Текст книги "Праведные убийцы"

Автор книги: Инго Шульце

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

часть 1 / глава 19

Рождество и Новый год Паулини пережили с горем пополам. Он, одобрявший всё, что происходило в стране, не хотел больше слышать ничего, что ему снова и снова доверяла Виола.

По вечерам он клал Юлиана в коляску и отправлялся на прогулку. Виола должна была оставаться за него в магазине, нравилось ей это или нет.

Паулини шел к Эльбе. Он всегда шел вверх по течению. При хорошей видимости перед ним вставали виды каменных плато Саксонской Швейцарии, словно фата-моргана. Когда Юлиан не спал, его глаза, полные серьезности, следовали за всем, что над ним проносилось.

На обратном пути Паулини застал зимнюю вечернюю зарю, разгоравшуюся красновато-фиолетовым цветом среди рассеченных облаков – вид, вызывавший в его голове ассоциацию с «кровавым полем». Перед ним – «Голубое чудо», вокруг – пропитанный дымом воздух и крик одинокой чайки, и вдруг, всего на мгновение, Паулини потерял понимание того, кем является. У него не было ни языка, ни желаний, ни целей. Он отправился дальше, толкал коляску с ребенком, легкая тряска – и всё снова прошло. Раньше с ним такое случалось только при чтении.

Он видел куст бузины, тяжелые железные кольца для пароходов, по левую сторону – трактир «Шиллергартен», напротив – отель «Эльба», а наверху – Луизенхоф. Даже зимой и без снега цепи гор – «плавно горы ступают, словно звери, вдоль реки»[7]7
  Отрывок из стихотворения Хайнца Чеховски «На Эльбе».


[Закрыть] – не теряли очарования. Существует ли другой город, в котором склоны, берега и мосты прилегали бы к реке, будто пытались явить рай – одновременно безграничный, величественный и дышащий, а вдали – горы, пробуждающие новую тоску?

Всё было так, как повелось издавна, лишь утратило чары и обрело избавление. Как будто все они вместе очнулись и были теперь свободны идти туда, куда хотели.

Это осознание пришло к нему виной. Обязан ли он был содействовать, рисковать жизнью на демонстрации или ставить свое существование на кон? Ошиблись ли в газете, назвав его «достойным»? В конце концов, такая работа, как у него, в первую очередь способствовала изменениям!

Паулини улыбнулся. Отныне он тоже хотел идти во главе, как знаменосец, хотел содействовать, раз уж судьба его была в руках народа. Он тоже хотел принести жертву.

Но едва подумав о слове «жертва», он понял, что ему предстояло сделать. Его пронзило, словно ножом в сердце.

Вечерняя заря превратилась в пожар. Именно в этот момент ему вспомнилось, как госпожа Катэ вечно сравнивала закаты с работами Каспара Давида Фридриха. Уворачиваясь с коляской от прохожих, он поспешил домой. Он не хотел больше никаких размышлений. Силу имели лишь действия, действия без слов, оглашений, договоренностей. Как деяния святых, хотя у тех был как минимум Бог в качестве свидетеля. Он же был один.

Дома он передал Юлиана жене. Натянув рабочий халат, он отнес всё, что нашел в ящиках и коробках, наверх, в квартиру, и начал упаковывать книги. Виола оцепенела, когда увидела, как он двумя руками схватился за полки.

– Ты съезжаешь? – глухо спросила она.

Он покачал головой. Даже за ужином он ничего не объяснил, он хотел исполнить свой обет. Вместо этого он попросил Виолу впредь рассказывать ему обо всех новостях, собранных ею за день из газет, радио и телевизора. Она начала нерешительно, будто сомневаясь во всём, что произносила вслух.

После ужина он поцеловал Юлиана, сказал, что будет поздно, и потащил коробку за коробкой вниз, в магазин. Поставив «Эроику» под управлением Мазура, он начал указывать цены на собственные книги и заполнять ими антикварный фонд. Теперь их мог приобрести каждый и каждая. Рукавом он вытирал пот, слезы, сопли. К утру работа была завершена. Отныне его книги принадлежали всем.

часть 1 / глава 20

«Вот и отделились зерна от плевел!» – этими словами Паулини встречал всех прежних посетителей. Он обязался не бросать упреков и внимательно их слушать, и неважно, что они хотели рассказать.

Его удивляло, что никто не пользовался моментом. Некоторые приходили лишь сказать «привет». Они не отказывались от чая и часто пропадали, так и не бросив взгляда на книги.

Первого посетителя, который положил на стол книгу из его личной библиотеки для оплаты – это было издание «Америки» Кафки 1967 года в суперобложке, выпущенное издательством Rütten & Loening, совсем не пожелтевшее и без каких-либо пометок владельца, почему он и назначил цену в тридцать пять марок за этот чистый и крепкий экземпляр, – Паулини неожиданно известил, что считает своим долгом отдать эту книгу в качестве подарка постоянному клиенту. Покупатель сказал, что найти данный экземпляр – уже счастье. «Пока у нас еще есть деньги, – проговорил он, – я хотел бы заплатить. Вам ведь тоже ничего не достается даром».

Покупатель, бывший математик на пенсии, сообщил, что несколько лет назад нашел и приобрел у него издание рассказов и других двух романов Кафки. Теперь он вновь увидел его и вынужден был удержаться от повторной покупки, тем более что это снова был очень хорошо сохранившийся экземпляр, хотя и без суперобложки. Паулини попросил подождать пару минут и вернулся с двумя тонкими томиками – монографией о Кафке, составленной издателем обоих томов. Первое издание 1961 года было немного потрепанным, второе, 1966 года, в хорошем состоянии, учитывая возраст.

Паулини настаивал, чтобы подарить один из экземпляров. Покупатель снова отказался. Каждый сантиметр книжной полки был на счету, а мнение автора периода становления ГДР уже нерелевантно.

На другой день, незадолго до закрытия, появился мужчина, вызвавший у Паулини беспокойство. Он знал его, но откуда?

– Ну? – Гость на входе разгрыз конфету. – Как дела?

Паулини указал на расписку, висевшую на дверной раме.

– Так. Уж не хотите ли вы сказать…

Паулини достал перочинный нож из кармана брюк и осторожно сорвал расписку, вставив обратно канцелярскую кнопку. Посетитель сунул руки в карманы брюк под пиджаком.

– Что насчет моего заказа?

– Вы можете оглядеться. – Паулини положил сотню на переднюю часть письменного стола.

Мужчина вздохнул. «Вам еще предстоит многому научиться». Он взял расписку и засунул в карман брюк. Он растворился среди книжных полок. Паулини слышал, как тот бормотал. Он закряхтел, присаживаясь на корточки.

– Мы скоро закрываемся! – крикнул Паулини.

– Разве магазин не вам принадлежит?

Паулини взял у него первую стопку. Была уже половина седьмого, когда он назвал сумму, которую потребовал за тридцать три книги, тридцать две из которых были из его бывшей личной библиотеки. Тысяча пятьсот семьдесят марок.

– Сделка всей вашей жизни. – Мужчина достал портмоне и положил на стол западную сотню. Рядом, словно игральную карту, он бросил сотню, которую достал из кармана брюк. – Сдачи не надо.

– Минутку. – Паулини положил руки на обе стопки, будто желая благословить их. – Я сказал тысяча пятьсот семьдесят марок.

– Многоуважаемый, тут больше, чем тысяча пятьсот семьдесят восточных марок. Это тысяча восемьсот или две тысячи, я не слежу за курсом.

– Вы либо платите так, как я сказал. Либо книги остаются здесь.

– Не в ваших ли интересах продать их? – рассмеялся тот и снова разгрыз конфету. – Вы действительно хотите, чтобы я поехал в Берлин, поменял деньги по курсу один к десяти, один к одиннадцати, а затем, трясясь по вашему замечательному автобану, вернулся сюда? Вы серьезно?

Паулини кивнул, хотя осознавал, что поступал мелочно, может даже злонамеренно. Пусть его хоть четвертуют – но руки с книг он не уберет. Даже после того, как гость ушел, он оставался в этом положении, как бы служа себе опорой.

На следующее утро на входной двери висела самодельная табличка: «Магазин закрыт на неопределенный срок по причине инвентаризации».

часть 1 / глава 21

Паулини хотел учиться. В Западном Берлине он получил сто приветственных немецких марок, съел на Савиньиплатц колбасный салат с большим количеством уксуса и огурцов и выпил пива, так что в тепле близлежащего книжного почувствовал усталость. Продавщица курила и пахла парфюмом. Бóльшая часть имен авторов ему ни о чем не говорила.

Как человек, который любит книги, он считал, что цены завышены. Ни одна книга в твердом переплете не стоила меньше тридцати марок. В самых редких случаях под суперобложкой оказывался льняной переплет – и тот подделывали – из картона! Он налил воды из графина, ему предложили кофе и подали тарелку с печеньем.

Воодушевленный таким гостеприимством, он вошел в заднюю часть магазина. Внезапно он будто увидел одновременно всё, чего всегда желал: «Диалектика Просвещения»[8]8
  Сборник эссе Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно.


[Закрыть], «Вечер с золотой окантовкой»[9]9
  Роман Арно Шмидта.


[Закрыть], «Трактат» Витгенштейна, «Поросль сердца» Волльшлегера, всего Бенна, прекрасные издания Ханса Хенни Янна, многое из Ханны Арендт… Развернувшись, он покинул магазин, бросив короткое «спасибо».

Табличку на лавке «Современный магазин антикварной книги» он посчитал шуткой, парадоксом. Цены здесь были ниже, хотя книги продавались не старые. Некоторые были выпущены в 1988 году, им и двух лет не было. Целая стопка экземпляров продавалась с уценкой из-за «дефектов». Сняв переплет, он попытался отыскать вмятины или загнувшиеся уголки. Пролистал экземпляр. Обратился к продавщице. Та постучала по штампу.

– Вот же, всё написано.

– Да. Но…

– Это дефект, – проинформировала она и, улыбнувшись, отвернулась.

Чтобы увидеть настоящий букинистический магазин, ему нужно было лишь свернуть за угол. Корешки притворялись чужаками. Однако, подойдя поближе, он узнал старых знакомых. Он отметил некоторые цены, представился мужчине, изучавшему каталог за кассой, и поинтересовался у коллеги разницей между доходами и расходами за книгу. Задумался, знали ли об этом его клиенты. Букинист пожал плечами. Если бы ему не предложили кофе, Паулини счел бы себя назойливым. Тем не менее спустя полчаса он покинул магазин, снабженный двумя полными пакетами каталогов западноберлинского коллеги.

На станции «Зоологический сад» он обменял четыре зеленые двадцатки по курсу один к восьми на восточные марки.

На обратном пути он размышлял, в чем же была его ошибка, неувязка, которую он не понимал. Должен ли он повысить цены? Ни по прибытии на вокзал Нойштадт в Дрездене, ни во время поездки по линии шесть до Шиллерплатц, ни даже дома, лежа в кровати, он так и не отыскал ошибку. И только на следующее утро он решил раз и навсегда убрать приписку «книжный магазин» из названия фирмы. Он не был продавцом в книжном магазине, он был букинистом. Он отвечал за то, что останется, что существовало раньше времени. И он осознал: больше, чем когда-либо, требовалась концентрация, ограничение, надежный ориентир. Впредь он будет держать магазин закрытым, чтобы защитить книги, и сконцентрируется на закупках. Он хотел в конце концов снова читать столько, сколько душе угодно, по крайней мере до тех пор, пока не узнает, что это за мир там, за дверью.

часть 1 / глава 22

Весной Паулини повысил цены в два раза. Однако с момента постановления, что с июля оплаты должны производиться исключительно в немецких марках по курсу один к одному для зарплат и пенсий, ему показалось, что это чересчур. Виоле пришла идея не менять повторно цены, а поставить рядом более высокий ценник, зачеркнуть его и выдать старые цены за новые. «Для книг так будет лучше», – объяснила она, когда он назвал ее предложение нечестным.

С апреля Виола вновь осмелилась выходить на улицу, правда только с коляской. Так и с покупками стало проще. Она искала новую работу, но ничего не находила.

Вскоре звонок их квартиры под крышей звенел по несколько раз в день. Виола стригла клиенток на кухне, и благодаря ценам молва об этом расходилась по округе.

Паулини, уходивший в это время гулять с Юлианом, всё удивлялся, какие суммы оставляли женщины на кухонном столе. Чтобы заработать деньги, которые Виола получала за пару часов, ему потребовалось бы продать за день полное собрание Генриха Манна, Анны Зегерс и Арнольда Цвейга, может, еще и Курта Тухольского.

– Ну, господин букинист, – сказал мужчина, ожидавший его рядом с коляской у светофора на Шиллерплатц. – Вы променяли свою тележку? Никому больше не нужны книги?

– Ну да, ну да! – воскликнул Паулини, обрадованный, что к нему обратились подобным образом.

Юлиан проснулся и закричал. Как же Паулини хотелось объяснить этому человеку, почему он теперь лишь изредка запрягал велосипед в прицеп. С рассеянной улыбкой Паулини разрывался между порывом склониться над плачущим ребенком и желанием объясниться. Однако мужчина неожиданно махнул рукой, будто для него, букиниста, всё это уже было делом пропащим, и поспешно удалился.

Когда Юлиан успокоился и Норберт дошел до любимого участка между Толькевитцем и Лаубегастом, где взгляд блуждал по окрестностям Эльбы и вершинам Вахвитца, его настигла злость из-за невежливости незнакомца, из-за того, как тот махнул рукой. Нет, этот жест не был пустяком. Он должен был с этим что-то сделать, иначе это может привести к недоразумениям, бессмысленным, но имеющим большие последствия недоразумениям. Незнакомец обошелся с ним пренебрежительно, даже с неким презрением, он обидел его. Это была проверка, и из-за его нерешительности – ну что за глупость! – он ее провалил! При этом он был в состоянии выдержать подобные проверки без особых усилий! Злость, гнев, растерянность, паника – как назвать то, что в нем нарастало? И как ему себя от этого обезопасить, если оно не прекращалось? Если оно говорило только громче? Как ему вырваться оттуда?

«То значит: молча править, зная – всё падет, – услышал он свой шепот, – но крепко меч держать перед концом веков». Как хорошо знать наизусть эти строки. «К Богам ты больше не взывай, о лоне матери не думай, молчи, страдай, но соберись и к наивысшему стремись!» Паулини глубоко вдохнул и расправил плечи. Так, словно сообщая что-то спутнику, он закончил излечение строфой: «Одно лишь слово – блеск, полет, и пламя, и огня метание, след от звезды – и снова тьма, необозрима пустота вокруг мира и меня»[10]10
  Цитаты из стихотворений Готфрида Бенна «Но крепко меч держать», «Человек», «Слово».


[Закрыть].

часть 1 / глава 23

В конце июня, когда у восточных банков начали появляться инкассаторские машины, Виола записалась в автошколу. На кухонном столе лежали вырезки газетных объявлений. Автошкол вдруг открылось до смешного много. И каждая старалась переманить клиентов. Паулини не одобрял ее решения. Зачем ей вообще машина?

– Еще увидишь. – Виола поцеловала мужа в щеку и под жалобный плач Юлиана отправилась на первое занятие по теории.

– Нет! – воскликнул Паулини, когда она вернулась поздним вечером и предложила ему четырехдневную поездку в Севилью. – Я хочу, должен и обязан работать!

– Тогда пропадет твой тикет.

– Тикет? – чуть ли не закричал он. – Говори нормально! И что значит пропадет?

– Всё уже оплачено. Когда есть такое предложение, действовать нужно быстро. И я решилась!

Открытая граница была как бесконечный курортный сезон – приходилось оправдываться за каждый день, проведенный дома. Теперь он должен был каждый раз придумывать вескую причину, когда хотел почитать в тишине?

Заплатив небольшой штраф, Виоле удалось сдать билеты – ажиотаж был просто ошеломляющий.

В понедельник, девятого июля 1990 года, за день до того, как «Магазин антикварной книги Доротеи Паулини, владелец – Норберт Паулини» открылся во второй раз, Паулини, следуя внезапному порыву, придвинул второй стол под прямым углом к опустевшему кассовому столу. Сверху он воздвиг самые солидные полные издания и собрания сочинений, которые приобрел за последние месяцы. Издание со стихотворениями Брехта, двенадцать томов Гёте, издания Киша и Фейхтвангера, а также наиболее хорошо сохранившееся из трех имевшихся у него экземпляров издание Пруста. Поддавшись искушению, он расставил собрание Мелвилла рядом с драгоценным трио Бодлера, Верлена и Рембо, дополнив композицию двумя собраниями Роберта Вальзера в картонных коробах. Два ярко-красных издания «Эстетики сопротивления»[11]11
  Роман Петера Вайсса.


[Закрыть], одно из которых было нетронутым, а второе, напротив, со следами карандаша, будто оставшимися после подготовки актера к декламации, он разместил в конце стола, как сигнальные огни. К книгам с пометками добавилось первое издание «Шкуры» Малапарте, а рядом ее издание, вышедшее в ГДР. Из виду нельзя было упускать и серые томики Джойса, и все вышедшие впервые после 1945 года книги, проиллюстрированные Йозефом Хегенбартом. А где Хегенбарт, там и Анатолий Каплан. Людей надо было удивлять. За «Смертью в Ревеле» Бергенгрюна и его новеллой «Звездные талеры» шли все тома Гессе в зеленых льняных переплетах, каждый в суперобложке, и собрания сочинений Томаса Манна, также в льняных переплетах, которые достались ему несколько недель назад. Комментированное собрание Дёблина тоже было на месте, хотя и стояло кривовато. С тяжелым сердцем Паулини убрал целую серию «Фундус» обратно на полку, стол с подарками нельзя было перегружать.

Однако на ум ему приходило всё больше сокровищ, и всё хотелось внести в каталог. Нет, еще больше ему хотелось заказать такой натюрморт у толкового художника, а подле – себя как учредителя.

Накануне открытия он пригласил Элизабет и Марион – у них было преимущественное право покупки. Он хотел протестировать выкладку.

Обе были поражены ассортиментом. Даже они не знали всего. Они листали стихотворения Брехта, среди книг издательства Volk und Welt из «Белой серии» они нашли издания Пастернака и Паунда, которые прежде никогда не держали в руках, еще там были Тарковский и Элиот, Бенн и Энценсбергер.

– Для вас всего за половину стоимости. Всего десять марок.

– Ты знаешь о школьных учебниках? – начала Элизабет. – Это бесконечный товарооборот, как говорит доктор Райтер.

– Бесконечный товарооборот?

– Если не подключишься, они все перейдут к нам. Серьезно, все! Доктор Райтер хочет арендовать спортзал и нанять людей, всего на две недели или около того.

– Около того! – воскликнул Паулини. – Как вы вообще пришли к такой идее?

– Ты должен подать заявление в департамент школьного образования, руководителю районного отдела народного образования или что-то типа того. Иначе ничего с этого не получишь.

– Я никогда не продавал школьные учебники. Может, сразу открыть магазин канцтоваров?

– На учебниках ты сколотишь состояние. – Марион многозначительно кивнула, как кукольный доктор. – Это дает большое преимущество. У нас вот запрет на отпуска.

– Я отменил сделку с государственным книжным магазином. Они уже забрали остатки. Я – букинист, свободный, как птица, как и полагается.

Паулини не хотел портить себе настроение – кажется, никто из них и не планировал приобретать книгу – этими странными разговорами и поведением. Открываться во время летних каникул было ошибкой.

Даже когда никто ничего не покупал, его радовало качество изданий, которые ему вручали.

Особенно внушительным был молодой, красивый, стройный, высокий мужчина, который за пять ящиков с почти полным собранием сочинений Ромена Роллана, Людвига Ренна, Максима Горького и Ильи Эренбурга хотел всего пятьдесят марок.

– Мне даже как-то неловко принимать всё это.

– Тогда вообще даром! – Молодой человек то и дело отбрасывал со лба прямые густые волосы. – Главное, что книги окажутся в хороших руках.

– Это я вам гарантирую.

Он бы с удовольствием узнал об этом человеке побольше. Но он лишь улыбнулся, достал портмоне из заднего кармана брюк и протянул ему купюру в двадцать марок.

Молодой человек сложил двадцатку дважды и положил в нагрудный карман. Даже его зубы блестели белоснежным цветом.

– У вас всё в двух экземплярах? – спросил Паулини, пожимая протянутую руку.

– Наследство от кузена дедушки, неисправимый коммунист. Он всегда хотел, чтобы я читал…

Он смахнул прядь волос со лба и направился к выходу, сопровождаемый Паулини, который попытался еще раз пожать ему руку на прощание, когда тот достиг лестничной площадки, но гость так и не взглянул на него.

часть 1 / глава 24

Спустя несколько недель после объединения Паулини нанес визит в сберегательный банк и попросил позвать своего старого знакомого, господина Адамека, руководителя филиала. Вскоре он стоял в его кабинете, где уже получал кредит на переделку мансарды. Голова господина Адамека с рубцеватыми щеками и моряцкой бородкой привычно возвышалась над белым воротником с красным галстуком и темно-серыми плечами.

– Да вы в праздничном наряде. Идете на концерт? – спросил Паулини, надевший вязаную кофту поверх рабочего халата из-за прохладной погоды.

Господин Адамек оглядел себя и поправил галстук.

– Вы сначала на других посмотрите! Ха! Как канарейки. Без костюма вы тут дворник. – Он предложил гостю стул. – Я как раз хотел вам звонить…

– Телепатия! – обрадованно воскликнул Паулини.

Господин Адамек стал воплощением нового духа – духа приветливости и услужливости, торжественно вступающего на территорию страны.

– Лицом к клиенту, – пошутил Паулини, подвигаясь еще ближе. – Мне не хватает площади, мне нужно больше места, – начал он без приглашения. – Сколько возможностей я упускаю! Я уже не знаю, куда это всё девать. Думаю, я созрел для нового кредита.

Господин Адамек уставился на пустое пространство между бюваром и правым локтем Паулини.

– Сейчас нужно инвестировать! Я пришел к вам, потому что вы помогли мне в прошлый раз. Я этого никогда не забуду!

Господин Адамек посмотрел на него.

– И что вы купите? – Снова отвел взгляд.

– То, что люди сейчас вытаскивают на продажу. Я строго выбираю, только качество, выбираю даже строже, чем раньше.

– И это… – господин Адамек вдруг сделал движение, будто ловит и глотает воздух. Он подавился?

– Только лучшее из того, что имеется, – Паулини попытался ему помочь.

– Продукция ГДР? – спросил господин Адамек, быстро откашлявшись.

– У меня есть первое издание «Бытия и времени»[12]12
  Трактат Мартина Хайдеггера.


[Закрыть], распродажа имущества, всё вместе выйдет за пятьдесят немецких марок. Оно одно стоит тысячу, может, даже две, нужно посмотреть. Или Ницше, второе издание «Веселой науки», можно сказать, первое издание…

– И кредит вам нужен… на книги?

– И на аренду. Я что-нибудь еще арендую, барак или что-то типа того, складская площадь. Может, будет пристройкой.

Господин Адамек сжал губы, вытянул их трубочкой и снова вздохнул.

– Вы не вносили платежи уже восемь месяцев. Ни по предпринимательским, ни по личным счетам. Вы же знаете, что при сумме свыше четырех тысяч всё сокращается вдвое…

– И долги сократятся вдвое! – перебил Паулини.

– И насчет вашей жены… – Господин Адамек замолчал, сложил руки, как для молитвы, и подался вперед.

Паулини смотрел на него выжидающе.

– Не поймите меня неправильно, господин Паулини, я вас прошу. То, что вы делаете со своими доходами, меня не касается, мы не налоговая инспекция, но…

– У меня нет доходов, – отвел подозрение Паулини, – ну или почти нет.

– Вот что я вам скажу: не покупайте больше ничего, вообще ничего! Даже «Голубой Маврикий»[13]13
  Одна из первых марок, ценнейший филателистический раритет.


[Закрыть] за десять марок. Понимаете? Никаких «Голубых Маврикиев»! Их и без того много. И продавайте всё подчистую. Снижайте цены, идите в наступление, выставляйте товар на улицу – как угодно! Сражайтесь, Паулини, сражайтесь! И время от времени поглядывайте на выписки, на свой счет! – Господин Адамек откинулся на спинку кресла. – Больше, к сожалению, для вас я ничего не могу сделать.

Паулини ушел в оцепенении. В голове звенели слова директора филиала сберегательного банка, как колокол, внутри черепа всё гудело. Так звучит начало новой эры.

На Брукнерштрассе, недалеко от «Виллы Катэ», он остановился. Что произошло? Завтра он снова встанет рано, как и каждый день, в девять зайдет в магазин, с десяти будет ждать клиентов и почту?

Фактически ничего не случилось. Ему нужно было пересмотреть планы, пойти на уступки, по сути дела – меньше работать. С этого момента он мог с чистой совестью сказать: я ничего больше не покупаю! Им нужно было оставаться дома и экономно жить. Что плохого? От распродажи имущества он не откажется, даже если ему это посоветовал бы пастор Джон. А впрочем? Совет господина Адамека был полезным. Господин Адамек освободил его от всяких спекуляций, вернув к сути. Господин Адамек действительно угадал его мысли, его самые потаенные мысли, которые были скрыты даже от него самого.