Текст книги "Смерть беспозвоночным"

Автор книги: Иоанна Хмелевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

* * *

Я проехалась по ботинкам Петра Петера.

К счастью, его ног в ботинках в тот момент не было.

А произошло это так. К дому я подъезжала в спешке и еще издали увидела у своих ворот две машины. Притормозила. Машина, подпрыгивая, снижала скорость, и после последнего ее подскока, когда я уже заворачивала в ворота, распахнувшиеся пультом, в стоящей рядом машине раскрылась дверца и из нее вывалилась коробка с ботинками. Я нажала на тормоз и остановилась, но, к сожалению, одно из моих колес остановилось также на проклятой коробке.

Вслед за коробкой выскочил сам Петр Петер, оказывается, я знала его в лицо.

Ворота успели два раза открыться и два раза закрыться, из второй машины вышли Магда с Островским. И все рассыпались в извинениях и любезностях. Островский утверждал, что виноват он, это из‑за него случилась коллизия с ботинками, я извинялась за то, что раздавила коробку, Магда извинялась за то, что позвонила в последний момент, а Петрик вообще за свои ботинки. Я съехала наконец с ботинок и проехала в ворота.

Ничего бы такого не случилось, если бы я после звонка Магды не обнаружила отсутствие кофе в моем доме. А в той коробке, на которую я уповала, оказалась просто соль. Значит, Витек не купил, а обещал. Вот, понадеешься… А гостей могу лишь чаем поить. Да еще, кажется, изюм остался.

Магазин близко, всего две минуты езды, я подумала – успею, выскочила, в чем была, и помчалась за покупками. Мои гости уже спешили ко мне, и, подъехав к дому, сразу поняли – меня нет. В спешке я оставила распахнутым гараж, вот они и сообразили, что хозяйка срочно улетучилась. Значит, ненадолго, и решили подождать. А Петрик по дороге купил новые ботинки, покупал тоже в спешке, и почему‑то ему казалось, что в коробку положили оба левых ботинка. Воспользовавшись свободной минутой, он решил проверить, открыл коробку, убедился, что все в порядке, и не успел сунуть коробку под ноги, она так и осталась у него на коленях. И тут подъехала я. Он распахнул дверь, выскакивая мне навстречу, а коробка возьми и свались мне под колеса…

Затем какое‑то время мы занялись финансовой проблемой, ибо я уперлась вернуть ему деньги за испорченные ботинки, а он считал виноватым себя и отказывался брать деньги, в конце концов, и сумма‑то пустяковая, всего сто шестьдесят злотых. Тут Магда с Островским дуэтом принялись доказывать, что это их вина, так что я уже не выдержала и крикнула, чтоб они все заткнулись, никто не виноват, а сто шестьдесят злотых я переведу на счет приюта для бездомных животных. – И это заставило всех успокоиться.

За это время вскипел чайник, который я включила, отъезжая.

И тут выяснилось – моя квартира стала местом встречи из‑за того, что я знакома с Гурским.

Первым начал Петрик, который, невзирая на все уверения, так до конца и не поверил, что над ними с мамулей не тяготеют ни малейшие подозрения.

– Я бы на его месте засомневался, – утверждал Петрик Хотя, с другой стороны, в тот день я вообще не был на Воронича, приехал на ТВ лишь после часа, а моя мамуля вообще не считается. Эта штуковина для нее совершенно неподъемная.

– А ты что, поднимал ее?

– Попытался. Мне позволили. Тяжеленная, сволочь, ну прямо мачуга разбойника Мадея!

Я успокоила парня, рассказала, что поздно вечером благородный мент специально позвонил мне, чтобы ясно и четко сказать – никаких подозрений у полиции ни к нему, ни к его матушке нет! Два раза повторил и еще раз спросил, правильно ли я его поняла. А вот кто эту штуковину к вам принес, так и не сказал мне. Кто?

– Так до конца мы и не уверены. Холера ее знает! – чесал в затылке Петрик. – У нас вообще было очень мало людей, а тут еще мамуля вспомнила, что заходил техник проверить газ.

– Знакомый?

– В том‑то и дело, что не знакомый, а какой‑то новый.

– И он по всей квартире носился?

– Попробовали бы вы узнать это от моей мамули. Она не может припомнить, оставляла его одного хоть на минуту или нет. Совсем не следила за ним, только может сказать – огромный мужичище! Были еще уборщица, мамина приятельница, но уж если мне эта вещь показалась неподъемной, то им тем более.

– Тогда кто же?

И тут забренчал мой мобильник Где‑то в отдалении. Я помчалась в кухню, в данной ситуации любой звонок мог оказаться важным. И в кухонное окно я увидела еще одну машину у моего дома, из которой как раз выходил адвокат Хенрик Вежбицкий.

– Могли бы вы уделить мне пару минут?

– Конечно, заходите, калитка открыта. Только предупреждаю вас, у меня тут уже целая толпа, но все тесно связаны с нашим делом, а если хотите сказать что‑то с глазу на глаз, в этом доме найдется и свободное помещение.

– В таком случае я позволю себе…

Подбежала к дверям, впустила нового посетителя, загнала его тоже в гостиную, и они там начали знакомиться. Кстати, Островский с Вежбицким были знакомы, похоже, Островский знаком со всеми на свете.

– Оказывается, как хорошо было купить в свое время вот эти крекеры и нехороший сырник, – вполголоса произнесла я, расставляя на столе в гостиной упомянутое угощение.

– Почему ты считаешь его нехорошим? – тут же заинтересовалась Магда.

– Не очень он вкусный, а потому надолго его хватает, – честно призналась я. – Ведь с сырником всегда так – неизвестно, какой попадется. И еще зависит, от какой части тебе отрежут, он в этом магазине чудовищной длины, так мне, должно быть, досталось от хвостовой. Да вы не беспокойтесь, он свежий, но ела я его без особого удовольствия.

Усаживаясь в кресло, адвокат Вежбицкий начал без обиняков:

– Итак, я понял – все присутствующие в курсе дела и все стоят за Эву. Я разговаривал с ней полчаса назад, она попросила помочь вам распутать этот чудовищный клубок и сообщить ей. Я должен извиниться, что являюсь без предупреждения, но у меня тут рядом канцелярия, ехал мимо, дай, думаю, рискну… Но все‑таки я позвонил, когда подъехал.

Из всех присутствующих он один близко знал Эву, остальные были знакомы с ее книгами, фильмами, интервью, лишь Островский как‑то раз лично брал у нее интервью. И тем не менее с этого момента Эва Марш как бы невидимо присутствовала среди нас. Сидела на диване, ела невкусный сырник.

– Трудное и непрятное дело, – запинаясь начал адвокат, что свидетельствовало о степени его взволнованности. – Я и без Эвы догадывался о многом, остальное она мне сама рассказала, а теперь я считаю своим долгом все передать вам…

– Всего не надо, – сжалилась я над юристом, – мы тоже о многом догадывались, так что вы расскажете нам лишь недостающее.

– Ну, не очень то! – остановила меня Магда. – Я лично вот до сих пор многого не понимаю. И требую рекомпенсацию за труп, на который чуть не наступила!

– Ты умная и сама поймешь, – успокоил ее Островский.

– Пиявки! – Одновременно выкрикнула я. – Надеюсь, все понимают, что это такое? Кажется, кроме Вежбицкого, все понимали, адвокат же, возможно, первый раз услышал о беспозвоночных. Редко случалось мне видеть человека, которого одно–единственное слово буквально осчастливило. Он весь расцвел. И преисполнился такой благодарности, что вдруг я поняла – до чего же он симпатичный! И сама себе твердо приказала – использовать человека только как адвоката, без глупостей. А лучшего адвоката я вряд ли найду в случае необходимости.

– Так, значит, вы знали? – обратился Вежбицкий ко мне.

– Фиг я знала, только догадывалась и чувствовала, и знали бы вы, чего мне это стоило, пока мои неясные ощущения не подкрепились фактами. А сколько я напереживалась, кто бы знал! На собственной шкуре почувствовала, что такое неясности и сомнения, и пусть только кто попробует мне об этом напомнить!

И я грозно потрясла кулаком перед собравшимися, что, согласитесь, не очень хорошо характеризовало меня как хозяйку дома. Гости были ошарашены, только Магда не унималась.

– Ладно уж, давай, рассказывай.

– Эву осадили с двух сторон, – начала я. – Мне известно и вам известно, – я ткнула пальцем в адвоката

Вежбицкого, – что с детства она испытывала страшный гнет отца, уж ее папочка постарался. «Эва, марш!» – только и слышала девочка с тех пор, как научилась понимать слова. Он хотел мальчика, а родилась девчонка, что теперь сделаешь. Вот он и разряжал на ребенке свое разочарование. Я не вдавалась в психологию, тут нужен специалист, чтобы разобраться в подоплеке такого поведения. Был ли он антифеминистом, суперменом или просто психически неуравновешенным человеком – не мне судить. Знаю, что жену он превратил в безответную тряпку, годную лишь на то, чтобы ноги вытирать, то же хотел сделать и с дочерью. Чтобы избежать давления, девушка сбежала из дома. Только вдали от папочки она могла вдохнуть полной грудью. Эва стала хорошей писательницей, могла приносить доход человеку с умом, и тут она попала в другие сети. Ее облепили пиявки всевозможных мастей, которые артистически владели искусством высасывать из человека его творческую сущность, его мысли, его талант й делать на этом бизнес. Девушка вырвалась из когтей папочки и не могла избавиться от комплекса неполноценности, ведь он же ей вдалбливал всю ее сознательную жизнь, что она – ничтожество, только при нем и сможет прожить, самой ей с жизнью не справиться. И, даже освободившись от тирании отца, девушка стала легкой добычей беспозвоночных – паразитов всех мастей, существующих благодаря высосанным из талантливого человека мыслям и идеям, я говорю о паразитах вокруг нас – издателях, газетчиках, телевизионщиках…

– Прошу учесть, я только один раз! – пылко вскричал Островский. – Только один раз брал у нее интервью и ничего плохого в нем не написал!

– А я о вас и не говорю! – огрызнулась я. – Имею в виду всю вашу братию, эту армию шакалов, ох, извините, шакалы позвоночные, ну значит, блох, клопов и прочих пиявок. Они прибегли к помощи продажной рекламы. И тут развернулся Флорианчик Поренч. Надо признать, он был хорош собой, умен и умел очаровывать женщин. Раз в жизни нарвалась я на такого…

Я оглядела своих гостей. Те не отрывали от меня глаз и даже пощипывали сырник

– Ну да, я в ту пору была в возрасте Эвы. Какая жалость, что мы не были знакомы! Но Поренч перестарался. Эва быстро разобралась в нем, школа папочки не прошла бесследно, и сорвалась с его крючка. Точно не знаю, но мне кажется, Поренч не смирился с поражением, рассчитывал, что Эва еще вернется к нему, а с другой стороны… Боюсь, у него случилось так называемое раздвоение личности. Надежда на возвращение Эвы и страстное желание ей отомстить. Его переполняли ненависть и злоба, и он развернул бешеную деятельность. Почему, черт возьми, пан это не записывает? – рявкнула я на Островского.

От неожиданности Островский вздрогнул так, что вздрогнула и я, сидевшая с ним на одной кушетке.

– Записываю я, записываю! – пробормотал он. – Вы просто не замечаете.

– Ну и слава богу, второй раз повторять не буду.

И я продолжала:

– Если говорить о Поренче, надо сказать и о третьей его характерной черте, о его режиссерских амбициях. Об этом лучше всех может рассказать Мартуся, на себе испытала. Вайхенманна он бы не перепрыгнул, но разные Заморские и Држончеки под ногами у него болтались, думаю, ума у него хватало, чтобы не тягаться с настоящими режиссерами, такими, как Вуйчик или Лапинский, но вот эти… Он им цену знал и понимал, что надо избавиться от этих тупых чурбанов. И тут он познакомился с папочкой. Убедить его во вреде Вайхенманна для Поренча не составило труда, возможно, он сам удивился, с какой легкостью обвел вокруг пальца заносчивого старика и как тот ловко расправился с Вайхенманном. Ну а потом ему оставалось лишь выбирать, на кого направить свое живое орудие мести…

– Устала, надо передохнуть. И раз уж начала, о всех своих глупых измышлениях расскажу. Пусть это даже так и останется моей собственной выдумкой…

– Перерыв. Теперь делайте с этим что хотите, а я вам не английский джентльмен. И вообще, я пошла за коньяком.

Английский джентльмен вот откуда взялся: как известно, настоящий джентльмен до пяти часов не потребляет крепких напитков. Не будучи им, я могла себе позволить. Когда имеешь дело с такой омерзительной аферой, когда у тебя перед глазами роятся пиявки всех мастей, без подкрепления не обойтись.

– И все же вы так и не произнесли тех слов, которые давят меня, – упрекнул меня Вежбицкий. – Так сказать, окончательное заключение…

– Я тоже не английский джентльмен, – заявила Магда. – И за рулем Адам. Мне тоже требуется подкрепление. И попрошу все же назвать те самые слова, которые давят…

Я выполнила лишь первую половину ее пожелания.

Заговорил Петр Петер:

– Надо же, как все это сложно. С Эвой я встречался только раз в жизни, в раннем детстве. На похоронах моего дедушки. И почти не помню. Но моя мать… Не могу ее осуждать, но что мне выбрали такого крестного!.. Он, из любви делать людям пакости, дал мне имечко… Такого человека в крестные! Вы хотите сказать, что их всех поубивал отец Эвы? Так у меня получается из вашего заикания, уж извините, пани Иоанна, я‑то вас уважаю и гадостей говорить не собирался…

Присутствующие переглянулись. А я вдруг вспомнила, что у Петрика аллергия на кошек, а у меня вон их сколько. И нет гарантии, что какая‑нибудь не пробралась в квартиру и теперь не спит в укромном местечке. Нет, вряд ли, тогда Петрик почувствовал бы это и принялся задыхаться, а он ни в одном глазу.

– Ох, пригодился бы нам сейчас инспектор Гурский, – вздохнул Островский.

Тут же адвокат Вежбицкий, поблагодарив его взглядом, высказал мнение, что следователь может знать такие вещи, о которых нам не сообщил. Ведь отец Эвы мог и не один действовать.

– И из вежливости вынул из руки сообщника орудие убийства, чтобы отнести его пани Петер. И к тому же он был тогда в Буско–Здруе.

– Вот я и говорю – очень нужен Гурский…

А поскольку самое страшное сказала не я, а Петрик, то я, набравшись духу, высказала свое последнее сомнение:

– Скажу вам, что я поставила бы на папашу все имеющиеся у меня деньги, если бы не Поренч. Поренч нанес Эве самый страшный вред – заставил ее разувериться в ее творческих способностях Просто чудо, что ей удалось стряхнуть с себя эту тяжесть. И снова стать человеком. Для папочки он был ценным союзником. Что же, он союзника укокошил? Совсем из ума выжил? Нет, этот Поренч у меня никуда не вписывается.

Все мои гости согласно кивнули, соглашаясь со мной. Только Вежбицкий попытался что‑то сказать. Когда все замолчали, он решился:

– Боюсь, я должен еще кое‑что к сказанному добавить.

– Так добавляйте, что вы еще ждете?

– Эва Марш что‑то сказала! – вскричала в приливе вдохновения Магда и перехватила взгляд Островского, исполненный любви.

– Мне мешают профессиональные ограничения, – вздохнул Вежбицкий. – Мы не имеем права сообщать другим о тайнах нашего клиента, а Эва, хоть мне и жена, тоже в известной степени клиентка…

– Да хватит вам мяться, говорите все как есть. Здесь все свои – все, кто переживал за Эву не меньше вашего.

Вежбицкий решился.

– Эва сказала, что ее отец органически не выносил обмана. Никогда не прощал.

– А вообще он хоть что‑нибудь прощал?

– Насколько мне известно – никогда и ничего! – пробормотал Петрик.

– И он вдруг обнаружил, что Поренч не только обвел его вокруг пальца, но так околпачил, оболванил и оставил с носом, что папашка предстал форменным идиотом.

Вежбицкий продолжил, причем я явственно слышала треск ломаемого в нем юридического сопротивления.

– Она никогда не любила об этом говорить, а если и говорила, то полуфразами, намеками. И только напоследок заставила себя высказать искренне то, что в данной ситуации – она это понимала – играло чуть ли не самую главную роль. Словно в ее сердце лопнула какая‑то преграда, и она искренне во всем призналась.

– Не иначе как поговорила с Лялькой! – вырвалось у меня.

Глядя мне прямо в глаза, Вежбицкий согласился.

– Возможно. Она призналась, что одержимость отца была безгранична, каждое непослушание требовало немедленного наказания, причем иногда ему приходилось годами выжидать, но проступок не оставался безнаказанным. И тут он весь нацеливался на возмездие, все его помыслы и устремления сводились к одному. Цель его жизни – сделать по–своему, он не терпел ничьих указаний. Он всегда любил борьбу. И если ставил цель наказать или уничтожить врага, то не успокаивался, пока не добивался своего. А вот она сумела вырваться из его рук, не побоялась ослушаться, и тем избежала его давления. За это он ее возненавидел и поставил теперь цель – наказать непослушную дочь. Ей сначала помогло то, что она вышла замуж…

Слушатели не сводили глаз с рассказчика, боясь проронить хоть слово. Лишь Магда удивилась:

– Как же он допустил такое?

– Поскольку Эва была совершеннолетняя, замуж вышла тайком от родителей, и он уже ничего не мог сделать. А Седлак был человеком с характером, мягким его не назовешь. Мы были знакомы: спокойный, культурный человек, прекрасный врач, но твердый как скала.

– Проше, значит, хоть в чем‑то похожий на папочку, – метко заметил Петрик. И никакой аллергии на моих котов, просто удивительно. Я все с тревогой на него посматривала. Посмотрела в окно: один кот подошел совсем близко к окну и принялся потягиваться, а Петрик хоть бы хны. Может, потому, что сидел спиной к окну и не видел опасности? А вдруг увидит и весь покроется пятнами. Ну что я могу сделать?

Вежбицкий продолжал:

– Да, твердостью характера он напоминал Эве отца, но намного превосходил его интеллигентностью и умом, не говоря уже о полном отсутствии вредности. И все же их брак распался. Он давно настроился на выезд в Швейцарию, в этом видел свою жизненную цель, а тут еще и необходимость лечить сына. Для Эвы это означало покончить с литературой, писатель должен жить в той стране, на языке которой пишет. И ей пришлось сдаться. Они развелись.

– Если она хотела сохраниться как личность, ей нельзя было расставаться со страной, на языке которой она пишет, – заметил Островский.

– Вот именно! – подхватил Вежбицкий. – А ее главная ошибка заключалась в том, что она познакомила отца с Поренчем. Или допустила, чтобы они познакомились, уж не знаю. Но тогда она еще не знала, что собой представляет Поренч. Она сказала, что еще оставались глупые иллюзии. А потом было уже поздно. Поренч жаждал мести, которая одновременно была для него и просто великолепным развлечением. А характер Эвиного отца он недооценил, просто пренебрег, а ведь пан Выстшик не какой‑нибудь немощный паралитик, он общался с людьми, слушал, что говорят знающие люди. Он верил Поренчу, потому что хотел верить, ему нравилась такая расстановка сил: послушная, глупенькая Эва, которая легко поддается влиянию сильного человека и идет за ним, независимо от того, ведет ли он вверх или вниз. А разозлило папашу чужое вмешательство и то, что богатели другие люди, а не он. Вверх – пожалуйста, если руководить будет он сам, ведь вверх тащат его собственность, его дочь. Он с головой окунулся в рискованную аферу, и вдруг оказалось, что все его отлично задуманные выпады и бескомпромиссные решения на грани уголовщины – не имеют смысла, что его обманули, как мальчишку. Обмишурили его, Роберта Выстшика, с его умом, силой, дерзостью! Не сразу он это понял, сначала засомневался, потом попытался проверить у сведущих людей, писателей, и, чтобы не сомневаться, решил уж идти до конца…

– Это он! – крикнула вдруг Марта. – Слушайте, это он украл кассеты с фильмами Эвы, просмотрел их… Невозможно, чтобы они ему понравились!

В гостиной вдруг воцарились шум и гам, все оживились, принялись обмениваться мнениями.

Кто‑то догадался: вот и нашел свое место пропавший предмет.

– Об этом как раз Эва не говорила, – предупредил дотошный адвокат. – А я придерживаюсь истины, стараюсь поточнее передать все, сказанное ею. И в результате она сама призналась: все эти убийства совершил ее отец. И потребовала от меня выяснить все как можно точнее. А вас – он обратился к Островскому – предупреждаю, я непременно должен получить ту вашу кассету, если не отдадите, применю силу. Запись всего нашего разговора может оказаться чем‑то как и чрезвычайно полезным, так и губительным для нас. Я продолжаю придерживаться мнения, что среди присутствующих нет врага Эвы Марш, а ведь я надеюсь еще услышать какие‑то предложения, советы, предупреждения. Что собственно мы еще в состоянии сделать?

Островский сначала смерил взглядом фигуру адвоката, вроде бы засомневался. Потом бросил взгляд на Магду и вздохнул. Магда же проявила себя настоящей интеллектуальной женщиной.

– Я горой стою за Эву и лично выдеру у тебя эту кассету для адвоката, – азартно заявила она. – Может, и хитростью, если не получится по–другому. Журналист и адвокат – это две противостоящие силы, наверняка не только я заметила: один должен растрезвонить, второй – затаить. Мне в данной ситуации представляется более разумным скрыть.

Я вздохнула с облегчением: похоже, не состоится драка адвоката с журналистом, этого еще не хватало, такая компрометация для них и для моего дома! Лучше миром покончить дело. И я взяла руководство в свои руки.

– Психологически мы уже всю аферу раскрыли, чему лично я очень рада, потому что все это время терялась в предположениях и сомнениях, руководствовалась чутьем и полунамеками. Люди помогли. Пани Вишневская… – я ведь всем вам говорила о соседке Эвиных родителей Пани Вишневской? Ах, не всем, но вот сейчас говорю: она живет в том же доме в квартире под ними и много слышала, потому что у Эвиного папочки не голос, а труба иерихонская. Именно она стала для меня источником бесценной информации о характере папочки и его знакомствах. Не хочется повторяться, но Эва права – он мстительный тиран и деспот, свихнувшийся на почве своей власти над дочерью. Якобы лечился в Буске, но оттуда втайне приезжал в Варшаву на чужой машине…

– А вы откуда знаете?

– Видела собственными глазами. И я так рассудила: искал здесь Поренча, который в это время был в Кракове.

– И в конце концов, он был у моей матери! – гневно крикнул Петрик – И она тоже видела его собственными глазами.

– Брань по адресу Поренча, мошенника и негодяя, пани Вишневская слышала своими ушами. О выезде мужа в Краков сообщила его собственная жена, не отдавая себе отчета в том, что делает. Улики носятся над нашим столом, мотив кричит диким голосом, психопатия в углу притаилась, и что нам со всем этим делать?

– Нужен инспектор Гурский, – теперь уже громко и решительно заявил Островский.

– Совершенно верно, – послышался из прихожей голос Гурского. – А я уже здесь. И довольно долго. Вам не кажется, пани Иоанна, что стоит все‑таки хоть что‑нибудь в доме запирать – калитку или дверь? Я постучал, услышал «проше» и вошел.

* * *

– …И на сей раз, до самого утра, у меня никаких обязанностей – ни служебных, ни личных, – заявила с триумфом Лялька, переступив порог моего дома. – Никто не знает, что я здесь. Ты мне одолжишь какие‑нибудь тапочки? И еще позволишь остаться у тебя до утра? Только переночевать. Я знаю, у тебя есть комната для гостей, ты не думай, я в состоянии снять номер в гостинице, но жаль времени, и не уверена, что так просто там найти свободную комнату, а я не сделала предварительного заказа. Мой клиент предлагал переночевать в его особняке, но с этим трудоголиком я не выдержу. У своих родных – тем более. Не беспокойся, зубная щетка у меня с собой, я всегда ношу ее в сумке. Но я могу переспать и на диване, а завтра этот трудоголик меня заберет…

И, как всегда, поднялся переполох. Комната для гостей была свободна, если не считать, что битком забита книгами, но постель там оставалась свободной, а при комнате – ванная, в ней мыло, полотенца и все, что нужно.

Сменив обувь, Лялька потребовала полный отчет о последних событиях, но меня заинтересовал трудоголик.

– Клиент, – коротко пояснила она. – Невероятный работяга, сюда ему понадобилось слетать на минутку, а у него и минутки свободной не было, и, чтобы не откладывать свой заказ для меня, предложил обсудить с ним все подробности по дороге, ведь он летит собственным самолетом, может и меня забрать: по дороге все и обсудим, все равно больше некогда, а утром он меня доставит обратно. Работа срочная, мне тоже надо заранее подготовиться, чтобы сделать ее в срок, ну я и согласилась. В жизни никогда не летала на частных самолетах, раз уж представилась оказия – лечу. И не появлюсь дома, я ведь на работе. Только у тебя и скроешься, больше негде…

– Ну и как, обсудили?

– Конечно, да и несложная работа, все зиждется на колористике. В случае каких‑либо сомнений обсудим на обратном пути. Утром, выезжая за мной, он позвонит, вышлет машину с шофером, а как же, не сам же приедет. Но он из тех, кому веришь безоговорочно, сказал: в 10 часов 12 минут – как штык будет. Я и решила воспользоваться случаем, у меня тоже, сама знаешь, со временем плохо, каждая минута на счету, а тут и день сэкономишь, и в Варшаве побываешь задаром, и тебя повидаешь.

В панике мысленно пробежалась по своим закромам: куриная печенка, колбаса–кашанка, яйца, корнишончики… Вполне хватит, Лялька не обжора, а если не оказалось витаминов, один раз можно обойтись и без них.

– Только без жратвы! – предупредила Лялька при входе в гостиную. – В самолете кормили от пуза, так что давай не станем терять время. Лишь бы что‑нибудь попить. И сразу начнем. Сначала я, потом ты, потому как у меня немного, а у тебя накопилась наверняка прорва новостей.

И в результате прием получился из кружочков катанки, кусочков всяких сырков и красного вина. Кожицу катанки мы старательно оставляли для кошек

И к рассказу приступила Лялька.

– Она вся дрожала мелкой дрожью. И знаешь, внутри у нее что‑то трещало. Ведь мало иметь отца психопата, так еще и убийцу. И мне казалось, она еще и за своего мужика боялась, ну того самого Хенрика, и сдается мне, правильно боялась…

– И я так думала, – подтвердила я. – Но только до тех пор, пока с ним лично не познакомилась.

– И какой он?

– Отличный мужик! Если можно так назвать интеллектуала. Человек замечательный, честный, культурный – мужчина что надо. В нашу шайку убийц никак не вписывается. Если надо – убьет человека, даже зарубит, но не собственноручно, а только перед судом. У него другая группа крови.

– Она это знала. И дрожала от страха. Отец – это отец, даже закон не позволит отречься от него, а она боялась его до чертиков. И все надеялась, что, может, это не он, а тот негодяй, забыла, как его, Барбер, что ли, или Поренч, или еще кто. Столько времени прожила в постоянном нервном напряжении. Ну так что, это уже доказано?

С утра у меня уже были две кассеты, точнее копии двух кассет, одну я получила от Островского, вторую привез Гурский, сухо присовокупив – вот, на память. Так что мне не пришлось ничего говорить, стоило лишь поставить кассеты.

– …Ну как вы себе это представляете?– гремел голос Гурского очень отчетливо, и в нем явно чувствовалось ехидство. – Нам на голову свалилась целая серия убийств, причем людей заметных, связанных бесчисленными нитями со многими важными деятелями и знаменитостями, в основном из мира телевидения и… ладно уж, и культуры, я лечу к прокурору и требую ордер на обыск дома человека, никак с ними и с этим миром не связанным. «Он убийца*, – твержу я. «А чем докажете?» – спрашивает прокурор.«.А тем, что у пани Хмелевской было такое предчувствие». Меня даже с работы не уволят, прямиком отправят в сумасшедший дом и оставят там до конца дней моих.

—Да не предчувствие у меня было,– пропищала я ненатуральным голосом, должно быть, где‑то сбоку сидела. И очень обиженным. Вот, теперь издеваются!

Гурский продолжал:

– Так он подходит по характеру, поясняю я, а прокурор опять спрашивает, откуда мне это известно. «А потому что некая ушлая баба Вишневская так сказала. К тому же мы обнаружили одно из орудий убийства». – «Где обнаружили?» – «У одной старушки с гнойным аппендицитом, к тому же инвалида, которая, насколько мне известно, никогда не переступала порога телецентра…»

– Один раз переступала —это голос Петрика Петера.

И опять Гурский, не реагирующий на замечания слушателей:

– «…но в телецентре работает ее сын. А подозреваемый – его крестный отец». – «И что я, холера ясная, имею?» – спрашивает меня прокурор, а я поясняю, что у каждого христианина должен крестный отец. – «Ведь бывает же, просто в воде крестят, не в церкви?» – проявляет эрудицию прокурор, а я ему на то, что это если младенец сразу помирает. А Петр жив.

Отбиваясь от слушателей и преодолевая все препятствия, Гурский упорно продолжал отчет, который становился все более ядовитым.

– Прокурор, если он держится и не вышвыривает меня за дверь, задает вопрос: где был подозреваемый во время совершения убийств? Может, его видели на месте преступления? Что вы, отвечаю, его вообще не было в Варшаве.

– Так он же приезжал!– мой возмущенный голос.

На этот раз Гурский принял во внимание мое возмущение.

Об этом свидетельствует факт, что пани Хмелевская видела какого‑то больного в бинтах и совсем неизвестный автомобиль, не принадлежащий подозреваемому. Вот на этом основании я и должен получить от вас ордер на задержание гражданина нашей страны, несудимого, не проявившего до этого никаких преступных склонностей, на которого никогда не поступала ни одна жалоба. Даже гаишники не выставляли ему штрафов!

И эта последняя фраза прозвучала как голос отчаяния.

– Ну, знаешь ли… – покачала головой Лилька. – Ведь это все правда, и твоему менту пришлось немало пережить. Он ведь пункт за пунктом испытывал сомнения. Так каким же чудом он добился истины?

Я ее успокоила:

– Сейчас будет. Послушай Островского. Никто даже не заметил, когда он сменил одну пленку на другую, одной бы не хватило.

– А, ну давай же скорее!

– Свидетели! —тут вмешался адвокат.

Гурский отнесся к адвокату со всей серьезностью.

– «Свидетели»! Видели бы вы их показания на официальных протоколах! Нелогичные и перепутанные донельзя, неуверенные, провалы памяти. А у свидетельницы Вишневской вообще плохо со слухом, до нее ни один звук не доходит, хотя она прекрасно слышала все, о чем кричал подозреваемый, квартира которого находится прямо над ней. Но тут другие соседи подтвердили – орал на весь дом. А вот Вишевская не видит, не слышит, соседей по дому совсем не знает. Яне ошибаюсь, на том столе стоит коньяк? Можно приложиться? Патрульная машина меня сюда привезла, она же и домой отвезет.

По звукам трудно было определить, что происходит в моей гостиной. Скажу своими словами: я кинулась за бокалом, чуть не опрокинув по дороге Вежбицкого. Островский что‑то бормотал, но Гурский громко и отчетливо заявил:

– И если бы не все то, что я от вас услышал, дело пошло бы в архив. Не фазу, спустя какое‑то время, но именно там бы и осталось. Помогли две вещи. По чистой случайности пани Иоанна упомянула мне о каком‑то парне, который живет в квартире напротив Выстшиков, я его припомнил…