Текст книги "Праведные убийцы"

Автор книги: Инго Шульце

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

часть 1 / глава 25

– Ну и не страшно, – сказала Виола, когда Паулини объяснил ей положение дел. – Спрос и предложение под угрозой краха – вроде так говорится, да?

В новом году Виола получила не только новую работу, но и предложение взять на себя руководство салоном «Бунтшу» в Толькевитце. Семейство Бунтшу, оба пенсионного возраста, всегда ее любило. После учебы, во время периода отпусков, она помогала им в салоне.

– И что они просят за это?

– Ничего. Просто хотят, чтобы дело жило.

– То есть с сегодня на завтра ты можешь стать владелицей? И всё будет принадлежать тебе?

– Похоже на то. Мне нужно заглянуть к Катэ.

– А она тут при чем?

– Не будет лишним спросить у карт, тебе бы тоже не помешало.

Паулини постучал указательным пальцем по лбу, как бы предчувствуя, что обещанный в перспективе успех достанется ему дорогой ценой.

Немалое количество времени, которое он с тех пор проводил с Юлианом, изнуряло его. Он не имел ничего против, чтобы оставлять мальчика в яслях до восьми. Однако, чтобы забрать Юлиана в пять, ему нужно было закрыть магазин уже в шестнадцать сорок пять и лишить себя лучшего времени работы. Виола никогда не возвращалась раньше восьми, а то и в районе девяти, и то не всегда, он не знал, что еще делать с ребенком после того, как они поели. И почему он никогда не задумывался, что ребенок отнимает так много времени? До сих пор дети росли сами по себе – процесс, протекавший без особых усилий и затрат. Но он не мог и представить, чтобы Юлиану как-то помогала его забота. Мальчик всё время упирался, когда Норберт забирал его из яслей. Пока Виола усиленно работала в салоне по вечерам, отец и сын вели ожесточенные бои: Юлиан отказывался спать один в своей комнате и кровати. Паулини не оставалось ничего, кроме как опуститься на корточки рядом. Юлиан молча наблюдал с упреком через прутья детской кровати и не засыпал порой до тех пор, пока не появлялась любимая мама. Она же мечтала лишь об одном – взять на руки свое сокровище, так что мальчик покидал кроватку и засыпал поздно ночью в их супружеском ложе. Однажды Юлиан всё-таки заснул в присутствии отца, но его веки закрылись лишь наполовину. Сначала Паулини впал в панику и резко поднял его. Позже он так и не смог спокойно относиться ко сну сына с полубессознательным взглядом. К тому же он не мог избавиться от ощущения, что мнение Юлиана о нем было предопределено раз и навсегда. Проблесков надежды на улучшение не наблюдалось. Виола заплатила половину оставшихся у нее денег Бунтшу, остальное ушло на выплату кредита и содержание их маленькой семьи. После всех трат Паулини лишь изредка удавалось что-то добавить.

Бывали дни, когда он мог похвастаться успешными продажами, но даже так едва удавалось отложить что-то для себя. Как предпринимателю, поиск кассы медицинского страхования доставлял ему немалые трудности. Сначала они все были готовы принять его, но стоило озвучить доход – сразу отказ. Страховка нужна была на всякий случай, например от пожара, наводнения или урагана.

Даже Элизабет и Марион зарабатывали значительно больше. Но Паулини был сам себе хозяин. Он жил и торговал исключительно теми книгами, которые его интересовали, и не хотел тратить время на школьные учебники, поваренные книги, налоговые справочники и дорожные атласы. Какое ему до них дело? Он не видел никакой причины отказываться от работы.

Но даже с ним случались довольно странные ситуации. Как-то раз в среду вечером пронзительно зазвучал звонок входной двери. Паулини проигнорировал его. Но это не помогло. Если бы я был врачом, подумал он, спешил бы сейчас на экстренный вызов.

Он вышел к двум мужчинам, каждый тащил по коробке, и преградил им путь еще до того, как они успели достичь лестничной площадки перед дверью в магазин.

– Мы закрыты. Закупки лишь после предварительного осмотра, к тому же…

– Да вы хоть знаете, как долго мы ехали, откуда мы…

– Мне ужасно жаль, – прервал Паулини, – однако даже в часы работы…

Они настаивали на продаже. Они прибыли сюда ради него; увидев статью в газете, подумали, что он именно тот, кто им нужен.

– На данный момент я ничего не закупаю, – выдавил Паулини, будто признавая вину.

Наглость, какая наглость, всё, что пишут в газетах – сплошная ложь, этим можно только задницу подтереть! Неужели он так до сих пор и не понял, что мы живем в условиях рыночной экономики?

Паулини развернулся, поднялся к себе и захлопнул дверь.

Спустя какое-то время ругань на лестничной клетке стихла, как отгремевшая гроза. Но тут раздался женский голос, как сирена. Он затих так же резко, как и возник. Кто-то поднимался по лестнице. Он знал стук этих каблуков. Паулини открыл дверь.

– Иди, посмотри, что творится, посмотри! – Госпожа Катэ снова спустилась и, когда он достиг последней лестничной площадки, указала в направлении входной двери.

Хотя Паулини и различал детали, он не мог понять, что видел, будто его разум был не в состоянии собрать зрительные образы в логичное целое.

Госпожа Катэ наблюдала, как он, спускаясь ступенька за ступенькой, пытался улыбнуться. Он наклонился и поднял одну из книг, как бы пытаясь удостовериться в том, что это именно книги громоздились на пороге и лестничной клетке.

– «Преступление и наказание», – прочел он вслух.

– Зачем они их вывалили?

– Им нужны были коробки, зачем же еще! Но только не в мой мусорный контейнер. Я не намерена платить еще и за это добро!

Вероятно, Паулини ее не услышал или не желал знать, что она хотела этим сказать. Он стоял неестественно прямо и не двинулся с места, даже когда госпожа Катэ скрылась в квартире и вернулась с двумя стаканами в одной руке и бутылкой шнапса «Нордхойзер Доппелькорн» в другой. Ей с трудом удавалось удерживать оба стакана. Сначала она заполнила один и сунула его Паулини прямо под нос вместе с пустым, который держала под крутым углом. Он осторожно взял его двумя руками. Собственный стакан она наполнила лишь наполовину.

– Ну а теперь, – госпожа Катэ подняла стакан, не сводя с него глаз, – пей! – скомандовала она и ждала, пока он не сделает глоток.

Не влей она в него этот шнапс, который он выпил залпом в два глотка, никто бы и не заметил, как Паулини, хотя и на мгновение, беззвучно передернуло от страха.

часть 1 / глава 26

Даже если число посетителей сильно сократилось, те немногие, кто остался, куда более значительно отличались друг от друга, чем прежние клиенты.

– Мы хотели бы осмотреться, – поприветствовала его женщина, которой так и не удалось скрыть разницу в возрасте с рядом стоящим мужчиной, несмотря на все приложенные усилия, потраченные на уход за кожей и волосами. На локте висела сумочка. Паулини видел такую только у госпожи Катэ. Мужчина же, судя по всему, старался накинуть себе пару лет посредством старомодного жилета и уголка носового платка, как бы случайно торчавшего из нагрудного кармана.

Паулини вернулся за стол. С самого Нового года он изучал трилогию в четырех томах, из которых знал лишь первый, выпущенный некогда Густавом Кипенхойером. В последние дни он часто спрашивал себя, какая у него была бы реакция, если бы кто-нибудь обратил внимание на это издание и захотел его купить, пока он читает. К счастью, издание не было первым, но редким, особенно в таком состоянии. Однако Ханс Хенни Янн никого не интересовал.

Присутствие клиентов никогда не мешало ему при чтении. Но из-за этой пары он чувствовал обратное. Едва они заходили в ту или иную комнату, как тут же возвращались. Они внимательно осматривались, но скорее как посетители картинной галереи. Они ожидали тут произведения искусства найти? И кто дал им его адрес? Случайно проходили мимо и заметили табличку? Оценили ли они сперва общую картину, прежде чем вдаваться в подробности? Учитывая скорость, с которой они осматривали книги, можно было предположить, что ни одну книгу они так и не удосужились взять в руки. Ему сложно было представить их в качестве читателей.

– Могу я чем-нибудь помочь? – спросил он наконец, с удовольствием сделав бы шаг поближе – так хорошо от них пахло.

После небольшого замешательства, во время которого женщина оглянулась на мужчину, тот дал понять, что ничего определенного они не ищут.

– Нас интересует сама атмосфера, – объяснил он. – Одна моя давняя подруга – фотограф, весьма профессиональный. Она уже много книжных магазинов…

Паулини объяснил, какие бездны пролегали между обычным книжным и магазином антикварной книги и что в настоящее время они разверзались лишь сильнее. Перед его мысленным взором вставало обрушение целых континентов, и он едва удержался, чтобы не использовать термин «дрейф материков». Но им не следовало думать, будто он недоволен наступлением новых времен. Внезапно он прервал речь, сделав заключение, что у него каждая книга является проверенной.

– Проверенной? – женщина посмотрела на него непонимающим взглядом.

Он ответил то, что я часто от него слышал: «Я продаю только качественные книги».

Повисла пауза, дама направилась к прилавку и задала вопрос тоном, который Паулини счел фамильярным: «Давно вы владеете этим респектабельным магазином?» Паулини озвучил год, 1977-й. И он всегда находился в этом доме? Может, они журналисты?

– Здесь есть книги, на которых я, еще ребенком, совсем маленьким, спал, и моя бабушка, и отец тоже.

– Как прикажете это понимать? – Мужчина невольно вытянул вперед голову.

– Буквально. – И Паулини начал рассказывать историю своего детства, юности, а потом перешёл к началу карьеры в качестве букиниста.

– Как интересно, – часто вставляла женщина, будто систематизируя его речь по главам. В промежутках она всё время кивала.

– Может, чашку чая?

В тот же миг оба посетителя оголили запястья с часами. На несколько секунд воцарилась тишина.

– А потом вы переехали наверх?

Паулини ждал, пока женщина не посмотрит на него.

– Не хотите присесть? – Он обошел стол, на котором было выставлено к их вниманию четыре тома в безупречно сохранившихся суперобложках, и предложил ей свой стул.

– А эта госпожа Катэ? Какая она?

Теперь всё встало на свои места! Гости «Пансиона Катэ»! Возможно даже те, кто ставит оценки или раздает звезды – тайные проверяющие. Ему не составило труда усыпать госпожу Катэ комплиментами. Пока он говорил, мужчина подошел к ближайшей полке и, немного помедлив, достал книгу.

Прежде чем Паулини успел объяснить, что не продает по отдельности тома из полного собрания, но с радостью может предложить что-нибудь из Эгона Эрвина Киша – всё что угодно, вплоть до первых изданий, – женщина так доверительно положила руку на предплечье мужчины, что Паулини, казалось, сам почувствовал этот успокаивающий жест.

Мужчина тут же поставил книгу обратно, и они распрощались.

часть 1 / глава 27

Хотя Паулини и заявил, что никогда не сядет в «опель кадет» Виолы, первого мая семья Паулини отправилась в поездку на собственной машине в Плоттендорф в дом престарелых к бабушке Виолы. Пожилая дама, третье из четырех имен которой было Виолетта, хотя все называли ее Виолой, за всю жизнь покидала Хазельбах, ее место рождения, только чтобы поехать в театр в Альтенбурге или Лейпциге, что делала она, к слову, с завидной регулярностью. Виолетта настаивала, что ей нужно увидеть Норберта, она должна поделиться и показать ему нечто очень важное, что имеет решающее значение для его профессионального существования. Уже во время первой встречи оба почувствовали друг в друге единомышленников. Пусть вплоть до пенсии Виолетте и удавалось читать лишь поздними вечерами, она была достойной соперницей Паулини даже в области литературы девятнадцатого века. Ее любимым автором был Карл Гуцкоу, у которого она знала всё и с удовольствием цитировала по памяти целые пассажи.

Виолетта ожидала гостей из Дрездена в вестибюле дома престарелых с высоко поднятой тростью, чтобы ее было легче заметить. Она торопилась. Одного короткого взгляда на Юлиана хватило – она тут же засуетилась, собираясь уходить.

– В полицию уже позвонила! – прокричала она. – И в газету!

Она отказалась от руки Виолы, чтобы идти быстрее. «А черта с два – всё то же отребье, что и раньше!»

Паулини, обессиленный Виолиной манерой вождения, настаивал, чтобы пойти прогуляться с коляской в Каммерфорсте неподалеку.

– Это и тебя касается! – сообщила ему Виолетта, ухватившись за его руку, как за вторую опору, и устремилась к парковке.

После короткой поездки ей не нужно было ничего говорить, не было даже необходимости в упоминании пустых залов Лейпцигского центрального склада. Увиденное Паулини не нуждалось в объяснениях. Даже Виола была оглушена на какое-то время, так что в момент прибытия она, казалось, не обращала внимания на рев Юлиана. Пальцы Паулини повисли на проволочной сетке, будто это была его последняя точка опоры. Здесь, должно быть, разгружали один вагон за другим, палета за палетой, иное объяснение образованию и формам книжных гор найти было сложно. Богатая цветовая палитра радовала и будоражила.

Рядом с перекрытым въездом лежали ящики, аналогичное количество которых располагалось и по другую сторону забора, но уже в определенном порядке. До этого момента Паулини еще никогда не перепрыгивал через забор. Виолетта аплодировала и заставляла внучку помогать мужу.

Виолетта стояла прямо, держа трость под небольшим наклоном, и не выпускала Паулини из виду. Время от времени она оценивала добычу, которую он передавал ее внучке через забор, тут же грузившуюся в багажник. Это была погрузка «Библиотеки классики» с льняными переплетами, примечаниями и комментариями, пять марок за книгу, пять томов Гриммельсгаузена, пять Келлера, пять Шиллера…

Паулини был санитаром, его лазарет – где-то далеко. Поле битвы он преодолевал каждый раз новыми путями. Он был нужен повсюду, все его звали, умоляли взять с собой. Он молчал, но глаз не смыкал. Порой он опускался на колени, не зная, почему именно здесь, а не через метр, почему не раньше? Выбирал ли он по красоте, степени сохранности или имена? Любой критерий был равен осквернению святыни. Даже если он уже держал в руках восемь или десять книг, надо было забрать с того же места и остальные, ведь он мог унести еще. Почему этой книге повезло, а другую счастье покинуло? Он дал Виоле указание разместить книги под пассажирским сиденьем и перед ним, сложить их стопками под коляской, что она резко отклонила; еще один ряд уместился перед ее сиденьем, нисколько ей не мешая. «Вперед!» – крикнула Виолетта, махнув рукой. Ему бы пошевеливаться, а не лясы точить!

Наконец ему пришлось встать на другие книги, чтобы поднять футляр с репринтом Библии от Reclam, а также множество других упакованных книг, названия которых он старался не читать – их словно проштемпелевали.

Вернувшись в дом престарелых, Виолетта угостила гостей кофе и свежеиспеченным пирогом от бывшей коллеги. Один раз Виола нарушила молчание. Ничего радостного в том не было, однако положительные стороны ситуация тоже имела. Это как с горами масла или молока, которые сливали прямо в гавань, об этом еще в школах рассказывали. Подобные акции повышали ценность книг в магазине – они становились более редкими и дорожали. Стукнув тростью, Виолетта намекнула молодой семье, что им пора. Им, несомненно, стоит встретиться и на следующих выходных.

часть 1 / глава 28

На следующий день, в четверг, ровно в десять утра появился один из, как казалось, потерянных постоянных клиентов. Это был невысокий мужчина с зачесанными поверх лысины волосами и хрипловатым голосом. Особую страсть он питал к первым изданиям Дёблина и Георге. Паулини придерживал для него один из редких экземпляров «Борьбы Вадцека с паровой турбиной», однако недавно снова вернул его на полку. И пока не продал.

– Уве Кессельсдорф! – затрезвонил Паулини. – Приветствую, господин Кессельсдорф!

Тот удивленно кивнул в ответ на столь восторженный прием и вошел.

– Я скучал, господин Кессельсдорф, правда, скучал! – Паулини поспешил к полке, достал Дёблина и указал книгой на стопки перед его письменным столом, которые господин Кессельсдорф как раз изучал.

– Знаете, откуда у меня эти книги? Это позор, жалкое… могу я вам что-нибудь предложить? Чай? Кофе?

Господин Кессельсдорф помотал головой и взял одну из еще не распакованных книг.

– Зачем это вообще нужно? «Остановка в пути», Германн Кант. – Прочитав название, он пренебрежительно швырнул книгу обратно.

– Я подумал, что могу спасти еще парочку из упакованных, из соображений справедливости, я слепо хватался за всё подряд, понимаете? Могила неизвестного солдата, вот о чем я думал.

Паулини наклонился за отброшенной книгой, разгладил обложку и осторожно вытащил книгу.

– Видите? Новехонькая, я – первый, кто держит в руках этот экземпляр. Меня уверяли, что книга неплохая.

Господин Кессельсдорф пожал плечами.

– Если я вам скажу, откуда у меня эта книга, вы подумаете, что я сошел с ума, но это правда! Я слишком много говорю, но вчера, вчера тоже было слишком…

Глубокие морщины между бровей господина Кессельсдорфа предвещали недовольство и скепсис.

– Свалка! – воскликнул Паулини. – Гигантская книжная свалка, книга на книге! Под открытым небом Господним!

– Я пришел, – откашлялся господин Кессельсдорф, – потому что хотел спросить, есть ли вам что сказать, хотите ли вы мне что-нибудь сказать.

Возмущенное выражение лица Паулини, вызванное последними словами, медленно спадало, пока внезапно не озарилось выражением осознания.

– Лист ожидания в салон!

Господин Кессельсдорф выпрямился.

– Неужели вы хотите сказать, что не понимаете, о чем я?

Где-то глубоко внутри Паулини что-то давало о себе знать, но он не знал, что это было и имело ли к нему какое-то отношение. Это было что-то вроде легкого шума, у которого отсутствовала физическая оболочка. Раздумье медленно расползлось по его лицу от виска к виску.

– Что ж, – заключил господин Кессельсдорф. Его губы искривились в злобной улыбке. – Если позволите дать совет – поинтересуйтесь насчет Блондцопфа. Это стукач, выяснивший, что я интересуюсь книгами, изданными до 1945 года. В магазине антикварной книги, заметьте, книгами, изданными до 45-го. К тому же я «тщеславен» и «женщин не люблю». – Он махнул рукой и покачал головой. – Я даже не хочу…

Он обошел стол и сел на стул Паулини, наклонившись вперед – локти поставил на колени так, будто ему нужно было подумать или будто он испытал приступ слабости.

– Меня это просто уничтожает, – тихо сказал он, не поднимая взгляда.

Паулини стоял перед ним с опущенными руками. Его губы сомкнул какой-то сложный механизм.

– В день вашего открытия, когда все прокричали: «За букиниста!» И как вы гордились, что я вас так называл, помните? Но теперь, смотря на все мои тома Георге, Дёблина… Я могу думать лишь об одном – «интересуется литературой до 1945 года». Я был готов швырнуть их вам под ноги. Всё, все книги, которые у меня есть отсюда.

Кессельсдорф откашлялся. Его глаза измеряли фигуру букиниста. Покачав снова головой, он отодвинул от себя «Борьбу Вадцека с паровой турбиной».

– Вам ничего не приходит в голову? Это подло, действительно подло.

Господин Кессельсдорф поднялся и, шаркая, поплелся к двери. Закрыл за собой. Паулини опустился на стул – в комнате надолго воцарилась полная неподвижность.

часть 1 / глава 29

Паулини не понимал, почему так просто забыл о том, в чем ему призналась Виола. Он не понимал, почему не попросил господина Кессельсдорфа остаться, почему ничего не спросил у него, почему не попросил прощения. Он не знал, почему его губы так упрямо оставались сомкнутыми, почему он был неспособен набрать воздуха и заговорить, будто каждый новый день ложился на грудь новым грузом. Или всё наоборот? Разве давление изнутри не сильнее того, что давит снаружи? Его разорвет, как глубоководную рыбу на мелководье. Или, затянув на дно океана, сдавит. Может, его сжало, как насекомое в янтаре, выставленное на обозрение и отданное на растерзание взглядам и комментариям.

– Почему Блондцопф? – спросил он у Виолы, когда следующим воскресеньем вместо Плоттендорфа они отправились на Бастай в Саксонской Швейцарии. – Почему Блондцопф?

Виола всё так же медленно проходила повороты.

– Кто спрашивает?

– Это не важно.

– Я хочу знать.

– Уве Кессельсдорф.

– А, этот сыч! – Виола, коротко рассмеявшись, начала рассказ, как она собирала в кучу пустяк за пустяком, мелочь за мелочью, подслушивая разговоры в магазине.

Она совсем не понимала, как из-за этого можно было злиться. Ведь каждый знал, как всё устроено. И она никогда не предоставляла никому никакой информации. Ну, может, в последний раз и написала чего от недовольства, но это и к лучшему, чтобы те, сверху, поняли, что так дело не пойдет.

– Я же вас, книжных червей, всегда охраняла, защищала. Благодаря мне они думали, что держат всё под контролем, всё знают. Вот почему они позволяли тебе действовать, тебе и другим! Так что вместо того, чтобы меня обвинять, лучше бы «спасибо» сказали!

Виолин голос звучал как колоратурное пение. Паулини уставился в лобовое стекло. Этот участок ему был неизвестен. С отцом они всегда отправлялись в поход из Ратена к Бастай вдоль озера Амзель, заворачивая иногда по пути к «Шведским пещерам». Он надеялся, что Виола слишком резко свернет направо, снесет ограждение и слетит в кювет или же слишком рванет влево. Хотя бы боковое зеркало должно было разбиться. Даже на парковке, где ей помогли припарковаться и пение ее превратилось в заикание, он надеялся на массовое ДТП.

К тому же, как сказала Виола, он и так самокритично признал, что скрывать было особо нечего. Он сам сказал, что отсутствие страха и нытья значительно ускорило бы процесс.

Они прошлись по мосту Бастай к панораме, стоя на которой они находились между двух скал, где-то в глубине – Эльба, перед ними – крепость Кёнигштайн, а слева – гора Лилиенштайн. Обернувшись, он увидел альпинистов. Как только начинаешь считать, их становится всё больше, будто представление для туристов не на жизнь, а на смерть. Как бывало прежде, головокружение сжало пах, раскаленной волной прокатилось до пальцев ног и вверх – в череп, вспышка перед глазами. Он должен был наказать Виолу, наказать себя. Тут было так высоко, отсюда было бы невозможно распознать трупы. А как же Юлиан? Он спал у него на руках.

На обратном пути Паулини старался побороть тошноту. Доехав до дома, он сбежал к книгам. Закрыв за собой дверь на ключ, он понял – между ним и Виолой всё кончено.