Текст книги "Вышивальщица"

Автор книги: Ирина Верехтина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

Аппетитные на вид клёцки, которые Мартина жарила во фритюре, оказались из картофельной муки, и в них зачем-то был добавлен молотый миндаль. Колька жевал клёцки, не понимая, что ест, и главное, зачем он это ест. Картофельные зразы у Матильды начиняли брынзой, цыплят подавали фаршированными, свинину тушили с луком и яблоками, суп из курицы варили с макаронами и помидорами, котлеты готовили из пропущенных в мясорубку грибов, а оладьи – из тыквы с колбасой. Гастрономический ужас.

Польская бабушка заставляла Мартину готовить для него каждый день новые блюда, чтобы внук питался разнообразно. Кольке хотелось плеваться – и от разнообразия, и от бабушкиной липучей заботливости. Он ел только борщ и рыбу под польским соусом, но сытым чувствовал себя, лишь когда наедался до отвала пончиков в кафе за углом.

Через две недели пончики не лезли в горло. То ли дело мамины лепёшки, пресные, как мексиканские тортилья, сдобно-пышные, их можно есть с чем хочешь, хоть с вареньем, хоть с мясом.

– Арин, ты чего такая бледная? Ты завтракала?

– Завтракала. И обедала, и ужинала, твоя мама котлет нажарила, мы с Белым объелись. Ты зачем мне про этого маньяка… До сих пор вспоминать страшно! Я с убийцей жить не хочу, я с тобой хочу.

– Так я о себе и говорю! – жизнерадостно сообщил Колька. – Я насильника в тюрьме убил. Он всю камеру терроризировал. И над Валькой Галиевым издевался. А ещё отчима твоего, Жорика, я тоже… того. Он в гараже лежит, в яму упал, шею сломал. А знаешь за что? Он мамку твою убил, сам мне признался. Снотворным напичкал и в лесу закопал, а где, не помнит. Если Бог есть, он не осудит ни меня, ни тебя.

– А я на неё обижалась, что в приюте меня не навещала… Коль, нас с тобой летом в лесничество приглашают, у них там ручей с рыбой и баня. И флигель отдельный, и окна в яблоневый сад. Поедем?

– Ты на кухне потише говори. Мать моя знаешь чем забавляется? – Колька приставил к стене стакан, приложился к донышку ухом. – Вот чем!

– А что у меня слушать? Только музыку. Я сама с собой не разговариваю, я не сумасшедшая, – рассмеялась Арина. Забрала у Кольки стакан и приставила к стене.

Колька нетерпеливо ждал.

– Что там?

– Помолчи. Не мешай.

◊ ◊ ◊

– Алка, скажи, что ж мне делать-то? Мне жить без неё тошно, а она со мной почти не разговаривает. Не умеет прощать, носится со своими обидами.

– А кто её обижает-то? Ясно дело, не ты.

– Ты ж ничего не знаешь… Ваня мой страшной смертью умер, пчёлы его закусали. Я тогда умом повредилась, себя не помнила. Аринка меня в пансионат устроила, номер с верандой, кормили как в санатории. Навещала меня каждый день. А я напраслину на девчонку возвела. Она забывать не умеет, всё до последнего словечка помнит. Не любит она меня больше, Алка! Когда любят, обиду в душе не держат, не о себе, о других думают.

– А чего ты ей наговорила-то?

– Ал, не лезь в душу. Я жить не хочу, умереть хочу.

Бабушка плакала, Алла Михайловна её утешала, говорила, что всё пройдёт, «устанет она злиться-то, вот ведь девка упёртая, Колька мой такой же, вобьёт чего в голову, так не скоро выбьешь».

– Пошвыркай чайку, полегчает. Я коньячку в него добавила, самую малость. Ты пей, пей, Веруся. Я к обидам привышная, всю жизнь терплю, и ты стерпишь.

У Арины сжалось сердце. Когда любят, забывают обиды, а у неё не получается забыть. Может, она и вовсе не умеет любить? Добром за любовь платит, точно долги отдаёт. А к сердцу не подпускает. Вот и с Колькой – не поймёт никак, любит она его или нет. Просто он ей нужен. И бабушка нужна. И Белый. И даже Михална с её стаканно-сервизно-стервозной прослушкой.

Колька молча наблюдал, как у Арины менялось лицо: сначала исчезла улыбка, потом ало вспыхнули щёки, потом задрожали губы. Арина всхлипнула и вытерла кулаком нос. Потом вдруг улыбнулась, оторвалась от стены, поменяла затёкшее ухо. Сунувшемуся было к стакану Кольке погрозила кулаком. Второй стакан он взять не догадался. Иначе бы услышал, как бабушка решила перебраться из Осташкова в Гринино, поближе к Димке Белобородову и к Алле Михайловне.

– Аринка моя с Николаем в Осташкове пусть живут. Там Рита, не даст девчонке пропасть, если что. А сын твой работу достойную найдёт, не всё ж ему мешки из вагонов таскать-горбатиться. Пока ты в больнице бока отлёживала, он у меня обретался, курсы шофёрские окончил при автоколонне. Его туда работать звали, а он не пошёл.

– Чего ж он не пошёл-то?

– А как бы ты тут одна куковала? Слепую – как оставишь? А теперь ты книжки без очков читаешь, и я рядом, в стенку стукни и приду. И Димка Белобородов, дружок мой школьный, поможет, если надо чего.

Арина покивала головой, словно Вера видела её через стену.

– Ал, ты послушай, что она учудила-то! Димка рассказывал, она архиепископа церковнослужителем назвала, чуть не в лицо (прим.: Церковнослужители – низшая степень церковных должностей: певчие, канонарх (поющий на клиросе), чтец, свещеносец, пономарь (привратник храма) – т.е. люди, которые посвящаются на то или иное служение в церкви, не имея благодати священства). А ещё она его в пост мясным пирогом накормила. Обижусь, говорит, если пирога моего не попробуете.

– И попробовал?

– А то! За обе щеки уминал и пальцы облизывал, мне Димка рассказывал. Пироги-то я Аринку печь научила, тесто на водке замешивать, оно тогда мягким да нежным делается. А ещё…

За стеной хохотали так, что слышно было даже без стакана. Колька сдёрнул Арину с табуретки и поволок к себе, есть лепёшки с черничным вареньем и запивать чаем с коньяком. Матильда бы обалдела.

Эпилог

Тридцатилетняя Арина Браварская не могла перестать улыбаться: сегодня открывалась её первая выставка. На церемонии открытия присутствовал Его Высокопреосвященство Архиепископ Венедикт Кашинский, игуменья женского монастыря Святого Целителя Пантелеймона матушка Анисия, глава городской администрации Осташкова и директор художественного музея, в фойе которого проходила выставка.

Но главными гостями были для Арины бабушка Вера, которую поддерживал под руку Дмитрий Серафимович, и Аринин муж, держащий на руках их трёхлетнего сына, которого назвали Вацлавом, в память Колькиного прадеда. Матильда Браварска не отрывала глаз от мальчика: на Колькиных руках сидел маленький аристократ, снисходительно поглядывая на взрослых и не выпуская из вида маму, принимающую поздравления, подписывающую купленные гобелены и картины, отвечающую на улыбки и комплименты.

Вагиз Галиев, которого Колька сумел отыскать и который был шафером на их с Ариной свадьбе, вытащил из-за спины, словно фокусник, букет чайных роз и преподнёс их ей, опустившись на колено:

– Вот, примите, госпожа Браварская. Это вам. А то все поздравляют, а цветов никто подарить не догадался.

Со стен смотрели вышитыми глазами иконы, распускались Аринины любимые чайные розы, зеленела берёзовая роща, утопало в закатном свете дня пшеничное поле. Забавная девочка с торчащими рыжими косичками, помахивая прутиком, пасла забавных гусят.

Лохматый щенок приподнял пушистую переднюю лапу и, забыв её опустить, смотрел на гостей выставки блестящими пуговками глаз, словно спрашивал: «Ты возьмёшь меня к себе в дом?»

Белый кот с царственным видом возлежал на диванной подушке, лениво разглядывая посетителей. Арина вышила своего любимца сливочно-белыми шебби-лентами Winter White от компании Hug Snug. Под картиной висела табличка «Не продаётся», разочаровавшая многих.

Выпускница отделения народных художественных промыслов Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета больше не чувствовала себя одинокой, верила в любовь своих близких, которые оставались с ней в горе и в радости. И дарила людям свой вышитый мир, в котором, наверное, согласился бы жить сам Иисус, если бы Он мог выбирать.

Белого они с Николаем взяли с собой в Осташков, но кот не хотел уезжать, нервничал и выл совершенно по-звериному. Пришлось развернуть машину и ехать назад, в Гринино. Кот успокоился только когда оказался у себя дома, где его ждал любимый палисадник, любимая Василиска, Василискина бабушка (веник в ход не пускает, только замахивается) и бабушка Вера (любит, сытно кормит и позволяет спать у себя в ногах). Отец Дмитрий всегда приходит к ним в гости с ведёрком жирных карасей, пойманных в Голодуше. Кот первым снимает пробу: деловито отгрызает голову и, придерживая рыбину лапой, вкусно хрустит.

Сервиз из Варшавы ещё цел, ещё не разбита ни одна чашка, всё впереди…

Матильда Вацлавовна счастлива: правнук, в кором течёт кровь Браварских, носит имя её отца. Счастлив Белый, пушистый хранитель домашнего очага, где теперь хозяйничает Аринина бабушка. Арина приезжает к своему любимцу в гости (бабушка Вера думает, что Арина приезжает к ней). Матильда собирается выставить Аринины работы в Варшаве, в художественной галерее. Колька отколол номер: посадил трёхлетнего Вацлава за руль, Арина пришла в ужас, забрала ребёнка, наорала на Кольку… Жизнь продолжается.

И где-то в заоблачной дали невидимая Вышивальщица, пропуская сквозь пальцы шёлковую струящуюся нить, вышивает людские судьбы, воздавая каждому по делам его.

КОНЕЦ

Для обложки использован фрагмент изображения с сайта бесплатных картинок pexels-sunsetone.