Пёс чихнул ещё раз, дружелюбно вильнул хвостом, сунул нос в Аринину корзинку, фыркнул разочарованно. Арина нашарила в кармане карамельку, развернула, протянула псу. Тот обнюхал её ладонь, вежливо снял зубами угощение, разжевал и выплюнул.
Женщина распахнула калитку:
– Он карамель не ест, не приучили. Шоколад любит. Как обёрткой зашуршишь, он уж тут, без него не съешь. Да вы не стойте, проходите в дом. Заблудились?
Арина не стала объяснять, что – не заблудилась, у неё компас, она знает, в каком направлении идти. Благодарно кивнула и шагнула за калитку. Женщина посторонилась, пропуская гостью – с головы до ног облепленную грязью, но в чисто вымытых сапогах. Губы старательно улыбаются, а глаза боятся. Когда разворачивала конфетную обёртку, пальцы заметно дрожали. И радости оттого, что встретила людей, гостья явно не испытывает. Значит, не заплутала, дорогу домой знает. Но зачем она забралась так далеко? Одна в лесу, в сумерках, а до шоссе пять километров, да автобуса ждать… Дневной давно ушёл, если опоздает на вечерний, следующий придёт только утром.
Дом – сложенный из брёвен, приземистый и длинный – был не таким, как у них в Заселье (у Вечесловых, поправила себя Арина). За дверью оказались сени – длинные, тёмные, безоконные, с деревянными высокими шкафами и развешанной по стенам хозяйственной утварью. Хозяйка открыла дверь в избу, в сенях стало светлее. Арина шагнула было в комнату, и тут её ухватили сзади за плечо, и она заорала так, что не слышала сама себя. Пол уплыл из-под ног, звуки отдалились, в уши словно вставили тугие куски ваты.
◊ ◊ ◊
– Куда ж ты в горницу в сапожищах, красота моя? – услышала Арина. – Разболокайся, сапоги сымай. Штаны тоже сымай, на них грязи, как на нашей Васене.
Туман перед глазами рассеялся. Она сидела на полу, который больше не уплывал, спина прижата к брёвнам, руки вцепились в корзину, горло саднит от крика. Над ней склонился бородатый мужик с синими добрыми глазами, спросил ласково:
– Всё? Орать не будешь больше?
– Не буду, – пообещала Арина. – А вы кто?
– Лесничий. Юрий Иванович. Можно просто Иваныч. Жена моя Татьяна. Татьяна Павловна. Пса Гаем кличут. Из домочадцев две козы, Машка и Верка, кошка Катрина, кот Базилио, петух Петрович, курей по именам не помню, – пошутил лесничий.
– А Васеня кто? – спросила Арина.
– Васеня это свинья.
– Ты дочку забыл назвать, Иринку, – напомнила жена.
– Да это не я забыл, это она про нас с тобой забыла. В институте московском учится, домой, сказала, нипочём не вернётся.
– Сама не вернётся, внуков привезёт. – Татьяна отлепила Арину от стены и стаскивала с неё рюкзак и куртку.
– Вставай, вылезай из брюк, в дом в таких не пущу, на них грязи…
– Как на свинье, – закончила за неё гостья.
Дыхание почти выровнялось, сердце перестало бешено колотиться, коленки больше не дрожали: она в безопасности, в доме лесника. Лесничего. Деньги у неё есть, попросит, чтобы довезли до станции, вечером будет дома. Спать, правда, не получится: полночи придётся возиться с грибами, а Белый будет крутиться под ногами и рассказывать, как он весь день по ней скучал.
Арина счастливо вздохнула. Скучает он, как же… Это Василиска по нему скучает, а он спит без задних лап, развалившись на Аринином диване, который кот считал своим. Должен же он где-то спать? В корзинке из зоомагазина (в кошачьей Белый не помещался, пришлось купить другую, для собак) кот спать не желал. Наверное, потому, что она предназначалась для собак, а не для кошек. Он что, умеет читать этикетки?
Татьяна бросила ей на колени шерстяной платок, напомнила о брюках, ухватила мужа за руку, увела в горницу:
– Девочке переодеться надо, а ты стоишь как шкаф!
– Тогда уж все шкафы выноси, не меня одного.
◊ ◊ ◊
Арина сидела за столом – в импровизированной юбке из Татьяниного платка. Платок был голубым и составлял неплохой ансамбль со свитером цвета маренго, расшитым блекло-голубыми незабудками на травянисто-зелёных стеблях. Ансамбль завершали демократичные вязаные полосатые носки в стиле «парвеню». Вспомнив о носках, Арина поджала ноги.
– Вы кушайте, кушайте. Молоком запивайте. Молоко у нас козье, жирное, и творог, и яйца прямо из-под кур, в городе таких не продают.
– Я не в городе, я в Гринино живу. – Арина зачерпнула ложкой творог. – Мне на автобус надо, от платформы «Первое Мая», шестичасовой.
– Так половина шестого, уже не успеете, – Татьяна Павловна кивнула на часы и придвинула к Арине горшочек со сметаной. – Да и в автобус кто ж вас впустит, в таких-то одёжках… Я их в корыто бросила, грязь отойдёт, в машинке постираю. Куртка без подстёжки, к утру просохнет. А джинсы утюгом высушим. Переночуете, утром муж вас отвезёт.
– Отвезу, мне всё одно на станцию ехать, оглоеду этому за костями, – сообщил лесничий.
В сенях коротко тявкнули, подтверждая.
– Где ж ты так извозиться расстаралась? – приступал с расспросами лесничий. – Будто из болота вылезла.
– Я грибы собирала.
– А спутник твой где? Потеряла? Так может, искать его надо, а мы тут сидим…
– Нет, не надо его искать! – Девчонкино лицо сделалось белее мела. – Он меня убить хотел, я от него в яме пряталась, а там вода… и грязь.
– Кто тебя убить хотел? Товарищ твой? С кем грибы собирала?
– Я грибы одна собирала. А он за мной следом шёл. Листья шуршали. Я остановилась, проверить, а они всё равно шуршали, – рассказывала Арина, забыв, что дала себе слово молчать.
– Юра, ты слышишь?! Слышишь, что она говорит? – Татьяна Павловна отчего-то встревожилась, смотрела на мужа во все глаза, а Арину словно бы не видела.
– Слышу. Не глухой, – угрюмо отозвался лесничий. – Думал, случайность. Теперь так не думаю. Надо в полицию звонить.
– Не надо звонить, пожалуйста! – Арина вцепилась лесничему в рукав свитера, повторяла умоляюще: – Я ему ничего не сделала, я в яме сидела, под выворотнем, я ничего не сделала, не надо звонить, пожалуйста!
– Тань, ты посмотри на неё. Она ему ничего не сделала. Да это он тебе ничего не сделал! Неделю назад девушку здесь, в лесу, нашли, убитую. А тебе повезло, прятаться умеешь, а то лежала бы сейчас…
И вдруг заорал так, что Арина выронила из рук ложку: – Куда тебя одну понесло, дура бестолковая! Себя не жалко, родителей своих пожалей! Девчонка та вся изранена была, истерзана, в ней уж крови не осталось, вытекла вся. И глаза выколоты. Коптевского Невидимки почерк. Год сидел, выжидал, не высовывался. Кто ж знал, что он сюда, к нам пожалует, в такую даль… Я жене своей запретил за изгородь выходить, а тебя родители одну отпустили… Что ты рот разинула? Телефон доставай, матери звони. Она небось там с ума сходит.
При упоминании о Коптевском маньяке гостья перестала жевать, не отвечала на вопросы, а на лесничего смотрела так, словно он и был Невидимкой.
Татьяна нетерпеливым жестом остановила мужнино красноречие. От Арины с трудом удалось добиться, что родителей у неё нет.
– Но хоть кто-то из родных есть?
– Родных нет, а бабушка живёт в Осташкове. Володарского, двадцать два, квартира двенадцать, – равнодушно сообщила Арина – А телефон я дома забыла.
Юрий Иванович без слова достал мобильник:
– Звони!
Арина послушно набрала бабушкин номер и отдала телефон лесничему.
– Бабушка мне не обрадуется. Вы ей сами скажите. Что со мной всё в порядке. А может, не надо ей звонить?
– Юра, что ты к ней пристал? Не видишь, что с ней творится? Иди баню топи! – Татьяна вытолкала мужа из избы и долго о чём-то говорила с Арининой бабушкой. Арина не слушала, говорить по телефону отказалась и думала только о том, как ей придётся ехать по лесной дороге до шоссе, которого отсюда даже не слышно, а Коптевский маньяк выбрался из болота и ждёт, когда она выйдет за изгородь…
◊ ◊ ◊
В сладко пахнущем банном жару Арина с трудом разглядела полок. Здесь всё было из дерева: скамьи с подголовниками из тонких перекладин, полочки для мыльницы, бочки и кадушки с водой, обитые железными обручами, деревянные запарники для веников, деревянные вёдра с пеньковыми гибкими ручками, деревянные ковшики, небольшие кадушечки-шайки…
Арина прошлёпала босиком по гладким половицам, несмело присела на скамью. Татьяна зачерпнула ковшиком воды и вылила гостье на голову. Вода казалась волшебным эликсиром, пахнущим лесными травами и едва уловимо – липовым цветом.
– Липой цветущей пахнет, – удивилась Арина.
– Здесь всё из липы: кадушки, ушаты, ковши, подголовники… – улыбнулась хозяйка. И снова полила Арине на голову из ковшика.
Вода сотворила чудо: голову больше не стискивал невидимый обруч, Арина слизывала с губ душистые струйки и думала: сказать или не сказать? Если не говорить, полиция будет долго и безуспешно искать маньяка, а жена лесничего будет бояться выйти за порог. Если всё рассказать, её обвинят в убийстве и посадят в тюрьму. Арина решила молчать.
Из бани вышли, когда уже стемнело. Тропинка поднималась вверх, теряясь среди кустов смородины. Сколько же у них смородины! И яблонь – целый сад! Яблони далеко, перед домом, а кусты рядом, обступили тропинку со всех сторон, навалились на неё тёмной массой… Арина поёжилась. Маньяк – теперь она знала, что её преследователем оказался маньяк, Коптевский Невидимка, о котором в интернете рассказывали ужасы – утонул в болоте, Арина своими ушами слышала, как он звал на помощь, а потом перестал. Но отчего-то было страшно. А вдруг не утонул, выбрался на кочку и сидит посреди болота. Посидит, отдохнёт и пойдёт её искать. В интернете писали, от него ещё никто не убегал, жертв находили без признаков жизни. Потому и поймать его не могут: примет не знают. Может, Татьянин муж и есть Невидимка?
Тут она сообразила, что если маньяк сидит на кочке, то никак не может оказаться в лесничестве. Позади, в той стороне, откуда они шли, кто-то шумел, словно грёб руками по воде.
– Что там шумит? – спросила Арина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Ручей. А ты думала, вода откуда в бане? Насосом качаем. И на готовку оттуда берём, и скотину поим. Вода родниковая, чистая, для здоровья полезная. И вкусная. Ты в бане пила и облизывалась, – усмехнулась Татьяна Павловна.
Арина вспомнила, как пила из ковшика сладко пахнущую липой воду и кивнула:
– Вкусная. А колодец зачем?
– Так положено. Колодец на кордоне должен быть. Ручей зимой до дна промерзает. А надо лошадь поить, и скотину, и птицу…
– А темно почему? Было же светло!
– Долго мылись.
– А идти далеко? Это у вас такой двор? Такой большой?
Гостья задавала простые короткие вопросы, вертела головой, оглядываясь. У жены лесничего отлегло от сердца: хоть говорит дельно, а то всё несла несуразное: родных нет, а бабушка есть, но звонить ей не надо. Номер сама набрала, а разговаривать отказалась, вы, говорит, ей скажите, что я здорова и не болею. Татьяна вспомнила, как уговаривала Аринину бабушку (сколько ей? лет восемьдесят, не меньше) – не волноваться, а та всё спрашивала: «Как не волноваться, если вы говорите, что с Аринкой всё хорошо, а трубку в руки не даёте? Как мне не волноваться?!»
Татьяна выкрутилась, сказала, что Арина в бане и к телефону подойти не может. Бабушка вроде поверила. И теперь ждёт внучкиного звонка.
– Это кордон. Мы здесь круглый год живём, без хозяйства не обойтись, магазинов в лесу нет. Ты бабушке-то будешь звонить? Она ведь ждёт.
– Ничего она не ждёт, – пробурчала Арина. Голос недовольный, по сторонам глазами зыркает, хотя чего там увидишь, в потёмках… От куста смородины, протянувшего к дорожке длинные ветки, шарахнулась, как от лешего. Татьяна Павловна с вопросами больше не приставала, и мужу запретила расспрашивать. Напоила гостью чаем и уложила спать.
◊ ◊ ◊
После звонка из Анушинского лесничества Вера Илларионовна выпила сердечных капель, с трудом дождалась рассвета и позвонила Рите. В Гринино её привёз на вечесловском джипе Ритин муж: права у Веры были, но сесть за руль в таком состоянии она не рискнула.
Услышав, как в Арининой двери поворачивается ключ, Михална выскочила из квартиры, как кукушка из часов.
– Вера, не знаю, как вас по отчеству…
– Вера Илларионовна.
– Ну да, ну да, Илларионовна. Аринка-то всё – баба Вера да баба Вера. Баба Вера то, баба Вера сё… Илларионовна, значит.
– Не мороси, – остановила её Вера. – Толком говори.
Михална обхватила её за плечи и заголосила:
– Ой, пропала девчонка у нас, со вчера пропала, и не знаем где искать! Белый всю ночь мявом орал, Колька мой от окна к двери метался, спать не дал, а утром в милицию побёг, и что он там себе позволит, один бог знает. Семён Михалыч-то чистый бюрократ, вредина, каких свет не видывал… Чего теперь будет, с Колькой-то? Аринка с концами пропала, и Колька мой пропадёт. Чего ж мне делать-то, Вера Ларионовна… У-уу…
– Никуда она не пропала. В лесничестве гостит. Вчера звонили оттуда, сказали, напилась-наелась, в бане парится. К обеду дома будет.
Не дослушав, Михална кинулась звонить сыну, с которым, слава богу, было всё в порядке.
– Мать, не кипишуй. Я морду бить не начал никому, лейтенантика только пришиб слегонца, чтоб на посту в игрушки не играл. – Колька подмигнул Мигуну, Мигун подмигнул в ответ. Лейтенанта и в самом деле следовало «слегонца пришибить», мальчишка забыл, где работает. Ничего, Семён Михайлович ему напомнит, с треском. Мигун представил, как будет «напоминать» и довольно хохотнул. Если бы не Колька, так бы и не узнал, чем его дежурный на службе занимается.
Услышав в трубке смех, Михална плюнула с досады – она тут с ума сходит, а Колька там развлекается, из всего спектакль устроит, даже в полиции, вот кому-то муж достанется, не обрадуется – и побежала к Вере, рассказывать.
Михална трещала, не закрывая рта. Вера Илларионовна поставила на плиту чайник, покыскала Белому: кот к ней не вышел, шипел за диваном. Дикий он, что ли?
Ритин муж, о котором Вера как-то забыла, потянул с вешалки куртку:
– Ну, я это… Домой поеду, если не нужен больше. Джип во дворе, в гараж сами отведёте. Обо мне не беспокойтесь, на автобусе доберусь, вы мне только скажите, на остановку – куда идти? Не беспокойтесь. Главное, внучка нашлась. А лекарство, если какое надо, Рита достанет.
– Остановка недалеко, автобус ходит каждые два часа, расписание в интернете посмотрим. Никита Сергеич, вы простите, что я вас с постели подняла, без завтрака оставила. Вы уж меня не обижайте, покушайте, потом поедете. – Вера открыла дверцу холодильника. Так. Яйца есть, и молоко, и сметана. В столе обнаружился пакет с мукой и миксер.
– А давайте без отчества. А то я себя Хрущовым чувствую.
– А Михалковым вы себя не чувствуете? Никита, вы к блинчикам как относитесь?
– С душой!
Блинчики ели втроём, Белый от своей порции отказался, ограничившись сметаной. Незнакомые люди, от которых он прятался за диваном, злобно оттуда ворча, принесли с кухни его миску, плеснули в неё молока, положили на блюдечко сметану. К молоку кот был почти равнодушен,но сметана пахла упоительно. Приходилось терпеть. Из своего убежища Белый вышел, когда Михална догадалась притащить Василиску. А когда к завтракающим присоединился Колька, кот успокоился и даже позволил ему взять себя на руки, а остальной компании позволил восхищаться, какой он красавец, большой, пушистый, белый как снег, морда хитрая, кисточки на ушах как у рыси, а глаза на Аринкины похожи – как подтаявший лёд на реке.
Белый и сам знал, что он – красавец, Арина говорила, да и Василиска мурлыкала о том же.
Наевшись блинов, Ритин муж прилёг на диван. Вечесловский джип он гнал как сумасшедший, устал, объелся блинами, а после блинов они с Николаем распили чекушку. Выпил сто граммов, а развезло как с поллитры, лениво размышлял Никита. Отдохнёт немного и поедет, всё равно автобус ещё не скоро.
Вера накрыла его, спящего, Арининым шерстяным пледом – снежно-белым, как её кот. И ушла на кухню. Сварила Аринин любимый украинский борщ на сале, напекла чесночных пампушек, нажарила мясных беляшей. Колька не уходил, крутил в масясорубке фарш, месил сильными руками тесто, Белого с Василиской выпроводил в палисадник, вылил в «палисадную» миску бутылку кефира, к которой тут же пристроились две морды. Колька сбегал домой за второй бутылкой: кот, изголодавшийся за день, жрал непроворотно.
Колька цапнул с тарелки беляш и подумал: вот бы ему такую тёщу, как Аринкина бабушка… С ней даже мать поладила. Ни с кем не ладит, а с этой – ну прямо картина маслом!
Вера не выдержала и позвонила Диме Белобородову. Отцу Дмитрию, поправила себя Вера. Да какой он «отец», он дед уже, пятеро внуков, а у Веры только Арина, и больше никого. Разговаривать с ней не пожелала. Ничего, приедет, борща наестся, подобреет.
Михална пошла провожать на остановку Ритиного мужа. Вера сунула ему пакет с беляшами: «Это для Риточки». Как бы не так, думал Никита. Риточка вполне себе обойдётся. Впрочем, беляш он ей оставит. Или два. Он же не чужой, муж всё-таки. Любит всё-таки.
Размышляя о том, как сильно он любит жену, Никита уплетал горячий беляш, обжигаясь и сглатывая воздух, чтобы во рту стало попрохладней. Начинка таяла во рту. По салону автобуса плыл аромат жаренного в кипяшем подсолнечном масле теста, но никто из пассажиров не возражал.
Глава 36. Те же и другие лица
Крик отнимал силы, и Невидимка заставил себя молчать. Он был молодым и сильным. И очень хотел жить. Умереть, зная, что девчонка на том берегу радуется его гибели, может, даже смеётся?! Стиснув зубы от злости, он дотянулся до голубого шарфика, окунул в воду, отжал, завязал на конце скользящую петлю-удавку и попытался забросить на торчащий поблизости хилый кустик. Кусты в болоте не растут, значит там, в трёх шагах, которых ему не сделать, настоящая земля!
Шарфик был слишком коротким, петля соскальзывала, размахнуться не получалось, а ноги всё глубже уходили в бездонную вязкую жуть. В отчаянном рывке ему удалось заарканить росшую у самой воды длинную ветку. Невидимка затянул петлю, наклонил ветку, ухватился за неё и осторожно потянул себя из липкой жижи к спасительному кусту.
Земляной островок оказался небольшим: голова нависала над водой, а ноги оставались в ледяной жиже. Невидимка повернулся на бок, подтянул ноги к животу, уткнулся лицом в мокрую траву и ощутил идущий от неё ледяной холод. Вдохнул всей грудью пахнущий болотом воздух. Как же это здорово – лежать на твёрдой земле и дышать, не боясь, что в лёгкие польётся вонючая жижа.
Он отдохнёт немного, выйдет на берег, разведёт костёр, высушит одежду и согреется. Девчонку уже не догнать, да бог с ней, пусть живёт, девчонка не главное. Главное – чтобы он, Валерка Варягин, тоже жил. Грелся у жаркого костра. Читал о себе в газетах. Скользил по лесу невидимкой, преследуя ни о чём не подозревающую жертву. Убивал, глядя в расширенные страхом глаза, слушая последние, захлёбывающиеся кровью вздохи.
Покидать островок не хотелось. Он колотил рёбрами ладоней по потерявшим чувствительность ногам и думал о девчонке, которая, наверное, всё-таки утонула – там, где висел на стебле осоки её голубой шарфик. Иначе бы вернулась и забрала. Она сама выбрала свою смерть. Болото стало её могилой. Думать об этом было приятно.
Пока он собирался с силами, на болото опустился волглый туман, шевелил ледяными пальцами волосы на голове, вползал в ноздри сырым холодом.
Невидимка отвязал от куста девчонки шарфик, сунул в карман, огляделся, соображая, в какую сторону идти. Туман лениво наползал на островок, всасывал безгубым ртом озерца воды, слизывал кочки жадным белым языком, прятал близкий берег.
От островка тянулась цепочка следов, слишком больших, чтобы быть девичьими. Невидимка понял, что следы его собственные, и приободрился: теперь он знал, в каком направлении идти. Сквозь туманные белые пластушины проглядывали буро-зелёные кочки. Надо выбираться отсюда, пока не сгустился туман. Земля совсем близко, он прошёл метров шесть-семь, когда угодил в эту яму-ловушку… Ловушка! Девчонка специально «уронила» шарфик, чтобы он провалился в топь, а сама вернулась обратно. Вот же тварь! Вот же тварь…
Ярость полыхнула злобным пламенем, зажгла глаза азартом погони, упругой силой отозвалась в ногах. Невидимый берег тонул в мокрых сумерках, слился цветом с болотом. Земля на берегу раскисшая от грязи, на ней остались следы девчонкиных сапог, догнать её не составит труда. Прыгая с кочки на кочку, Невидимка мечтал, как настигнет свою жертву и как она будет молить о пощаде.
Почва под ногами вдруг стала пугающе вязкой, а следы исчезли. Он давно должен выйти на берег, до которого – всего-то метров семь. Невидимка стоял посреди болота и растерянно озирался. Вокруг, куда ни глянь, чернели озерца воды и мёртвые берёзы, а берега не было.
«Помогите!» – робко крикнул Невидимка и сам испугался своего голоса. В ответ звонко тинькнула невидимая птица, приглашая улететь вместе с ней.
Он кричал до вечера, кричал весь вечер и всю ночь, уже не чувствуя холода. Из сорванного горла вылетали болезненные хрипы, но ему казалось, что он кричит очень громко, и его непременно услышат. Болото молчаливо ждало. В высоких кронах близкого леса вздохнул ветер, словно понимал и сочувствовал – человеку, который давно перестал быть человеком, но ветер об этом не знал.
В свой последний миг Валерка Варягин думал о девчонке, которая оказалась сильнее его. Наверное, она давно уже дома, спит, зарывшись в подушку лицом. Коптевский Невидимка будет жить в её снах – безликий, беспощадный.
◊ ◊ ◊
Арина открыла глаза и сладко потянулась. Возвращаться из сна не хотелось. Ей снилась дача в Заселье, и будто Михална приехала к ним в гости. Бабушка угощала её на кухне оладьями с мёдом, дедушка собирался на рыбалку, а Белый тёрся о его ноги, намекая, чтобы о нём не забыли.
Запах оладий переместился из сна в реальность, будильник звенел мелодичным звоном – будто птица насвистывала затейливую песенку. Нет никакого будильника, сообразила Арина, окончательно проснувшись. Солнце рисовало на стенах кружевные узоры. Тюлевая занавеска колыхалась, узоры беспрерывно менялись.
На стуле с высокой спинкой, отдалённо напоминавшем трон, лежала её одежда, чистая и выглаженная. Арина откинула одеяло, спустила ноги с кровати и огляделась. Стол, накрытый белой вязаной скатертью. «Тронные» стулья с резными спинками. На подоконнике кашпо из тёмного дерева в форме чаши, с синими фиалками. На стене картина, задёрнутая ситцевой занавеской.
Арина босиком прошлёпала по тёплым половицам и отодвинула занавеску. На неё смотрела вырезанная из журнала и вставленная в рамку Казанская богоматерь в золототканой тунике и расшитом золотом мафории, рядом с ней – в таких же прекрасных одеждах – младенец Иисус. Ребёнок смотрел на Арину вдумчивыми глазами и протягивал правую руку с открытой ладонью (символ открытости для людей, отсутствия лукавства, тайной злой мысли или чувства) и сложенными в виде букв «I» и «Х» (Иисус Христос). Благословляющая десница! В этом доме, где живёт сам Бог, ей ничто не угрожает.
Хотелось остаться здесь навсегда, жить уединённой тихой жизнью, топить по утрам печь, расчищать от снега дорожку к колодцу, крутить колодезный ворот, наматывая на него железную цепь, и пить прямо из ведра ледяную воду, от которой ломит зубы. Белить яблоневые и грушевые стволы, варить смородиновое варенье, ловить в ручье плотву для Белого. При свете тёплого огонька лампадки разговаривать с Богоматерью – потому что больше не с кем. И тихо сходить с ума от одиночества.
– Я же не сошла. И ты не сойдёшь, – прошелестела Богоматерь.
– Сравнила…Ты не одна, у тебя ребёнок, – возразила Арина.
– А тебе кто мешает?
– Мне нельзя, ты же знаешь!
– Не придумывай небылиц. Не тебе решать. И о сторожке лесной не мечтай. Не твоя это судьба.
– А какая – моя? – с вызовом спросила Арина.
– Не притворяйся, что ты не знаешь. Не лги сама себе. И бабушку прости. Она тебя любит, жалеет о своих словах.
– Это ты меня вчера спасла? – шёпотом спросила Арина.
– Ты спасла себя сама, тики-таки-таки-так, – простучали-ответили ходики.
Арина взглянула на часы и ахнула: проспала полдня! Почему её никто не разбудил? Может, ушли куда-то, и в доме она одна? Надо закрыть дверь на засов!
Змейкой скользнула в джинсы, торопясь натянула свитер, слетела вихрем по деревянной лестнице, поскользнулась на гладких ступеньках и шлёпнулась на пол. Чёртовы носки!
– Доброго дня. Хорошо сидим, – приветствовала её хозяйка. —Выспалась? Мы тебя будить не стали, сказали, что домой к вечеру приедешь.
– Кому вы сказали? – спросила Арина, сидя на полу. И спохватившись, добавила: – Доброе утро.
– Да уж день давно. Обед скоро поспеет, а ты ещё не завтракала. Бабушка твоя звонила, и другие звонили.
– Кто?
– Тётка твоя, Рита Борисовна. Жених твой звонил два раза.
– Ка… кой жених?
– У тебя их несколько? Уж я не знаю, который из них, – улыбнулась Татьяна. – Мать его в трубку кричала, чтоб ты немедленно домой ехала и что они там с ума посходили из-за тебя. Со свекровью тебе повезло… Ещё отец Дмитрий звонил. А ты говорила, родителей нет…
– Дмитрий Серафимович мне не отец, он просто священник. Отец Дмитрий.
– Просто священник. Просто архиепископ. Всё у тебя просто.
– Какой архиепископ?
– Он привет тебе просил передать, через отца Дмитрия. Спрашивал, как у тебя дела.
Арина смогла наконец выдохнуть.
– А-аа… Это он пошутил. Шутки у него такие. А привет Игорь Оленев передал, это Димкин приятель, мы с ним дружим.
– С кем ты дружишь? С Димкой?
– Нн-нет, – смутилась Арина. – С Дмитрием Серафимовичем дружит моя бабушка, это она его так зовёт, Димкой. А я дружу с Игорем Оленевым.
– Ага. Значит, Димка это отец Дмитрий. А Оленев кто?
– Димин друг, тоже церковнослужитель. А что?
Татьяна изменилась в лице, и Арина с жаром принялась её уверять, что – ничего такого, с Оленевым они просто дружат, без подтекста.
– Он и был-то у меня раза три-четыре, не больше – ляпнула Арина. И мысленно отругала себя: теперь Татьяна и её муж будут думать про неё чёрт-те что… – Он порядочный человек, вы не думайте. И вообще, он мне в отцы годится.
Татьяна улыбнулась. Похоже, её гостья не знает, что Игорь Оленев и архиепископ Венедикт Кашинский одно и то же лицо. Не мог же он и вправду приезжать к ней домой «три-четыре раза»? Или мог?
– Ничего плохого я не думаю. Сейчас пообедаем и поедешь. Грибы не забудь, я их в подпол поставила, и корзинку, и рюкзак.
◊ ◊ ◊
С утра Вера снова звонила в лесничество (номер остался в телефоне). Услышав, что «девочка спит, проснётся, поест, в посёлок отвезём и в автобус посадим», успокоилась. Белобородова накормила беляшами, извинилась за «истерику по телефону» и выпроводила:
– Что ты прибежал чуть свет? Я ж тебе сказала, что ничего с ней не случилось, всё в порядке, вечером домой приедет. Дим, ты вечером приходи, и Машу с собой возьми.
– Погоди, Вера. То звонишь, то гонишь… Какой была, такой и осталась. Разговор у меня к тебе, без свидетелей. Пошли, что ли, во двор…
