Текст книги "Праведные убийцы"

Автор книги: Инго Шульце

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

часть 1 / глава 5

Получив соответствующее врачебное заключение, Клаус Паулини переквалифицировался в водителя трамвая. Зарабатывал он, правда, меньше, зато сын гордился униформой отца. Однако из-за запрета на нахождение в кабине водителя он быстро потерял желание сопровождать отца на каникулах. К тому же Клаус Паулини ездил по линии семь или восемь, а не по четвертой или хотя бы шестой, как того хотел Норберт. Когда Норберт ускользал из-под надзора госпожи Катэ, он слонялся по лугам Эльбы, наблюдал, как старики кормят уток и лебедей, и вставал под Голубым чудом, сотрясавшимся из-за грохота линии четыре, которая тянулась от Пильниц вдоль русла Эльбы вплоть до Вайнбёла; она возвращалась из далей, только чтобы вновь в них исчезнуть. Иногда ему хотелось забраться на одну из лодок, стоявших на реке. Но он не знал, где были гребцы и сходили ли они вообще на сушу.

Что бы он ни делал, ко всему примешивалась необъяснимая тоска, словно каждая вещь напоминала о чем-то, чего он не знал, относилось ли это к прошлому, из которого он уже вырос или к будущему, ожидавшему его. Смерти матери и бабушки были лишь элементами всеобщей катастрофы. Отец и госпожа Катэ еще успели застать настоящий Дрезден без лугов, без руин. Когда-то тут было прекрасно, и со временем снова будет прекрасно, даже красивее, чем раньше, говорила классная руководительница. Он бы всё отдал за то, чтобы побыстрее повзрослеть: взрослые могут делать всё, что пожелают. До тех пор он должен был слушаться отца, который хотя и не грозился побить его, как другие отцы, и не давал пощечин, но считал, что бабушка изнежила Норберта и вообще он слишком мягок. По утрам он должен был вместе с отцом отжиматься и приседать, а после обливаться в ванной холодной водой.

Но часто уставшего и неразговорчивого отца будто подменяли, в его свободные воскресенья они отправлялись на поезде в Саксонскую Швейцарию, переправлялись на пароме до Бад Шандау и отправлялись в поход по горам, каждый со своим рюкзаком. В походах они были равноправными товарищами, каждый должен был брать ответственность за другого, будь то вывих или перелом ноги или же столкновение с упавшей веткой или рухнувшим деревом. Зимой это были поездки на автобусе в Альтенберг. На лыжах они отправлялись по маршруту до Циннвальда или Обербэренбурга. Поднявшийся на склон должен был сразу освободить лыжную трассу для спускающегося, даже если тот не кричал «Лыжню!». По возвращении домой между отцом и сыном возникала прежняя неловкость.

На праздник посвящения в совершеннолетие[1]1
  Своего рода гражданская конфирмация в ГДР. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть] Норберт не получил складной велосипед или мопед, как другие, зато отец и госпожа Катэ подарили ему поход в горы Крконоше. Турбазу «Давид» Норберт представлял как молодежную турбазу в Циннвальде. Однако здесь была целая комната с умывальником только для них с отцом. Кровати стояли рядом, а не одна над другой. Есть они ходили утром, днем и вечером – усаживались за накрытый стол, их обслуживали.

– Однажды тебе придется начать, – сказал Клаус Паулини и достал из чемодана три книги. Он умолчал, что госпожа Катэ советовала Джека Лондона вместо Джозефа Конрада, подростковую книгу о Летучем Голландце вместо «Преступления и наказания», «Книгу джунглей» вместо «Красного и черного». Зато в этих экземплярах зелеными чернилами и еще почти детским почерком было выведено имя «Доротея Шуллер».

– Их читала твоя мама, когда была молодой.

Норберт открыл верхнюю книгу и начал читать. Время от времени он косился на отца, который лежал на спине на своей части двуспальной кровати, как на привале, скрестив руки за головой, не закрывая глаз. С изумлением Норберт заметил, как приятно погружаться в книгу строчка за строчкой, как бы делая шаг за шагом по пути в неизведанный мир, лежа при этом на одном месте.

После ужина со взрослыми, большинство из которых было пенсионерами, называвшими отца вдовцом и тайком на него поглядывавшими, ему можно было встать и одному пойти наверх. Он чуть ли не сгорал от нетерпения – слишком много времени требовалось, чтобы ополоснуть намыленные руки горной водой. После он продолжал читать и пугался, как дома, когда отец поздно возвращался и вставлял ключ в замок входной двери; пугался скорее из-за того, что сам он уже был за далекими морскими просторами, где никто не мог его настичь. И только когда отец выключал ночник и говорил, что на сегодня достаточно, Норберт прекращал читать и тоже гасил свет. В ночи он слышал шелест деревьев. Или ручей? Он незаметно раскачивался в гамаке. Над ним раздувались паруса на переменчивом ветру, а вокруг скрипели корабельные балки. Норберт несся прочь на «Нарциссе». И когда наутро он открывал глаза, то не мог понять, где он, на какой берег его выбросило, пока не замечал, как отец полощет горло и поднимает зубную щетку, через зеркало приветствуя вернувшегося из заморских стран сына. Паулини молча завершали утреннюю гимнастику в узком проходе между кроватью и стеной. Затем шли на завтрак.

Однако под открытым небом они снова становились товарищами, которые рассматривали развилки дорог на карте. Они должны были остерегаться польских пограничников, те – даже чешский официант сказал – с особым пристрастием арестовывали немецких путешественников, а после одному Богу известно, как долго их держали без еды и во сколько это обходилось. Крконоше были настоящими горами; тропы через хребты были лишены растительности и окружены лугами. Другие путешественники, с которыми они пересекались, приветствовали их «Ахой», отец тоже говорил «Ахой»; они будто давали понять, мы знаем, где ты, Норберт Паулини, был сегодня ночью и куда тебя влечет. Как иначе истолковать приветствие моряка в горах? Норберт заставлял себя следить за дорогой и немного отставать от отца, тому совсем не нравилось, когда он был вялым и наступал ему на пятки. Было ли на этот раз всё иначе, так как они шли в поход за границей? Норберт взглянул на икры отца, под белой кожей при каждом шаге прыгали и подергивались мышцы. Он не знал, любит ли он отца, но его икр хотел бы однажды коснуться. Когда ранним вечером они вновь увидели турбазу, Норберт почувствовал, будто они вошли в порт приписки. Гревшийся на солнце перед базой помахал им и поинтересовался, где, ради всего святого, они так долго были.

– Ахой! – крикнул Норберт. Он читал на кровати, он читал снаружи на шезлонге или на лавочке. С каждой ночью страницы книг всё сильнее шли волнами. Они пахли турбазой, хвоей и воздухом, пропитанным дымом; ветер завывал среди верхушек деревьев, а со стороны ручья раздавался шум, усиливавшийся из-за непогоды. Однако, Норберт поднял голову посреди бури, мыс Доброй Надежды был залит солнечным светом и издали приветствовал его сияющими зелеными лугами горного склона, которые тянулись ввысь к тропам на хребте.

– Он читает книги матери, – объяснила одна пожилая дама мужу. Каждое послесловие усиливало убежденность Норберта, что взрослые, в том числе и те, с которыми они сидели за ужином, знали все книги, которые он только начинал читать. Их восхищение объемом его чтения развязывало ему язык даже в присутствии отца. Ему не составляло труда запоминать даты и обстоятельства, при которых авторы создавали свои труды и дарили их человечеству. Будто слова, слетавшие с его языка, обнаружил именно он, будто и правда это были его слова, будто он сам написал все послесловия.

Мне же Норберт Паулини рассказывал, что в Крконоше он прочитал только «Моби Дика», зато два раза. За неимением письменных принадлежностей он заучивал бесчисленные сентенции наизусть. Однажды после обеда отец долго его разыскивал и никак не мог отыскать, а Норберт в окружении пожилых дам и господ в отдельной комнате рассказывал о внушающем страх белом ките, акулах и других чудовищах.

Отец напомнил, что госпоже Катэ нужно передать «привет» из путешествия. Но в наличии были только открытки с видом на турбазу «Давид» в зимнее время. Он поставил крест над двумя окнами второго этажа. На крыше лежали высокие сугробы, с козырька свисали сосульки. Поскольку на стойке регистрации закончились почтовые марки, они забрали открытку с собой и вручили госпоже Катэ, которая напекла для них блинов и сказала, что по ощущениям странники находились в отъезде целый год, включая зиму. Разве госпожа Катэ была неправа? Разве они не отправились в самом деле в Крконоше давным-давно? Не поэтому ли он теперь не может признать здешние пейзажи из книг своей родиной?

часть 1 / глава 6

Норберту стоило лишь оглядеться или приподнять матрас, чтобы осознать, какие сокровища ему оставила мать, как предусмотрительно она и отец позаботились о нем. И даже если мать больше не могла дать ему в руки пособие или компас, там всё еще оставались послесловия, служившие ему атласом, в котором одна страница отсылала к другой и однажды выбранный путь находил продолжение при перелистывании страниц.

От книги к книге в Норберте росло убеждение, что авторы были наконец счастливы найти в нем читателя. Вместе они становились семьей; он чувствовал превосходство над остальными читателями.

Школой он пренебрегал. С каждой книгой он расширял пропасть между собой и одноклассниками. Они попусту тратили время, и это было странно. Он читал на переменах. Всего пара девочек, учительница музыки и учительница немецкого заговорили с ним о круге его чтения и удивились, когда он сказал: Томас Манн «Будденброки» или Готфрид Келлер «Зелёный Генрих», первое издание. Как-то Норберт выяснил, что Манн впервые взял в руки «Зелёного Генриха» уже будучи в преклонном возрасте и то совершенно случайно, в больнице в Чикаго. Оказавшись снова дома, он продолжил читать, но уже не экземпляр из больничной библиотеки, и никак не мог найти место, на котором остановился, – слишком всё разнилось. На самом деле Манн начал читать второе издание, а затем первое. Норберт даже составил список различий двух изданий, чтобы раз и навсегда прояснить все вопросы. Ко всему прочему, у него было подозрение, что причина надолго отложенного чтения могла крыться в отношении Манна к брату. Томас просто не выносил имени Генрих. Но это всё, конечно, спекуляции, чистой воды спекуляции.

Классную руководительницу это не сильно впечатляло, она предупреждала: если его успеваемость не улучшится – не видать ему светлого будущего.

Норберт Паулини хотел стать читателем. Но, судя по всему, не было профессии, в которой ему не пришлось бы по восемь часов сорок пять минут пять дней в неделю заниматься другой деятельностью. Поэтому, собственно говоря, ему было всё равно, как зарабатывать деньги в будущем.

– Книготорговец, как твоя мать, – предлагал Клаус Паулини.

– Бухгалтер, как дон Педро, – возражала госпожа Катэ, – или попытай счастья с экзаменом на аттестат зрелости, «профессионально-техническое образование и аттестат зрелости», сможешь поступить в университет!

Отец качал головой.

– В наши дни это ничего не даст. Там придется изворачиваться, как и всем остальным.

Госпожа Катэ обратилась к картам. Дом, который возникал раз за разом, большой дом, для которого он был рожден, она интерпретировала как университет, хотя значить это могло всё что угодно, в худшем случае – госбезопасность или «Желтая тоска»[2]2
  Тюрьма в Баутцене.


[Закрыть].

В конечном итоге классная руководительница предоставила Норберту Паулини право как ребенку рабочего и наполовину сироте начать обучение в качестве КИПиА-техника после получения аттестата зрелости.

– Контрольно-измерительные приборы и автоматика, – объяснила она, – а после все двери будут для тебя открыты.

Норберт смирился с данным решением, как с приговором.

Хотя в какой-то степени он и понимал материал, а на практике более-менее ориентировался, мысль о том, чтобы всю жизнь растратить среди заводского оборудования, угнетала. Спустя полтора года он забросил это дело. Ничто и никто не мог его переубедить. Норберт Паулини был преисполнен непоколебимой уверенности, что настрадался и выдержал достаточно. Ни следующий год, ни месяц, ни даже неделю жизни не хотел он приносить в жертву деятельности, которая была ему безразлична, работе, которую любой другой мог выполнить настолько же хорошо. Если и было какое-то основание для его существования, объявил он отцу и госпоже Катэ, то это переплетенные страницы с напечатанными буквами; страницы, которые так и ждали, когда он возьмет их в руки, откроет и прочитает, словом, вдохнет в них жизнь. Вот его предназначение и ничто иное. Отец и госпожа Катэ перекладывали друг на друга вину до тех пор, пока госпожа Катэ не сходила с Норбертом в книжный магазин на Хюблерштрассе и не представила его владелице как сына Доротеи Паулини, которая однажды основала здесь книжный. Имя Паулини та никогда не слышала и молодого человека в магазине никогда не встречала, что тот сразу же подтвердил. «В наивном неведении большинство читателей ошибочно принимают книги за яйца и верят, что наслаждаться ими можно лишь в свежем виде, – продекламировал Норберт Паулини, хотя никто не спрашивал, и окинул взглядом полки. – Вместо этого им следовало бы ориентироваться на труды немногих избранных и одаренных всех времен и народов. Так у Шопенгауэра, ну, или почти так, „Мир как воля и представление“, глава пятнадцать, ближе к концу, издание в составном переплете, собрание трудов в восьми томах, выпущенное издательством Reclam, Лейпциг, год не вспомню».

Если требовательный молодой человек будет готов распаковывать и раскладывать посылки с книгами, выполнять поручения, по вечерам подметать и мыть полы и это вас удовлетворит, можно подумать о том, чтобы предложить его кандидатуру книжному магазину в качестве помощника до начала нового учебного года. «Гарантировать ничего не могу», – добавила она.

Помимо прочего, Норберт мыл за женщинами посуду после завтрака и перерыва на кофе, разглаживал и складывал в стопки упаковочную бумагу, распаковывал и запаковывал книги в коробки, а при любой возможности прятался в самый дальный угол с какой-нибудь старой книгой. Но даже так в некоторые дни казалось, что время идет вспять.

Его призыва в армию никто не ожидал. А то, что произошло это достаточно рано, было даже хорошо. Многие сталкивались с этим, когда уже успели обзавестись детьми и женой. Норберт видел в призыве очередное преимущество. Хотя каждый, кто побывал на «службе», жаловался на бесконечную трату времени, иначе говоря, на отсутствие работы. Для него это значило одно – безграничное количество дней и ночей для чтения.

На шесть недель курса молодого бойца он снабдил себя изданной в ГДР Библией. Более объемной книги у него не было. Дома он предусмотрительно оставил подготовленные стопки книг, которые через несколько недель отправятся в путь, как только он попросит. Паулини оказался в так называемом мотострелковом полку к северу от Берлина.

Норберта Паулини считали верующим, он каждый день носил в руках Библию. Когда у него потребовали ответа, он заявил, что вера является личным делом каждого и что это написано в конституции. Частые проверки личных шкафчиков он выносил с невозмутимым спокойствием, за это его прозвали Иисусом, что ему даже понравилось. Терновый венец тоже своего рода корона.

Спустя три месяца политрук определил его в полковую библиотеку. Ефрейтор, который должен был его обучать, оказал холодный прием, зато был не против, когда Норберт являлся с книгой и не требовал ничего, кроме стула и света.

С началом второго полугодия действительной военной службы для нового библиотекаря воцарилось почти что абсолютное спокойствие. Ему стоило больших усилий взять в руки библиотечную книгу. Будто лечь в чужую кровать.

Руководительница полковой библиотеки вызвала его к себе. В тринадцать часов библиотека открывалась для офицеров, в четырнадцать – для всех остальных. Паулини должен был явиться в двенадцать часов. Госпожа Форпаль не сияла красотой. Тем не менее тут было много солдат, которые приходили лишь затем, чтобы хоть раз издалека поглядеть на женщину и послушать женский голос. Госпожа Форпаль приказала занять место за ее письменным столом и положила перед ним папку. На каждой из сшитых страниц располагалось несколько прямоугольных полей, как для вырезания, с информацией об авторе, названием книги, а также с кратким описанием содержания. Он знал о таких страницах еще со времен работы на Хюблерштрассе. А сейчас-то что с этим делать?

– Разумеется, сделать заказ, – сказала она, – для библиотеки и себе.

С тех пор Паулини просматривал анонсы готовящихся к выходу в свет книг каждые четырнадцать дней и заказывал ту или иную для библиотеки.

– Можешь заказывать всё, что хочешь, – проговорила госпожа Форпаль, – даже по закупочной цене, если будешь держать рот на замке.

– У меня достаточно книг.

– Книг человеку всегда будет недостаточно. Ты можешь заполучить их бесплатно, доложу как об украденных.

Неожиданно в комнате появился капитан Форпаль.

– Разве не было закрыто? – удивилась госпожа Форпаль, даже не взглянув на мужа. Паулини не знал, как должным образом отдать честь. Он, как всегда, снял поясной ремень, да и кепи тоже. Он покраснел. Капитан Форпаль велел доложить обстановку и дал команду «Разойдись!».

Вечером пятницы, незадолго до шести, госпожа Форпаль появилась в библиотеке со стопкой книг.

– Заказ. – Она отложила книги и куртку и заперла дверь, будто это относилось к ее обязанностям. Она стояла вплотную к нему.

– Тебе уже пора бы начать действовать. – Она подошла еще ближе. – Я спасла твою задницу, а еще у меня есть полчаса. – Она перебирала волосы, завитые перманентом, и крутила головой, словно могла видеть себя в его лице, будто в зеркале. Он не двигался, она взяла его за руки и поцеловала в губы.

– Невероятно, – прошептала она, – девственник.

Когда Норберт лежал в кровати – большинство сослуживцев уже спали, – ему еле удавалось сдерживать смех. Занавески он закрыл. Когда снаружи слышался строевой шаг роты, направлявшейся к столовой, ему очень хотелось выкрикнуть «Вперед! Марш!». Он тихо смеялся. Над ним склонился солдат с верхней кровати и спросил, в чём дело. Вместо того чтобы ответить, Норберт продолжил смеяться. Тот посветил ему в лицо фонариком.

Паулини отвернулся к стене и, к великому удивлению соседа, пару раз вздохнув, заснул беспробудным сном.

часть 1 / глава 7

Когда Паулини повысили до ефрейтора, а с начала третьего полугодия действительной военной службы прошел месяц, в библиотеку зашел солдат, отдал честь и заулыбался, когда Норберт не сделал того же. Стоял солнечный, ранний декабрьский день.

– Могу осмотреться?

Норберт кивнул, хотя первые роты уже маршировали на обед. Посетитель, чьи погоны были еще пусты, должно быть, улизнул из части. В это время приходили обычно только унтеры или офицеры.

– Быть не может! – услышал он возглас солдата. Немногим позже последовало пронзительное, почти изумленное: – Да ну нет!

Паулини продолжил читать.

– И как они здесь оказались? – солдат положил перед ним две книги. Первая, польского автора по фамилии Гомбрович, носила непроизносимое название, ее еще никто никогда не брал; вторая, носившая простое название «Замок/Процесс» и написанная Кафкой, была выдана два раза.

Пока солдат заполнял формуляр большими торопливыми печатными буквами, его волосы замерцали на полуденном свету рыжеватым отливом, которого Норберт ранее не замечал.

– Ну и дела, – Илья Грэбендорф посмотрел на книгу, лежавшую на столе перед Паулини. «Утраченные иллюзии». «Illusions perdues». Смеясь, он обнажил мелкие белые зубы: – Читать Бальзака, когда можно прочесть Кафку, как-то по-декадентски. – Он потянулся через стол.

Илья Грэбендорф снова появился спустя две недели, в руках книга поляка. На нем были очки.

– Прямо с ног сбивает, а?! – прокричал он. Грэбендорф хотел поговорить с ним о «Фердидурке», с особым энтузиазмом он говорил о «глобальном отуплении» и от Норберта, очевидно, ожидал согласия. – Описанное им не существовало прежде, это даже не белое пятно на карте! – кричал Грэбендорф. – Мы слепцы, слепцы рядом с ним, слепцы! – От возбуждения он даже не снял кепи. – Это не фантастически, не гротескно, не саркастично, не абсурдно, не сатирично или даже иронично, – он показал пять пальцев правой руки и большой палец левой. – Это всё вместе и даже больше! Это нечто вымученное и торжественное, – он по новой считал на правой руке. – Аналитическое и синтетическое, есть и обратная сторона! Нет ничего аутентичного, ни единой собственной мысли, всё искусственно, субъект на последнем месте.

Паулини сказал, что зимой разбирал «Человеческую комедию» и изучал Стендаля, в конце февраля, наверное, Флобера, хотя у него он уже кое-что читал. С польской литературой еще не знаком. Наряду с Золя и Мопассаном он планировал потихоньку приблизиться к триединому созвездию Бодлера, Верлена и Рембо, но, возможно, займется этим уже после увольнения в запас. Двадцатый век находится для него в заоблачных далях. В любом случае он и не стоит на повестке дня.

– Всего Бальзака?! – воскликнул Грэбендорф. – Но зачем? Разве не достаточно прочитать одно-два произведения, чтобы понять, как всё устроено?

– Устроено что?

– Бальзак и другие. Флобер, окей, еще куда ни шло, но все романы Бальзака?

– Всё взаимосвязано, это порождает космос. Отдельное можно истинно понять лишь осознав целое, и наоборот. Я хочу распознавать взаимосвязи, связующие звенья! Вот о чем речь! Зачем ты читаешь?

– Чтобы знать, что мы имеем, какой путь был проделан до этого, куда движется литература.

– Куда движется?

– Нужно знать, чем руководствоваться.

В течение последних месяцев службы Паулини Грэбендорф появлялся почти каждый день. Он читал, снова и снова просматривал библиотечные фонды, оценивал новые поступления и всегда хотел поговорить. Об Эрнсте Юнгере, например. Которого Паулини знал только по имени. Что могло сравниться со Стендалем, особенно с началом «Пармской обители», когда прекрасный юный Фабрицио не понимает, можно ли назвать хаос, в который он угодил, битвой. Он стоит посреди события мировой важности при Ватерлоо, но слишком пьян, чтобы разглядеть кайзера. Именно через посредничество таких авторов приходит осознание, что значит история.

Грэбендорф спросил, можно ли ему принести что-нибудь почитать, что-нибудь из личных сочинений, парочка размышлений. Паулини медлил с ответом, и Грэбендорф предложил в обмен оценить какую-нибудь из его работ.

– Чем охотнее занимаешься – лирикой или прозой? Драмой? – поинтересовался Грэбендорф.

– Я решил стать читателем, – признался Паулини. – Кто сам пишет, теряет способность к истинному чтению. Лишь самоотверженный читатель, готовый безоговорочно открыться книге целиком и полностью, сможет познать ее во всём разнообразии и сложности. Тот же, кто читает с определенной целью, перелагает на книгу свои потребности и подчиняет ее собственным творческим влечениям.

С того дня, как казалось Паулини, Грэбендорф стал спокойнее и вежливее, а еще менее напыщенным. Хотя тогда же он начал еженедельно заваливать Паулини своими текстами, которые, к слову, оказались лучше, чем тот ожидал.

За пару дней до увольнения в запас Паулини получил извещение, что в сентябре сможет начать обучение на книготорговца в филиале магазина на Хюблерштрассе. Он продиктовал Грэбендорфу свой адрес на Брукнерштрассе и подарил антикварный экземпляр «Путешествия по марке Бранденбург» Фонтане, том о Хафельланд, где в том числе была описана дислокация их полка. «Мы любим эту пьесу, однако мы слишком хорошо ее знаем, и пока за замком и парком опускалось солнце, мы, убаюканные образами и мечтами, предпочли направить взгляд на „Замок Ораниенбург“ – одну из тех подлинных сцен, где герои пьесы со всей их ненавистью и любовью становились родными».

С Марион Форпаль он вынужден был расстаться не попрощавшись. В течение двух недель до дня увольнения в запас библиотека оставалась закрытой по причине болезни управляющей.