Текст книги "Праведные убийцы"

Автор книги: Инго Шульце

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

часть 1 / глава 35

Чтобы отдохнуть от ночного чтения, Паулини, переправившись на пароме, садился на скамейку под рестораном «Эрбгерихтсклаузе» – если погода позволяла, – раскидывал руки на спинке и наблюдал за рекой, которая извивалась лениво, словно миролюбивый Левиафан.

Паулини не тосковал, он ни к чему не стремился. По ночам он беспрестанно путешествовал, он был во всех уголках мира, во всех эпохах. И он выжил в своем месте, в своей эпохе. Он выжил, как человек духовный, его не сломили – он всем показал, что значило быть верным себе, а значит, и книгам. Никто не смел жаловаться в его присутствии. Кто сказал, что не придется ничем жертвовать?

Коммунистка предала его. А Запад лишил его обители для книг и семьи, надеясь искупить несправедливость коммунистов. Но разве там, наверху, не те же самые люди, что и раньше? Разве художники вели себя теперь хуже левых, западники еще хуже восточников? Неужели они так ничему и не научились?

Толковать это можно как угодно: если раньше он поворачивался спиной к государству и вел жизнь диссидента, то и сейчас был настоящим диссидентом. Разве что Запад применял теперь иные методы наказания за своенравие и независимость. Нигде не было места для принца Фогельфрай. Он всегда боролся в одиночку. Но, вопреки обстоятельствам, он вернет магазин, справится с банкротством и вдохнет в салон новую жизнь – говорил он себе раз за разом, – совершенно новую.

Если его что и волновало, так это Юлиан. Он не мог дождаться, когда снова увидит мальчика. Но как только Юлиан вылезал из Виолиного «опеля кадет» со своими пожитками, он не знал, что с ним делать. Если говорить начистоту – мальчик ему мешал. К тому же он боролся с бескультурьем Юлиана, боролся с локтями на столе, с торопливым хлебанием и чавканьем, с которыми Юлиан поглощал кукурузные хлопья. Когда он передавал ему кусок хлеба или соль, казалось, мальчик вырывал их из рук. Он говорил с набитым ртом, а когда чего-то не понимал, переспрашивал не «Что, прости?», а просто «Чего?». Да, именно небрежное употребление слов Юлианом ранило Паулини, заставляло страдать и делало беспомощным. Он не мог критиковать его за каждое действие или бездействие. Но и терпеть это всё было выше его сил, противоречило его убеждениям.

– У меня он ест абсолютно нормально, – бросала в ответ Виола.

Но потом случилось что-то вроде чуда. Элизабет Замтен вернулась из Берлина. Она ушла от Ильи Грэбендорфа, а вскоре бросила и учебу. Берлин был не для нее.

Когда Юлиан ночевал у отца, она играла с ним, готовила для обоих Паулини и оставалась с мальчиком, когда у Паулини была смена. По утрам отводила ребенка в школу. Элизабет удавалось каким-то волшебным образом занимать Юлиана так, что вскоре он с особым энтузиазмом брался за любое дело – будь то помощь по дому, готовка, работа в саду или поход за покупками. Но прежде всего она выгоняла отца и сына по выходным из дома – либо в Саксонскую Швейцарию, либо, когда выпадал снег, на лыжную прогулку в Альтенберг или Циннвальд. Паулини не понимал, почему сам не додумался до этого. Вскоре Юлиан привязался к Элизабет сильнее, чем к кому-либо другому.

Паулини пытался взаимодействовать с ним, следуя ее примеру. Ему потребовалось произнести вслух одну лишь просьбу под видом игры, чтобы понять, что его выдает голос. Это как с учителями. Или с лирикой. У человека либо есть голос, и тогда не задумываешься, о чем они говорят. Либо его нет, и тогда не поможет ни одна самая умная мысль.

Когда Элизабет уходила, Паулини замечал в сыне собственную неуверенность, даже страх, который он сам испытывал к отцу. Он был благодарен Элизабет, он восхищался ею, но его снедала ревность.

Нет, сказал Паулини во время вылазки в кафе «Тоскана» с Юлианом, он не искал себе женщину. Два раза он доверился женщинам. Они лишь поглумились над его любовью. Однажды он расскажет ему об этом. После «Тосканы» они словно ненароком оказались на Брукнерштрассе. «Вилла Катэ» была закрыта строительными ограждениями. Однако с края, где ограждения не были скреплены, их можно было с легкостью раздвинуть.

– Когда-то это был наш дом, – сказал Паулини. – Там, под крышей, ты научился ползать и бегать.

Паулини подсчитал. Вот уже семь лет он не появлялся на Брукнерштрассе. Ему не раз приходилось выслушивать, что с «Виллы Катэ» он выселился совершенно напрасно. Но теперь, видя, как из водосточного желоба прорастала трава и мелкая поросль, как всё это пробивалось через черепицу у дымовой трубы, как будто дом хотел набросить камуфляж, его переполняло злорадство, душила ярость, он испытывал удовлетворение и бессильную тоску. Все стекла второго этажа были разбиты, а окна первого заколочены фанерными щитами. Кроме того, дом, должно быть, горел, в двух местах над верхними окнами виднелись следы копоти. Даже каштан во дворе протягивал ветку над углом крыши, а другой царапал стену.

Он услышал треск.

– Это не я. – Юлиан выронил каштаны.

– Зачем ты лжешь?

– Это не мой дом.

– Подойди сюда.

Они дошли до забаррикадированной досками входной двери. Звонок с белой, хлипкой кнопкой всё еще был на месте. Как давно он не касался его.

– Читай!

– Ан-ти-ква-ри-ат, – прочитал по слогам Юлиан.

– Да что ты квакаешь, как лягушка, – ругался Паулини. – Еще раз!

– Анти-квари-ат.

– А тут?

– Наша фамилия, – прошептал Юлиан.

– Теперь веришь?

– Но почему?

– Почему мы здесь больше не живем?

Юлиан кивнул.

– Потому что он нам не принадлежал. И женщине, которая хотела передать его мне по наследству, он тоже не принадлежал.

– Нас выгнал владелец?

– Это была семья, вынужденная бежать после войны.

– А потом бежать нужно было нам?

– Однажды они пришли ко мне, осматривались. Я думал, они искали картины или хотели написать обо мне, или были гостями госпожи Катэ, тут, внизу, тогда это был пансион. Думаю, это они. – Он провел рукой по волосам Юлиана. – Возможно, существует ещё кто-нибудь, кто говорит, что этот дом принадлежит ему. И теперь они спорят.

Паулини пошел обратно, протиснулся через щель между ограждениями, подождал, пока Юлиан, всё еще нажимавший на звонок, не пролезет, и снова придвинул бетонный блок с ограждением на место. В лучах заката дыры в стеклах казались еще чернее, в очертаниях силуэтов, точно вырезанных из бумаги, ясно виднелась голова девушки, а рядом – птица. Так оно и оказалось. Это была комната с изображением девушек, та – с птицами. Но на разъяснения ушло бы слишком много времени.

часть 1 / глава 36

Элизабет крепко держала Юлиана. Он вытер лоб локтем, размазав грязь. Он мог вырваться, ему как раз исполнилось тринадцать. Или Элизабет облокотилась на него? Эти поздние августовские безоблачные дни были издевательством. Воняло илом, оставшимся после прилива. Крышу сарая отсюда не было видно. Но там, где Паулини стоял в вязкой грязи, кидая камни в воду, он был виден. Были слышны его крики и рычание, а также его стоны, казалось, каждый камень он с силой швырял в воду, осыпая ее бранью. Острые края щебня, который еще две недели назад выгрузили дорожники, должны были поранить воду, Эльба должна была стонать от боли.

Вечером – как давно это было, три дня назад, три месяца, год? – он отправился к парому.

– Мы закрываемся, приближается волна, уноси свое барахло. И побыстрее! – прокричал паромщик, когда Паулини ступил на пирс.

Трубка паромщика раскачивалась, как стрелка метронома. Куда теперь денется этот паром?

Паулини знал о самых высоких уровнях речной воды по отметкам на домах. Как часто он мечтал о «Саксонском потопе», подобном тому, что случился в 1845 году. Земля должна была потонуть со всеми людьми и тварями, а парочка праведников – спастись в ковчеге.

Паулини позвонил Элизабет, затем Марион. Затем поставил в известность «Прэллерштрассе».

– Я не смогу прийти, – сказал он, пока руководительница была на проводе. – Мы должны спасти то, что еще можно спасти.

– Хорошо, – ответила она после небольшой паузы. – Но завтра вы должны быть на месте.

Она не поверила ему. Не перегнул ли он? Не выставил ли себя на посмешище? Элизабет и Марион сделали, как он сказал. Марион успела съездить туда-обратно четыре раза на своем «Пассате», однако первая поездка была осложнена тем, что на заднем сиденье расположились ее дети.

Она не могла оставаться дольше полуночи. Элизабет безостановочно каталась между Нидерпойритцем и Вайссер Хирш на своем стареньком «Гольфе». Паулини не придумал ничего лучше, чем перевезти книги на тележке в дом. Сначала первые издания, которые были его пенсионной страховкой, затем графика, старые и редкие издания, книги художников, потом полные собрания – он опустошал полки, начиная с нижних и заканчивая верхними. Небо прояснилось. Прервавшись на некоторое время понаблюдать за небосводом, он увидел падающие звезды. Гидрометцентр прогнозировал теплое позднее лето. Паулини было неловко наводить панику. С другой стороны, его можно было понять. Его мнительность в вопросах, связанных с книгами, относилась к тому образу, что сложился о нем у других. Что еще ему оставалось делать? Новости звучали действительно угрожающе. Река Вайссеритц в Дрезден-Плауэн впала в прежнее русло и затопила главный вокзал.

Паулини не сдавался только потому, что Элизабет трудилась не покладая рук. Она отдыхает в дороге – так он себя успокаивал. Он не устал. За эти десять лет его тело успело привыкнуть к работе в ночное время.

Когда начало светать и Элизабет устроила пикник на низком столике в сарае – она даже не забыла о соли, перце и подставке для яиц, – Паулини опустился в старое кожаное кресло и сказал: «Всё». Ему льстило, что, несмотря на все ночные старания, его запасы едва сократились.

После они вместе спустились к Эльбе и внезапно оказались по щиколотку в воде. Еще не дойдя до деревьев и кустов, за которыми начинался спуск к старой набережной, они угодили в лужу. Паулини упорно шел дальше, продолжая ругаться, и вдруг так резко остановился, что Элизабет врезалась в него. Чуть дальше уже засасывала, пенилась и издавала булькающие звуки черная масса. По ту сторону, в Лаубегасте, перед народным домом, где берег был высоким и укрепленным, он заметил прибывающую воду. Позади него лишь луга, «плантации». Если повезет, вода поднимется на метр. А дальше – его сарай.

– Боже! – воскликнула Элизабет. – Боже!

Увязая в грязи, они пошли обратно; ненадолго задержались перед входом в сарай в покрытых илом ботинках. Первой вошла Элизабет, выдернула кабели и штепсель телевизора и отнесла его в машину. Он шел следом с компьютером и клавиатурой; проследив, как Элизабет укладывала вещи в багажник, он так и не сдвинулся с места, когда она снова скрылась в сарае. Чуда не случилось – понял он – это был лишь вопрос времени, вода доберется до книг.

Время, которое он был вынужден провести в одиночестве после того, как Элизабет снова умчалась, длилось бесконечно. Как же смешно он смотрелся, наполняя прицеп и таща его наверх. Это было равносильно намерению вычерпать реку кастрюлей. Когда Элизабет наконец вернулась, он накричал на нее, указав на ее чистые ботинки. Как она могла бросить его в такой беде!

– Я обзвонила всех, кого могла! – закричала она. – Цвингер затоплен, оперный театр, всё.

Не прошло и получаса, как Юлиан выпрыгнул из маленького черного БМВ матери. Виола развернулась под гудки следовавших за ней машин и ехавших ей навстречу и перестроилась в другой караван, направлявшийся в сторону города.

Паулини не мог скрыть выражение счастья на лице, увидев Юлиана. Он только успел обнять его, как тут же сорвался, желая понять, не потерял ли тот рассудок, раз вздумал в такое время завтракать. Юлиан тут же бросил нож и булочку.

Ближе к полудню, когда прибыла полиция, они успели освободить еще пару рядов, но лишь частично. Если бы не переговоры Марион и Элизабет с полицейскими, на этом всё и закончилось бы. Может, они игнорировали вообще все приказы. Большинство жильцов соседних домов уже эвакуировали, улицу перекрыли, осталось только спасти книги из дома Паулини и сада. Но самое худшее – тишина.

– Давайте сюда, – сказала женщина, появившаяся с рюкзаком и синей сумкой из «Икеи».

Паулини не знал её в лицо.

– Возьмите столько, сколько сможете унести.

Люди, жившие на склоне, стояли теперь, как грабители, пока Паулини набивал книгами их сумки, пакеты и рюкзаки.

– Берите, забирайте! – кричал он, когда они начали выстраиваться перед ним.

– И вы это всё прочитали? – удивился один мужчина.

Когда начало смеркаться, полиция перестала церемониться. Они пригрозили забрать Юлиана, так как он улизнул от них уже дважды. Ящик, который он вытащил, был последним. Темнота избавила Паулини от необходимости видеть, как вода поглощает его сарай.

Паулини всё еще бросал щебень в плещущие волны, но прекратил проклинать их. Элизабет выпустила Юлиана. Правой рукой она уперлась в бок. Ночью у нее несколько раз случились галлюцинации. Она пыталась вспомнить, где припарковала машину. Или ей это всё приснилось? Она широко зевнула. Когда вернулась полиция и обнаружила их – ее и кидающих камни Паулини, – она уже не хотела спорить, защищаться или прятаться. Она даже пошла бы им навстречу в надежде быть арестованной. Это был бы самый быстрый способ найти место, чтобы просто поспать.

часть 1 / глава 37

Не было никакой необходимости в погнутом гномоне солнечных часов, на котором остались висеть тряпки и мусор, а также в его заблудшей тени, напрасно ищущей деления и цифры, чтобы понять, что время Паулини в Нидерпойритце истекло.

Вскоре он принял решение вернуться со спасенными книгами в Саксонскую Швейцарию. Река обманула его, как и женщины, может, даже хуже. Он хотел как можно скорее перечитать момент, где Ной открывает ковчег. В Библии определенно не было ничего об иле и хламе, о выбросах и вони, о тушах и трупах, и вообще обо всём, что оставил после себя потоп.

Ему было бы гораздо проще, если бы книги сгорели. Но стоять на расстоянии меньше двухсот метров и знать, что никакая сила в мире не остановит полный грязи потоп, который сейчас ворвется в его библиотеку, поднимется полка за полкой, пока не осквернит книги ряд за рядом – бесчеловечно. Это невыносимая боль. Нетронутыми остались лишь самые верхние ряды. Остальные утонули в воде и иле. Они задохнулись.

Он с радостью отправил бы туда бульдозер, если бы не стеллажи. От них зависело его будущее. Они сохранились, они остались в вертикальном положении благодаря креплению к стене. Три дня они противостояли воде и илу. Теперь они были обезображены. Но при оперативном и грамотном подходе они останутся пригодными. Он будет с ними наедине. Он больше не нуждался в посетителях, торговом помещении, кассовом аппарате, который, как на зло, был спасен вместе с кожаным креслом, в часах работы. Теперь был интернет. Ему просто нужно было разрешение на выписку счетов, больше ничего.

За два года не было и дня, чтобы он не вносил данные о своем книжном фонде. К библиографическим данным добавилось состояние и, где уместно, личные комментарии, плоды чтения, отсылавшие к другим книгам, совсем как раньше, когда он вручал посетителям рекомендации. В моменты сомнений решающей была не столько цена, сколько аккуратность и аура продавца, обеспечивающие книге место в мире. Однако после потопа у Паулини недоставало нескольких тысяч книг, согласно записям.

После двух дней отдыха в квартире Элизабет в Вайссер Хирш он вернулся вместе с Юлианом в фахверковый дом, в котором они, прямо как в детстве, спали между книг и на них.

Люди кидали ему записки и конверты в почтовый ящик, ведь он должен был знать, где остались его книги.

– С ними всё хорошо, – написала одна женщина.

На возмещение убытков со стороны государства Паулини и не надеялся. У него не было ни договора о найме помещения, ни страховки, а в ведомстве он числился как неплатежеспособный. Да и съемная квартира не сильно пострадала.

Однако он получил деньги с пожертвований. К тому же отец, Элизабет и Марион скинулись. Преданные покупатели – те, которые не нуждались в чеках – покупали книги или одалживали денег. А Виола избавила его от банкротства. Паулини оставалось лишь расторгнуть договор с «Прэллерштрассе» и собрать книги. В Зонненхайне, в районе Саксонская Швейцария – Остэрцгебирге, его вместе с книгами ожидал опустошенный, но оснащенный всем необходимым деревенский дом.

Быстро разнеслись слухи, что у букиниста, «потерявшего почти всё», или как еще говорили, «у которого жизнь забрала всё», не оставалось иного выбора, кроме как покинуть город. К нему снова стеклись помощники. Едва успел в первый раз подкатить грузовик для переезда, как тут же из соседних домов, позже со всего Нидерпойритца, а в конце концов и из Вахвитца, Паппритца, Рокау и других частей города появились люди, что были готовы помочь в трудную минуту. Они приносили его книги. Паулини замечал и другие книги, которые ему подкладывали – те, присутствие которых он не стал бы терпеть в магазине. Но какое это теперь имело значение? Молодые официанты из «Эрбгерихьт» принесли маленькие круглые столы с белыми скатертями, развевающимися, как балдахины над головой, и смастерили буфет с пирогами и взбитыми сливками, кофе и вином, салатами и выпечкой, картофельным супом и чили кон карне, из-за чего отъезд, к сожалению водителя, затянулся на несколько часов. Во время второго заезда, назначенного на первую субботу октября, Паулини отблагодарил всех со своей стороны скудным угощением. Чуть ли не каждый, кто с ним заговаривал, рассказывал о сыне или дочери, родственнике или друге, а то и о муже или жене, которые, как и он, были вынуждены покинуть город, не найдя работу или квартиру. Было неудивительно, что теперь решения принимали не они, а начальники с Запада. Не так ли? Наконец, Паулини забрался на пассажирское сиденье мебельного фургона, завелся двигатель, и фургон медленно двинулся с места. У Паулини оставалось достаточно времени помахать остающимся. Улыбаясь, он уже было хотел опустить руки, как кто-то выкрикнул «Слава принцу Фогельфрай!» – и его глаза засияли.

По дороге через Ломэн и Хоэнштайн ему вспомнилась сцена, которую он перепечатал этим летом из «Юмориста» 1849 года под названием «Гумбольдт в толпе». Там описывалось, как берлинские рабочие и бюргеры требовали в марте 1848 открыть дома, чтобы иметь возможность защититься от приближающихся войск. Когда они ворвались в дом на Ораниенбургерштрассе, то на входной двери первого этажа не обнаружили таблички с фамилией. Никто не ответил на стук, они выломали дверь. Вот только навстречу им вышел пожилой господин, который выразил недовольство тем, что они собираются использовать не по назначению квартиру человека, целиком посвятившего себя науке. На вопрос о его фамилии он ответил: «Гумбольдт». Как? Тот самый? Александр фон Гумбольдт, повторил он. Они сняли шапки и шляпы, принося с сожалением извинения – ни табличка, ни соседи не уведомили их, кто тут живет. Иначе бы такого никогда не произошло. Для его безопасности они выставили перед дверью охрану.

Ожидавшие приезда Паулини в Зонненхайне вот уже несколько дней охраняли его новое пристанище. Паулини удивился, как естественно кончики пальцев правой руки коснулись виска в качестве приветствия людей, стоящих перед дверью. Однако большинство – он это ясно видел сверху – этого просто не заметили.

часть 1 / глава 38

– К сожалению, я не готов к визитам. – Паулини слегка поклонился. – Во всяком случае, не к допросу. Знаю, – он поднял руки в успокаивающем жесте, – вы назовете это иначе. Могу я узнать ваше звание?

– Главный комиссар уголовной полиции, инспектор уголовного розыска, – сказал старший, не оглядываясь на высокого худого мужчину в костюме, который снова зачесывал назад черные лоснящиеся волосы.

– Вы, должно быть, очень заняты, – Паулини обернулся к нему, – у вас совсем нет времени, чтобы побриться. Или вы это делаете намеренно?

Тот, кому было адресовано обращение, не отреагировал, его старший коллега тоже промолчал. Казалось, они полностью сконцентрировались на изучении помещения.

– Черт возьми! – Старший втянул воздух через зубы. – Ну и коллекцию вы тут собрали.

– Не стесняйтесь. – Паулини сделал приглашающий жест. – Ничего другого вы тут не найдете.

– Всего одна комната? – спросил младший.

– Она хороша.

Паулини преодолел две ступени от входа во внутреннее помещение одним прыжком. Он повел их вдоль стеллажей, доходивших вплоть до открытого чердака и тянувшихся по всему периметру дома. Только дойдя до большого окна в конце комнаты, он остановился.

– «Юго-запад – по вечерам мир здесь пылает огнем. В небе позднем тают башни нежно, невесомо, берега храня, что спят на лоне хладной тени, и ночь плывет там, на галере, покрытой мраком, паруса – черны, и к гавани беззвучно подступает, где света борозды»[15]15
  Отрывок из стихотворения «Сумерки в городе» Э. М. Р. Штадлера.


[Закрыть].

– Вы написали? – спросил младший, зачесывая назад волосы.

Паулини бросил на него короткий взгляд.

– Отсюда дорога идет вниз к Кирничталь, затем снова наверх. То, что вы видите, – это скалы Аффенштайне. Вы знаете, кем был Кирнич? Его могила…

Старший комиссар поднял руку.

– Можем мы присесть?

Под окном, прислоненные к стене, лежали два сложенных шезлонга с выцветшими красными и синими полосками.

– Кирнич был молодым человеком, который погиб здесь много лет тому назад. – Паулини начал отходить. – Его смерть так и осталась нераскрытой. Всё, что мы знаем, лишь слухи. Ничего не изменилось и по сей день – одна полуправда преследует другую.

Комиссары последовали за ним и заглянули в образованные из книжных полок расщелины, расходившиеся под прямым углом.

Младший попросил разрешения отодвинуть от стола с двумя мониторами единственный доступный стул. Он пододвинул его коллеге, а из-под стола, заваленного конвертами, коробками, клейкой лентой и прочими почтовыми принадлежностями, достал табуретку. Паулини опустился в старое кожаное кресло и наблюдал, как двое мужчин напротив усаживаются поудобнее.

– Впечатляюще, ваша коллекция, – младший улыбнулся. – Правда впечатляюще.

Паулини, положив локти на подлокотники, сделал жест благодарности, сопроводив его коротким кивком.

– Вы, полагаю, прибыли сюда не для того, чтобы сделать мне комплимент. Это касается кого-то из моих клиентов?

– Как давно вы ведете свою деятельность в Зонненхайне? – спросил старший.

Паулини закинул ногу на ногу, кончики его пальцев соединились, образовав над грудью форму крыши.

– Вы отказываетесь отвечать на вопрос?

– Ну, что я могу поделать, раз вопросы задаете здесь вы. Переехал я сюда со всем имуществом anno domini 2002, в ноябре, но тогда здесь была стройплощадка, могу показать фотографии. Возможность полноценно заниматься работой появилась у меня только летом 2003 года, того самого жаркого лета, которое вы, возможно, помните. Очередное открытие «Магазина антикварной книги Доротеи Паулини, владелец – Норберт Паулини», – он улыбнулся и указал на себя, – состоялось первого июля 2003 года. Зарегистрирован ИНН 525…

– Как подробно…

– Мне скрывать нечего. Как видите, у меня в распоряжении клозет, умывальник с теплой и холодной водой. И это, собственно, всё. Раньше я еще владел двумя раскладушками – производство ГДР. Однако они уже покинули сей бренный мир. Умолчал я еще об электрической плитке, спагетти или глазунье, а еще о холодильнике, который как раз стоит напротив, двух съемных комнатах – одна для моего отпрыска Юлиана, вторая для меня. Комнаты можете осмотреть! Вы удивитесь, как живут такие, как мы, а именно как живет человек, посвятивший жизнь литературе, в моем случае – немецкой культуре, или, как сейчас принято говорить, – национальной…

– Ваш сын? Он…

– И еще кое-что, пардон, перебью. Я не владею автомобилем. Никогда не посещал автошколу. Заводить машину и управлять ею – это слишком для меня в плане техники. Я не жалею. Но если одним прекрасным днем закроется продуктовая лавка там впереди – а я вам скажу, эта дама не получает никакой прибыли с колбасных консервов, вестфальского черного хлеба, хлеба для тостов и гомогенизированного молока – это чистый альтруизм с ее стороны… Из местных стариков многим давно пора в могилу, да и я уже не молод. Но мы и есть покупатели. Мы ими и останемся. А если наша лавочка завтра или со временем закроется, мне придется передвигаться на велосипеде, чтобы добраться до Зебнитца или Бад Шандау – насколько позволят силы…

– Господин Паулини! – перебил старший. – Ваш сын проживает у вас. Как давно?

Паулини надул щеки и медленно выпустил воздух.

– Как давно, как давно… Это зависит от того, как вы предпочитаете вести отсчет. По сути, он всегда жил со мной, у меня, мы договорились о совместном праве опеки. Вот только ситуация осложнилась. Я не мог его забрать, и Виола, эта змея, она как раз собирается открыть третий салон, третье золотое дно, какая-то парикмахерша. Деньги меня не интересуют, хотя нет, не так, деньги мне нужны – на книги, сегодня первые издания…

– Господин Паулини, как давно ваш сын проживает…

– Всё по порядку. Виола, бывшая сотрудница Штази, владеет уже третьим салоном. И что самое возмутительное – богатые дамы желают, чтобы их стригла исключительно владелица. Это как лечение у главврача, понимаете? Она бегает от салона к салону, тут – эта мадам, там – другая, и все только под ее нож – что я такое говорю! Ножницы, можно даже сказать, под колпак, вы наверняка знаете сушильные аппараты-колпаки?

Комиссары не подали вида.

– Подлость не в деньгах, пусть вкалывает на здоровье. Но она могла делать, что хочет. А чего хочет такой человек, как Виола? Сплетничать целый божий день, целый божий день слушать сплетни и сплетничать. А раз ей можно так много сплетничать – полагаю, моя бывшая жена и мать моего сына пошла в Министерство государственной безопасности, поскольку это была ее страсть, сплетничать, такие, как она, годятся в любую секретную службу, и кто знает – в общем, поэтому я должен молчать, вот как я считаю. Понимаете? Так было всегда, с незапамятных времен: одни должны молчать, чтобы другие могли сплетничать, это эмпирические данные, уверяю.

– Вы ответите на наш вопрос, господин Паулини?

Паулини ударил костяшками пальцев.

– Иногда Виола привозила его ко мне. В большинстве случаев забирала и привозила его Лиза. С тех пор как Юлиан стал совершеннолетним, тут было его первое место жительства. У него здесь больше друзей, чем в Дрездене. А его мать не существует как мать. Поэтому он перебрался сюда.

– Как бы вы описали ваши отношения с сыном? Вы могли бы перестать это делать?

Паулини вопросительно на него посмотрел. Какое-то время в комнате раздавался лишь стук его костяшек. Затем он развел пальцы и снова сложил их перед грудью.

– Я хотел бы иметь больше детей. Но я не нашел подходящую женщину. Юлиан, он особенный парень, внимательный, очень внимательный, но не ко всем. И не всегда. Но на него можно рассчитывать. В наше время важно иметь кого-то, на кого можно положиться. У вас нет вопросов? – обратился Паулини к младшему, который всё это время сидел с высоко поднятыми бровями.

– Ваши отношения с сыном?

– Весьма хорошие, раз уж я обязан ответить. Что он, собственно, натворил? Когда один оступается, другие тут же перекладывают на него вину за то, что сами же сотворили. Так уж заведено.

– Вам же будет проще, если вы будете отвечать только на мои вопросы.

Главный комиссар снял очки, сначала вытер пот с одной ноздри большим пальцем правой руки, которой держал очки, затем пальцами левой руки – с другой и снова надел их.

– Знаете ли вы, где был ваш сын двадцатого апреля, это была пятница, около трех недель назад?

– Он был здесь, у меня.

Младший посмотрел на коллегу, но тот глядел в пол, будто выискивая следы капель пота. Первый жаркий день года явно застал его врасплох.

– Вы знаете наверняка, даже календарь не проверите?

Паулини засмеялся.

– К чему календарь? Я здесь каждый день. Иногда мне нужно в Зебнитц, раз или два в месяц. Но вы имеете в виду вечер, я прав? По вечерам я всегда здесь. По ночам тоже, если вас это успокоит.

– А ваш сын? – спросил старший, глядя на него поверх очков.

– Я уже сказал. Конечно же, Юлиан был здесь. Юлиан, как и я, всегда здесь. Нас нигде больше и не ждут. Думаете, я смог бы платить аренду в Дрездене или Лейпциге? Мы становимся незаметными. По вечерам Юлиан сидит за компьютером. Чем ему еще заниматься? Сейчас еще ладно, но зимой? Ошиваться по подворотням? В трактире сидеть? Трактиры превратились в рестораны, это уже неподъемно для таких, как мы. Там уже не выпьешь просто так пива. Думаете, у молодых людей денег много?

– Когда он вернулся домой двадцатого апреля?

– С наступлением темноты.

– Во сколько?

– Как стемнело. Три недели назад темнело где-то в восемь. На его велосипеде не работает фонарь, он должен был вернуться засветло. Он немного ленив, соглашусь. Фонарь я ему не ремонтирую, этим он уже должен заниматься сам.

– Двадцатого апреля его видели в Бад Шандау после двадцати двух часов. Там уже было темно.

– Возникло недоразумение. Он был здесь. Не будь он здесь, я знал бы.

– Ему двадцать три. Разве он не живет своей жизнью?

Главный комиссар уголовной полиции внезапно поднялся. Паулини смотрел на него выжидающе. Он снял китель. Под мышками проступили пятна пота размером с тарелку.

– Человек должен подчиняться – это первое, иначе он ни на что не годится, – сказал Паулини. – Второе – он не должен подчиняться, иначе опять же ни на что не годится. Кто всегда подчиняется, тот ленивый слуга без желаний и любви, а также без силы и мужества. У кого есть истинные желания и любовь, у того будет и воля. А у кого есть воля, тот волен иметь желания, отличные от остальных[16]16
  Цитата из «Эллернклипп» Теодора Фонтане.


[Закрыть]. Так было у Фонтане, но это относится и к Юлиану, и к любому другому человеку, которого вы считаете повинным в чем-либо. Думаете, чехи поднимают так же много шума по этому поводу?

– Речь не о чехах.

– О чем же тогда? Я подтверждаю для протокола: двадцатого апреля с наступлением темноты Юлиан Паулини находился у меня в Зонненхайне, на Хауптштрассе.

– Тем не менее есть несколько свидетелей. Его видели на мопеде. В стальном шлеме, стальном шлеме вермахта и в футболке с черепом.

В ответ Паулини раскинул руки на подлокотниках и вытянул ноги вперед. Сине-серый рабочий халат натянулся над маленьким низкопосаженным полушарием его живота. С круглой головой, полными щеками и острым носом он был похож на брошенную на кресло марионетку.

– Как это сопоставить, господин Паулини? – спросил младший и, едва задав вопрос, снова поднял брови.

– Что, по вашему мнению, я должен сделать? Вы мне не верите, однако я готов свидетельствовать под присягой. – Паулини улыбнулся. – Я мог бы сразу озвучить имя парня в стальном шлеме, у которого есть привычка разъезжать по нашим проселочным дорогам. Парня в шлеме знает каждый. Он живет через две деревни отсюда в направлении Бад Шандау. Но это вы уже должны выяснить сами. А если личность парня в стальном шлеме вы установили, проверьте его алиби, если таковое имеется. Или вы смотрите на это иначе?