Текст книги "Праведные убийцы"

Автор книги: Инго Шульце

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

часть 1 / глава 8

Дома Норберт наслаждался настольной лампой рядом с кроватью и собственным туалетом. Вопрос отца о работе стабильно приводил к ссоре, которая каждый раз достигала апогея на словах: «За чтение тебе платить никто не будет!»

Норберт чувствовал, будто отец вынуждает его без особой на то необходимости пожертвовать свободными четырьмя месяцами до начала обучения. Он и не думал пользоваться отцовской получкой, у него еще оставались деньги с оклада военнослужащего. Сильнее отца на него напускалась только госпожа Катэ. Судя по всему, она боялась, что может пострадать достоверность ее предсказаний.

Потребовалась всего пара недель после начала обучения в сентябре, чтобы вокруг него создалась какая-то аура – что в магазине, что в лейпцигской школе книготорговцев. Даже во время двухнедельных работ по сбору яблок в Хафельланд он не видел смысла в общении с теми, кто был на его году обучения. При этом Норберт был нарочито вежливым и внимательным, помогал девушкам надевать куртки и придерживал им дверь, пропуская вперед, чему научился у отца. Тем не менее в его присутствии прекращалась любая беседа. Заходила ли речь о книгах – что случалось редко – молчание Паулини считывалось как осуждение. Была ли то простая болтовня – каждый боялся выглядеть рядом с ним по-детски.

Однажды, когда его вызвали в магазин записать пожелания клиента, он непроизвольно вздохнул при взгляде на страницы с предзаказами. Услышавшая его коллега еще больше укрепилась во мнении, что он страдает из-за принуждения заказывать плохую литературу. Такая чувствительность как нельзя лучше вписывалась в его образ.

Неделю спустя руководительница представила Норберту даму, которая управляла букинистическим магазином на Баутцнерштрассе. Муж ее умер, а прежний помощник перебрался в Лейпциг, чтобы открыть собственный магазин.

Хильдегард Коссаковски настояла на испытательном сроке. Она хорошо разбиралась в чудаках. Впрочем, любой посетитель ее магазина заслуживал такого описания. Но даже спустя несколько недель, как Норберт начал на нее работать, она всё еще не могла понять, что к чему. Он вел себя совсем не так, как она ожидала, что казалось ей подозрительным. Паулини без промедлений принял сине-серый халат, который она держала для помощников, и носил его с утра до вечера, хотя в плечах он немного жал. Он был эталоном пунктуальности, брался за любую работу – безоговорочно подметал или убирал снег, был любознательным и не стеснялся задавать вопросы. Он брал книги, которые она предлагала, и если не на следующий день, то к понедельнику возвращал прочитанными, не скрывая своего мнения. При этом он мог проводить параллели, в основном с французской и русской литературой, что порой приводило ее в изумление. В еще большем потрясении она находилась из-за его полнейшей неосведомленности в вопросах изобразительного искусства и музыки. Она назначала ему визиты в Гравюрный кабинет, водила на открытия выставок галереи Кюля и музея Леонарди. По воскресным вечерам они встречались в Галерее старых мастеров. Поскольку у нее было по два абонемента на концерты как государственной капеллы, так и филармонии, она пригласила его разделить с ней эти «минуты блаженства».

Можно сразу взять на работу костюм и хорошие ботинки, чтобы оттуда спокойно за полчаса «дотопать» – слово, которым пользовалась только она, – до дворца культуры. Паулини признался, что ни костюма, ни тем более ботинок у него нет.

Хильдегард Коссаковски обернула сантиметр вокруг его шеи, спросила размер ноги и тщательно осмотрела его с головы до ног. Затем покинула магазин, чтобы обратиться за помощью к подругам. Она использовала выражение «Да ничего особенного», как будто это могло скрыть задор, освеживший ее лицо.

За время ее отсутствия Паулини испытал нечто совершенно новое – как же приятно, даже возвышающе, встречать посетителей и вопросом «Чего желаете?» «сокращать дистанцию», как называла свое приветствие Хильдегард Коссаковски. Паулини с каждым был настолько дружелюбным, насколько возможно, хотя его не покидало ощущение, будто они стоят друг против друга на дуэли.

Концертом же с Хильдегард Коссаковски он, напротив, не смог насладиться. Пока они прогуливались в антракте, он оставался недовольным и смятенным, ему не удалось воспринять на слух описанное в программке. Он ругал себя. К тому же ему не нравилось, что они пропустили начало концерта.

Ради него Хильдегард Коссаковски приобрела для магазина стереопроигрыватель и принесла из дома тщательно отобранные пластинки; она часто звала его послушать симфонию Бетховена, Брамса или Брукнера под управлением Зандерлинга. Паулини повергла в шок та же симфония, только под управлением Абендрота, Мазура или Конвичного.

Хильдегард Коссаковски водила его по квартирам и домам, где висели работы, которые невозможно было отыскать в общественных местах. Там он случайно встретил историка-искусствоведа, лично знавшего Отто Дикса и Кокошку, коллекционеров, еще помнивших Феликса-Мюллера и Нольде. Если бы мама не умерла, думал Паулини во время почти каждого визита, я чувствовал бы себя здесь как дома, я сидел бы здесь за столом. Археолог Шеффель предложил «работящему юноше» экскурсию по собранию скульптур. Не раз он порывался спросить Петера Шеффеля, не хочет ли тот усыновить его, своих детей у того не было. Желательно с эффектом обратимости, как будто это помогло бы повернуть время вспять. Когда отец спросил, что Норберт хотел бы получить ко дню рождения, он возложил на него обязанность купить, в конце концов, сыну годовой абонемент в Государственные художественные собрания Дрездена.

Год пролетел незаметно, а за ним и второй.

Паулини почитал Хильдегард Коссаковски. А она не могла лучше выразить свою признательность, кроме как оставить ему магазин на время трехнедельного летнего отпуска на Хиддензее. Никогда прежде не чувствовал он себя настолько свободным и сильным, как тогда, в одиночестве, в двух комнатах, забитых до потолка книгами. Симфонии Бетховена – и не только – звучали в эти дни особенно звучно и волнующе. Он также решился давать рекомендации, чего избегал в присутствии Хильдегард Коссаковски. Возвращение руководительницы раньше срока огорчило его.

Она отметила его самоуверенность, приписала это к своим заслугам и больше не обращала внимания на случаи, когда стоило бы его поправить, например, когда он утверждал, что «Итальянское путешествие» Гёте было выпущено раньше «Прогулки» Зёйме, или приписывал «Севильского цирюльника» Пуччини вместо Россини. Каждый раз Паулини ударял себя по лбу ладонью сильнее, чем она ожидала, и, недовольный собой, качал головой.

По окончании обучения он мог датировать чуть ли не любую положенную перед ним книгу по дизайну и шрифту, а тем более – по обложке и имени автора, мог назвать другие издания, оценить качество бумаги, а также ценность экземпляра. В первой половине двадцатого века он разбирался идеально. Он читал «Искусство шрифта – история, анатомия и красота латинских букв» Альберта Капра и по рекомендации Шеффеля хотел завести знакомство с его другом Вальтером Шиллером, другим крупным типографом. С особым энтузиазмом он осваивал историю лейпцигских издательств: Реклам, Кипенхойер, Брокхаус, Брайткопф, Зееманн, Бедекер, книжный магазин издательства Дитерих, Курт Вольфф, Лист… Уроженец Дрездена Якоб Хэгнер тоже получил признание. «А Тойбнер? – спросил Шеффель. – Что насчет Б. Г. Тойбнера? Без Тойбнера мы лишимся прошлого!»

Единственное, что ему не нравилось, это закупка, особенно когда посещение клиентов было неизбежным. Для Хильдегард Коссаковски то были праздничные дни. Паулини, напротив, не доверял людям, которые намеревались продать свои книги.

Так бы всё и продолжалось ко всеобщему довольству, не раскрой ему отец одним воскресным вечером, что пропавший дед Норберта умер и завещал внуку около тридцати тысяч марок.

– Дедушка был жив?

– Он осел где-то в Вольгасте, на самом верху.

– Так он не на западе был?

Клаус Паулини кивнул.

– Эта девчонка хочет, чтобы ты ей написал по поводу номера счета.

– А ты? Что получишь ты?

– Ничего, – усмехнулся отец. – Ты мог бы открыть собственную книжную лавку. Используй комнату в пансионе, ну и еще одну – так сказала Катэ. Она и со свидетельством уладит, да и со всем прочим. «Магазин антикварной книги и книжный магазин Доротеи Паулини, владелец – Норберт Паулини» – звучит, а! – Клаус Паулини потер руки. – Кроме того, от чтения тебя здесь никто не будет отвлекать.

– Здесь?

– Сказал же! Две комнаты свободны. Приведем их в порядок. Я всегда хотел пожить в букинистической магазине. Всегда что-то происходит, умные люди, приятное общество.

Спустя пару дней, во время послеобеденного чая, Хильдегард Коссаковски подвинула правую руку к середине стола, на которой левая рука Норберта вычерчивала полукруг вокруг чашки. Она еще не видела помощника таким задумчивым, немногословным и мрачным. Она подняла голову и задала неизбежный вопрос, не хочет ли он поведать, что тяготит его душу.

– Я запускаю свое дело.

Позже, годы спустя, Хильдегард Коссаковски утверждала, что мгновенный ответ, беспощадная решительность тона и холодный взгляд заставили ее в тот момент поверить в тщательно спланированное покушение на ее жизнь. Она была не в состоянии шевельнуться или ответить. Ее рука всё еще лежала на столе, словно угодив в ловушку. Меньше сантиметра оставалось между их руками. Непостижимым образом Норберта Паулини тронула макушка Хильдегард Коссаковски, на которую он бросил взгляд.

Он и сам не верил, что такое возможно, но осуждения и упреки, которые уже приходилось слышать от Марион Форпаль, повторились и заставили его окаменеть. Даже табличка, вывешенная следующим утром на стеклянной двери, была слово в слово похожа на ту, что висела на двери полковой библиотеки.

Он же чувствовал себя как Эжен де Растиньяк, когда тот, стоя на кладбище после похорон папаши Горио, взглянул на Париж и тихо сказал: «Посмотрим, кто кого!»

часть 1 / глава 9

Благодаря кудесничеству госпожи Катэ на кухонном столе Паулини появилось свидетельство, которое лишь оставалось подписать. Для человека, знакомого с истинным положением вещей в Восточной Германии, это звучало неправдоподобно, однако госпожа Катэ и ее старые знакомые выяснили, что деятельность предприятия Доротеи Паулини приостановлена не была, а кредит был погашен Клаусом Паулини, вернее его матерью. Бухгалтерские книги всё еще были актуальны как с практической точки зрения, так и с точки зрения учета.

Объявление в «Унион» – шесть сантиметров, две колонки – и в «Саксонской газете» – одна колонка – ознаменовало повторное открытие «Магазина антикварной книги и книжного магазина Доротеи Паулини, владелец – Норберт Паулини» в пятницу, 23 марта 1977-го. Дату предложил отец, это был день рождения Доротеи Паулини. Ей исполнилось бы сорок восемь.

За это время был установлен отдельный звонок, а на садовой калитке повешена табличка. Госпожа Катэ представила Норберту «дона Педро» – ее старого, пропахшего сигаретным дымом бухгалтера. Государственный книжный магазин был готов в пределах возможностей отправлять все заказы господина Паулини при условии незамедлительной оплаты.

Отец помогал с ремонтом и шлифовкой полов, штукатуркой и покраской стен. Они очистили штукатурку от предыдущего слоя краски. В передней комнате проступали силуэты птиц, в задней – головы, которые, несомненно, принадлежали ангелам или музам. На изготовление стеллажей ушла треть наследства, несмотря на то, что Норберт ограничился отделкой только «девчачьей комнаты», как ее тут же окрестил отец. Для другой должно было хватить старых стеллажей и тех, что он отхватил в антикварной лавке. С того момента, как его драгоценности наконец прибыли, Норберт Паулини не мог успокоиться, пока последняя книга не обрела своего места. Он впервые посмотрел на все книги, собранные вместе. Бóльшую часть он знал лишь как часть стопки. Некоторые до сих пор таились в ящиках и коробках. Теперь же каждая предстала перед ним как личность, каждая была готова к тому, что ее возьмут в руки, каждая могла выйти вперед и отойти назад, сменить место. Вместе с Норбертом Паулини книги начали новое существование.

Больше всего времени занимало установление цен, хотя это и давалось ему легко в силу опыта. Цены у него были выше, чем у Хильдегард Коссаковски. Сложность заключалась в другом. Многие книги носили следы его карандаша. Каждая задавала вопрос: «Можно мне остаться? Мне нужно уйти?» На самом деле он хотел оставить себе всё.

К тому же полки оказались прожорливыми, они прямо-таки проглатывали книги. С содроганием Норберт осознал, что он вовсе не обладает несметным количеством книг, о котором твердили госпожа Катэ и отец. Более того, никто не предлагал книги по его объявлению. Но однажды это случится, и ему ничего не останется, кроме как в одиночку встретиться лицом к лицу с тем, кто хочет избавиться от книг.

часть 1 / глава 10

В день открытия госпожа Катэ сделала особенно высокий пучок. Спустя час на кухне Паулини она всё-таки не выдержала и пошла проверить входную дверь на предмет работы звонка. Как только церковные колокола отбили полдень, пришли первые гости. Две юные леди вручили Норберту Паулини мраморный пирог с зажженной свечкой посередине.

– Нас послали из государственного книжного магазина, – сказала высокая, выглядевшая как надменный юноша времен Ренессанса.

– Желаем удачи! – добавила вторая, с широким девичьим лицом.

На ходу он задул мерцающую свечку и поставил кекс на стол рядом со старым кассовым аппаратом, который бодрствовал в прихожей, ведущей в комнаты с книгами. И что ему теперь делать с этими дамами?

– Желаете осмотреться? – Он объяснил им схему, по которой были расставлены книги.

– Не по алфавиту? – прервала первая и тут же прикрыла рот рукой, словно почувствовав себя бестактной.

– Книги расположены по высоте в соответствии с определенной эпохой, – совершив четверть оборота, кончик его правого указательного пальца пробежался по примыкающим друг к другу полкам старого стеллажа. – Это временной пласт. Каждый стеллаж хранит литературу той или иной страны.

Он прошелся пальцами сверху вниз по полкам с французами, при этом было слышно, как ногти касаются дерева.

– В таком случае современная литература должна находиться в самом низу, – подытожил юноша эпохи Ренессанса, прохаживающаяся так, будто подсчитывала полки – от скудно заполненных до совсем пустых.

– Время покажет.

– А немцы? – спросила та, что с девичьим лицом.

Норберт прошел между ними к прихожей и толкнул следующую дверь. Красота, симметрия и точные линии фасадов стеллажей, возвышающихся до самого потолка с лепниной и разделенные всего двумя окнами, заставили девушек медленно кружиться на месте.

– Это мореный дуб, – его голос нарушил их молчание. – Столярные плиты, мореный дуб, облицованный шпоном. – Откуда это надменное выражение лица?

– Неужто он вам еще ничего не предложил? – прервала тишину госпожа Катэ. Рукопожатием она поприветствовала девушек, представившихся по именам.

– Госпожа Катэ, – сказал Паулини. – «Пансион Катэ» в «Вилле Катэ», владелица, так сказать.

– Всё равно ведь ты всё унаследуешь, – возразила госпожа Катэ и «украла» юных дам, как она это назвала. – Знаете, он же всё на кон поставил. Всё.

Паулини проследовал за ними до прилавка. Каждому однажды придется решить, как жить дальше. Он решился на самую насыщенную и приятную жизнь, доступную для человека, – на жизнь читателя.

Разговоры на кухне стихли, снова раздался звонок в дверь.

– Бог ты мой, – сказал гость спустя какое-то время, пока они смотрели друг на друга.

Паулини потребовалась еще пара секунд, чтобы в длинноволосом парне в кожаной куртке узнать Грэбендорфа.

– Можно войти?

Паулини был рад, что не столкнулся с Грэбендорфом раньше. В течение последних двух с половиной часов он был именно тем, кем хотел быть. Он осознал это по пути от двери к прилавку, потому что, обернувшись, увидел сияющую улыбку Ильи Грэбендорфа.

В конце концов он повел гостя к книгам и наблюдал, как тот вытаскивает одну за другой.

– Ну и что это за мешанина? – Грэбендорф даже не обернулся на него.

– Они расположены в хронологическом порядке согласно дате рождения.

– По году издания?

– Год, месяц, день, но если они были рождены в один день, то, конечно, в алфавитном порядке. – Паулини так и стоял позади него.

– Книги небось можно брать только в ограниченном количестве? – съязвил Грэбендорф.

Паулини забрал у него стопку. Эти книги стали первыми, которые покинули его дом и увидели мир, даже если в данном случае мир – библиотека бывшего солдата Грэбендорфа.

Во второй половине дня он только и делал, что метался туда-сюда, вытаскивал по запросу книги со стеллажей, записывал названия, вбивал цены в кассовый аппарат и опускал ручку. В униформе водителя трамвая появился отец, вскоре запахло борщом. Толпа в магазине росла час за часом, лишь немногие посетители спешили на выход. Паулини казалось, будто они специально договорились встретиться у него.

– За букиниста! – прокричала госпожа Катэ. Она держала за горло две бутылки шампанского, с ней были гости пансиона.

Каждый раз, опуская ручку кассового аппарата, Паулини чувствовал, будто на долю секунды теряет контроль, как при чихании. Отец помешивал борщ, а Грэбендорф встал на скамеечку для ног и продекламировал нечто, что обозначил как пьесу.

Из-за нехватки стульев гости расселись с тарелками супа на недавно приобретенных кроватях, на ярком коврике для ванной виднелись следы уличной обуви. Нетронутой осталась лишь витрина с личной библиотекой Паулини, на ней висел замок. Под шутки, похлопывания по плечу, добрые пожелания и слова благодарности за час до полуночи закончился первый рабочий день букиниста Норберта Паулини.

Этот день оставил позади счастливого и изможденного Клауса Паулини, который целый вечер рассказывал о своей Доротее, часто срываясь на слезы, изрядно подвыпившую госпожу Катэ, которой все эти истории были абсолютно неинтересны, и подавленного Норберта. Мысль, что меньше чем через одиннадцать часов придется снова открываться только для того, чтобы видеть, как исчезает всё больше сокровищ, была невыносима. У него не было сил на слова благодарности юным дамам. Хотя он и не раз ответил на их слова прощания. Госпожа Катэ объявила, что за этот день ее подопечный разложил по карманам столько денег, сколько она не возьмет с него за аренду в ближайшие пять, да, наверное, даже шесть лет. Данный аспект работы очень удивил Норберта, но даже это его не успокоило. Он, читатель, всё еще был не уверен, насколько выбранное дело было правильным. Не стал ли он жертвой синдрома Кардильяка? Разве он не чувствовал, как и тот, этой чудовищности, значащей лишь, что нужно что-то продать, что расставанию с чем-то противилось не только всё его существо, но что шло вразрез с его инстинктом самосохранения? Не нужно быть человеком искусства или ювелиром, чтобы ощущать это чувство – желание убить покупателя.

часть 1 / глава 11

Осторожно, словно пациент, чувствующий себя достаточно здоровым и бодрым в кровати, однако при каждом шаге ожидающий ощутить острую боль от свежей раны, прошаркал Паулини на следующее утро к книгам.

Госпожа Катэ отправила его в ванную, чтобы он привел себя в порядок и снова стал похож на человека. «Как пиво, в которое плюнули», – так она прокомментировала его внешний вид.

Как-то так состоялась встреча госпожи Катэ и Хильдегард Коссаковски. Госпожа Катэ допрашивала владелицу магазина на входе, пока Норберт не услышал и не распознал в конце концов её голос и не спас бывшую руководительницу.

Хильдегард Коссаковски передала ему основательно перевязанный подарок и нечто, завернутое в газетную бумагу. И то и другое он взвесил на руке.

– Конфеты с коньячной начинкой! – уверенно сказал он. – А это?

– А это важнее, – ответила Хильдегард Коссаковски, прежде чем он успел распаковать сине-серый рабочий халат. – Носите с достоинством!

Паулини тут же надел его. Он был выглажен и накрахмален и жал в плечах. Хильдегард Коссаковски сняла платок, не развязав узел.

– Слышала, покупатели обглодали вас до костей. – Она открыла сумочку и ткнула в его грудь почтовыми конвертами. Все они были вскрыты и адресованы ей.

– У них можно раздобыть сокровища. Туго с деньгами – выезжайте за счет комиссионных, вы же знаете, как это делается. Ответьте как можно скорее, докажите, что вы достойны, даже если я была вынуждена отпустить вас, не доведя ваши знания до идеала.

Она опустилась на стул Паулини за кассой и стащила одну из принесенных конфет с коньяком.

– Невозможно где-либо вычитать, что собой представляет хороший антиквар. Не та это мудрость, что черным по белому запишешь да домой унесешь[3]3
  Отсылка к «Фаусту» Гёте.


[Закрыть].

Она сделала небольшой глоток кофе, заваренного госпожой Катэ, и тут же одну за другой положила в рот еще две конфеты.

– Слышала, – проговорила она медленно и глотнула – Слышала, вы позволили растерзать полное собрание сочинений. Как вы могли совершить такую глупую ошибку? Полное собрание на то и полное, как ни крути.

На словах «как ни крути» она вздрогнула от звонка. Она поднялась, и никакие просьбы не могли ее удержать. Он должен заботиться о своих покупателях, она о своих. Направляясь к выходу, она напомнила ему о сокровищах – за это он отвечает перед ней головой! В присутствии почтальона, уже стоя одной ногой на лестничной клетке, она впервые вновь взглянула Паулини в глаза; это был взгляд, который он позже, гораздо позже опишет мне как «умоляющий», и ни один вопрос не сможет натолкнуть его на более точное описание. Он бросился бы за ней, если бы его не задержал почтальон – он напрочь забыл о проверке почтового ящика на этой неделе. Кроме того, в отверстии торчал конверт без марки.

Паулини не мог поступить иначе, он просто обязан был зачитать вслух эти строки от начала до конца отцу и госпоже Катэ. «Многоуважаемый господин Паулини! Вы, вероятно, не вспомните меня, слишком уж много людей толпилось вчера вокруг Вас, Ваших книг, а также борща, который Ваш отец так превосходно приготовил. Благодаря наводке одной моей дрезденской подруги я прибыла вчера из Лейпцига. Я не питала особых надежд, направляясь сюда, к тому же из-за семинара не имела возможности посетить Вас раньше. Дабы не быть многословной и не тратить попусту Ваше драгоценное время – открыв магазин антикварной книги столь непревзойденного уровня, Вы не только обогатили мою жизнь и жизни других читателей, но и подарили Вашим благодарным покупателям совершенно иное самосознание, я бы даже сказала, иной способ существования. Простите мой наивный выбор слов. Однако, соединив вчера буквы на потрепанной суперобложке и получив имя „Эрнст Блох“, а затем и название „Принцип надежды“, ещё и три раза – том первый, второй и третий, а рядом, в темно-синем переплете, без суперобложки – „Субъект и объект“, я сперва подумала, что это ошибка, недоразумение и либо я нахожусь в библиотеке, либо я стану воровкой, протяни я к ним руки. Только когда я достала все четыре книги с полки и передала Вам, когда Вы назвали цену и я смогла удостовериться, что не обкрадываю Вас, – ох, мне потребовалось всё мое мужество, чтобы не расплакаться от счастья. Вы, многоуважаемый, дорогой господин Паулини, даже не можете представить, что для меня значит обладать этими книгами. И всё же такой человек, как Вы, почувствует это. По первому тому я делала выписку в университетской библиотеке, в сущности, конспектировала. Отныне же я буду читать эту книгу, эти книги, как цивилизованный человек второй половины двадцатого столетия, без спешки, без страха, что завтра их придется отдать кому-то другому. А при повторном прочтении спустя несколько дней, месяцев или лет я смогу следовать по следам карандаша, мною же оставленным.

Придя со своими накоплениями, я так и не осмелилась взять у Вас больше четырех книг. Иначе жадность взяла бы верх. Невозможно одарить человека щедрее, чем была одарена я. Хотя Ваш великий труд и не нуждается ни в одобрении, ни в признании, я всё-таки хотела бы выразить Вам благодарность, о которой я вчера совсем позабыла, пребывая в смятении и счастье.

С глубоким уважением, преданная Вам К. Штайн».

Паулини аккуратно сложил письмо, вложил в конверт и внимательно посмотрел на свою фамилию с предшествующим обращением «господин», выведенным почерком «К. Штайн».

– Я знаю, – взяла слово госпожа Катэ спустя некоторое время молчания, – что мы иной раз не соответствуем твоим ожиданиям. Но твой отец и я знаем, что ты – боец, нет, полководец! Ты одержал победу в битве! Ты сделал имя. Теперь ты должен собрать новые войска, чего бы это ни стоило. Твоя военная казна полна.

После этих слов – позже Клаус Паулини назовет это «пророчеством» – госпожа Катэ покинула приведенное в порядок поле битвы и спустилась в пансион. Оба Паулини благоговейно внимали стуку ее каблуков, пока звук не растворился внизу.