Текст книги "Праведные убийцы"

Автор книги: Инго Шульце

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

часть 1 / глава 30

В первой половине дня раздавались многочисленные звонки в дверь госпожи Катэ, затем в дверь магазина. Почтальон хотел передать госпоже Катэ заказное письмо. Поскольку он знал о доверительных отношениях между ними, письмо было вручено Паулини. Письмо из суда – на ее двери уже висело извещение.

Не прошло и часа, как госпожа Катэ стояла перед ним, вскрывая конверт острыми ногтями. Она читала, ее лицо искажалось, рукой резко прикрыла рот, колени подогнулись – Паулини мгновенно подставил ей свой стул. Подумав, что ее сейчас вырвет, он рванул в подсобку и, отбросив в сторону затвердевшую тряпку, поставил перед госпожой Катэ ведро.

Она опустилась на стул, сжимая в руке письмо; устало махнув им, дала знак – ему можно было наконец прочитать!

Спустя какое-то время она задела ногой ведро. Оно отлетело, описав полукруг направо, затем четверть круга налево и замерло.

– Дочитал?

Паулини перевернул письмо.

– Скажи же что-нибудь!

– Не понимаю, – тихо ответил он. – Дом ведь тебе принадлежит? И я твой наследник.

– Я тоже так думала!

– Написать можно что угодно.

– Либо поминай как звали, либо бесконечные распри.

Госпожа Катэ просидела на стуле Паулини весь оставшийся вечер. Он исполнял обязанности консьержа: в зависимости от типа звонка спускался, поднимался и, дождавшись указаний, сбегал вниз. Между делом запускал клиентов. Они осматривали даму с высоким пучком и широким задом, сидевшую посреди комнаты на изысканном стуле, словно на троне, как объект современного искусства. Бутылка «Нордхойзер Доппелькорн» стояла рядом с передней левой ножкой стула, рядом с правой – сумочка, стакан, который она придерживала руками, неподвижно стоял на коленях. Этим вечером продажи у Паулини шли очень хорошо.

– Я приношу тебе удачу, – язык у госпожи Катэ заплетался.

Она повторила свои слова, как только раздался еще звонок.

Между госпожой Катэ и Паулини постепенно завязался разговор, оба говорили открыто и свободно, слова перетекали в признания и исповеди. Раз за разом Паулини получал влажные поцелуи в щеку. И вот, наконец, он смог излить душу. Она смогла наконец выложить потаенное. Он был ослеплен этой женщиной, околдован! Никто больше не осмеливался ему сказать, что думал о Виоле.

Нельзя лишать себя будущего, горячился Паулини, нужно бороться. Да, всегда, вяло отвечала госпожа Катэ. Они долго обсуждали предложение, чтобы он, Паулини, перенял управление «Пансионом Катэ». Сегодняшний день лишь подтверждал его способность справляться с двумя видами деятельности. Или даже лучше! «Объявим магазин твоей библиотекой без права продажи, а хлеб насущный будешь зарабатывать пансионом!»

И даже если это не поможет – еще не конец. Быть может, экспроприация дома поможет облегчить решение других проблем, существенно облегчит, решительно отметил Паулини. Но платить дальше по кредиту – ни в коем случае, ни в коем случае. Он не выставит себя посмешищем, дураком, шутом гороховым. Госпожа Катэ согласилась и оставила на его губах влажный поцелуй.

В половине пятого Паулини почистил зубы, прополоскал горло, смыл следы от помады госпожи Катэ и пошел в ясли. Когда Паулини вернулись, Юлиан вскрикнул от радости при виде госпожи Катэ. Ее руки повисли, голова склонилась набок, в левом уголке рта засохла тонкая струйка слюны. Юлиан игрался с руками и кистями куклы в натуральную величину, всхлипнул, задев ее ногти, а затем переключился на ведро, с упорством катая его туда-сюда, пока Паулини наконец не осознал, что и Хелене Катэ его покинула.

часть 1 / глава 31

Год спустя был завершен бракоразводный процесс по обоюдному согласию и Паулини оказался на грани банкротства как один из учредителей простого товарищества. Господин Адамек, руководитель филиала сберегательного банка, критиковал Паулини, поскольку тот продолжал упорствовать.

Паулини энергично спорил. У него не было претензий, он уже давно не ходил на концерты, не посещал оперу, даже в кино не был, не говоря о ресторанах! Он отказывал себе во всём, даже отказался от посещения «Тосканы» полтора года назад. Он требовал лишь самую малость, необходимую для простого существования. За это он вносит вклад в общество, клятвенно уверял принц Фогельфрай. Его магазин открыт для каждого интересующегося литературой, да вообще для любого духовно развитого человека. У него имелась эссенция литературы последних пяти столетий, как минимум немецкой, а также собрано самое главное на некоторых других языках; внимания также достоин отдел с науками древности, историей и философией, отдел с историей искусств не был закончен из-за вердикта директора сберегательного банка. Он может дать информацию по любой из своих книг, он знает, кому какую книгу дать, посетители могут обращаться к нему без каких-либо ограничений.

Господин Адамек махнул рукой. Паулини вздрогнул. Он знал этот жест.

– О библиотеках слышали? – спросил директор филиала сберегательного банка.

Паулини глубоко вдохнул.

– Существуют книги, – объяснял он, – в которых человек нуждается лично, которые носит с собой и не расстается с ними. В библиотечных ничего не выделишь, не оставишь пометки на полях. Кроме того, библиотеки тоже у меня закупаются.

– Закупались, – поправил господин Адамек, снова скрестив руки. – Если бы здесь сидел не я – а я всё время спрашиваю себя, как долго еще буду здесь находиться, – вы даже до кабинета не добрались бы. В этом здании ваши книги никого не интересуют, вас просто не поняли бы!

– Это нелогично, – настаивал Паулини. – Музеи получают миллионы за миллионами, везде всё реставрируется, ремонтируется, восстанавливается, культура нашей родины испытывает стремительный подъем, переживает новый расцвет. А книги? Неужели их там быть не должно? В стране поэтов и мыслителей? Не может быть, чтобы вы говорили серьезно, уважаемый господин Адамек, ни ваше желание, ни ваше…

– Желание? – вскипел господин Адамек. – Мое желание?!

Он развел руками, что не очень подходило к тому, что он говорил.

– Неужели вы думаете, что мои желания хоть кого-нибудь интересуют?

В знак уважения к эмоциональному всплеску господина Адамека Паулини помедлил с ответом. Он откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу.

– Значит, вы считаете, – резюмировал Паулини, – что теперь, когда наконец-то воцарились демократия и свобода, я должен закрыть магазин? А книги, да, что мы будем делать с книгами? Потопим в Эльбе? Или обратно на свалку, в Плоттендорф? Ну а я ищу себе однокомнатную конуру в Дрезден-Йоханнштадт и послушно жду перед телевизором, пока мне не напишут с биржи труда? И конечно же, отважно выплачиваю кредит следующие десять лет, не забывая об алиментах.

Паулини усмехнулся.

– Вы это хотите мне предложить, со всей серьезностью?

– Да, – сказал господин Адамек с таким облегчением, что всё его тело расслабилось. – Похоже, так и есть.

часть 1 / глава 32

Паулини не был готов исчезнуть в безвестности.

Не прошло и трех недель, как руководитель филиала Netto возле Шиллерплатц встретил сорокалетнего интеллигентного и мотивированного мужчину, который был готов принять все условия, чтобы как можно скорее – то есть после прохождения обучения и открытия филиала – занять место за кассой. Паулини дал письменное согласие, что в любое время его могут задействовать на приеме бутылок и сортировке товаров по полкам.

Ко дню открытия были размещены специальные предложения в различных приложениях к газетам; помимо будущей постоянной клиентской базы ожидался наплыв покупателей из окрестностей.

На секунду в нем пробудилось нечто похожее на гордость, бравшее начало в праздничной атмосфере открытия. Он разделял это чувство вместе с коллегами по кассе – большинство из которых он знал еще по сети Konsum, – с продавщицами специализированного профиля за мясным и сырным прилавками, а также руководством филиала – всеми, кто был ошибочно переведен высокопоставленным господином из Максхютте-Хайдхоф. Паулини старался побороть в себе это убогое чувство. Мир должен был увидеть, как обошелся с букинистом!

Паулини провел первый рабочий день без каких-либо нареканий. Иногда покупатели забывали взвешивать фрукты или овощи. Такие накладки он использовал для марш-бросков до «зеленого уголка» – он уже выучил все цифровые обозначения от одного (бананы) до пятидесяти (фенхель). Его злили многократные напоминания со стороны руководства, что нужно бы еще и улыбаться. По сути, от каждой покупательницы и каждого покупателя, лично обращаясь к которым со словами «добрый день», он ожидал соболезнований. Но ни в первый день, ни в последующий никто так и не узнал букиниста за кассой. Порой некоторые покупательницы и покупатели казались ему знакомыми, но поток людей, врывающийся через вход и вытекающий дельтой семи касс, был ему совершенно не знаком. К тому же у него болело левое плечо.

Сидя на крутящемся стуле, пробивая левой рукой товары под сканером, а правой рукой вбивая номера несканирующихся товаров в кассу, он оставался далеко позади коллег-женщин. Установленной нормой было тридцать продуктов в минуту. Он, чьей жизненной константой – помимо книг – были утренние отжимания, смотрел на хрупкие плечи коллег, которые с легкостью справлялись с тем, что ему даже через боль не давалось.

Порой он чувствовал себя так, будто ходит на работу в чужом городе: супермаркет был построен на парковке, которую он до этого пересекал, чтобы доехать до центра на трамвае. Ранним вечером по непривычно гладкому бетонному покрытию между стеллажей часто катались на роликах школьники. Когда руководитель филиала подкарауливал их – обычно он ловил одного, в лучшем случае двух, остальные же, визжа, сбегали, – Паулини сковывал паралич.

В конце второй недели ему показалось, что он узнал посетительницу с сумочкой на локте, только теперь без мужчины.

– Решили снова меня навестить?

Однако дама слишком углубилась в чек и, не услышав его, изучала цифры.

Некоторым посетительницам он радовался, особенно нравились ему те, что отвечали на приветствие, а после, словно после запятой, добавляли «господин Паулини» – так было написано белыми буквами на черном фоне бейджа. Он был готов стиснуть зубы и держаться, пока его тело не привыкнет к работе. Хуже жгучей боли в плече была лишь возрастающая изо дня в день невыносимая усталость, затруднявшая процесс чтения. Он надеялся, что сможет полностью посвящать себя чтению в конце рабочего дня, хотя бы два или три часа. Но как? Чек за чеком жертвовал он энтузиазмом и жизненной силой, чтобы по вечерам возвращаться домой как убитый. В первые дни он еще брал в руки книгу и убеждал себя, что завтра, да, завтра всё будет иначе. Его глаза цеплялись за строки, но он не выдерживал дольше нескольких минут, срываясь, словно альпинист, чьи пальцы рук и ног безнадежно пытались отыскать выступ на гладкой стене. Будто то, что он читал, не имело к нему больше никакого отношения, во всяком случае, к той жизни, в которой он был заперт. Когда он заходил в свой магазин, его обступали стены с книгами, которые, казалось, за время его отсутствия иссохли, умерли, словно ископаемые организмы. Последней надежды его лишил Юлиан, ради него он должен был жертвовать днями, когда домой его отпускали уже в пять часов, или же свободными субботами, да и вообще выходными. В трактире «Шиллергартен» оба ели сардельки – он нарезал их для мальчика и снимал с них шкурку – и пили лимонад. На детской площадке Паулини умирал от скуки. Когда к нему обращались – отвечал односложно, необходимость слушать лишала его последних сил. Он постоянно зевал.

На четвертой неделе он уже не мог выносить существование кассира, поэтому занялся выкладкой. Он надеялся, что это станет своего рода компенсационной физической нагрузкой. Но и эта работа – перевозка палет на гидравлической тележке – не могла облегчить его страданий. Смена деятельности не помогла ослабить боль в левом плече. По ночам он не знал, как лучше лечь. Ожидание звонка будильника лишь довершало ночные мучения, крадя последние минуты сна. Об отжиманиях и речи быть не могло. В приемном пункте бутылок работали студенты – сплоченная команда, распределявшая обязанности, лучше не лезть. К тому же липкие руки – это последнее, что он мог вынести.

– Норберт?

Он знал этот голос.

Он уложил оставшиеся упаковки риса басмати Uncle Ben’s, поднялся с корточек и обернулся.

– Ну, слава богу! – сказал Клаус Паулини, сделав к нему шаг.

– Что-то произошло?

– Ты не подходишь к телефону, не отвечаешь на письма, что случилось?

– Мне нужно немного подзаработать. – Паулини выпрямился, скрестив руки.

– Работа – это боль. – Клаус Паулини подошел, как бы желая обнять сына, но лишь взял его за плечи и ненадолго задержался в таком положении.

часть 1 / глава 33

Деньги, одолженные отцом, позволили Паулини уволиться по соглашению сторон после семи недель упорной борьбы. Впервые Паулини роптал на течение времени. Хелене Катэ не оставила завещания. Среди несметного количества платежных квитанций, которые она хранила с 1938 года, не нашлось ни одного документа, подтверждавшего или указывавшего на то, что Хелене Катэ действительно была владелицей «Виллы Катэ». Ему хватило сбережений на адвоката. Мысль о покупке дома была просто смешной.

Элизабет и Марион, которых не оставляло стабильно ухудшавшееся состояние их кумира, периодически настаивали, чтобы Паулини устроился в другой букинистический или книжный магазин. При этом они сами постепенно теряли веру в свои предложения, но испытали облегчение, когда он прокричал «Нет, нет!» и покачал указательным пальцем: «У меня другое представление о моей профессии! Я из другого времени и в другое время надеюсь уйти».

Когда срок по первому иску о выселении истек, а судебный пристав, деликатный мужчина, живший по соседству, передал ему второй и Паулини ждал только одного – как окажется на улице со всеми своими книгами, Элизабет положила перед ним объявление о вакансии.

– Как для тебя делали.

В недавно открывшийся пансион «Прэллерштрассе» требовался ночной портье. Паулини сел на велосипед и, к счастью, застал владелицу.

– Ах! – воскликнула она. – Господин букинист!

После этого приветствия всё пошло гораздо проще. Они поговорили о почившей госпоже Катэ, о магазине и новых временах. С серьезным выражением лица Паулини согласился на все условия и поблагодарил за предложение ходить на завтраки. Три марки за завтрак он расценил как символическую плату.

И именно Элизабет подыскала в Дрезден-Нидерпойритц пустующий сарай, крыша в безупречном состоянии. На первое время его могли предоставить Паулини за пятьдесят немецких марок в месяц. Ему даже не нужно было беспокоиться о транспортировке книг, стеллажей и кассового аппарата, он лишь следил за упаковкой и распаковкой коробок. Неподалеку нашлась двухкомнатная квартира на нижнем этаже старого фахверкового дома. Потолки были низкими, а окна маленькими, зато печи хорошо топились, имелся качественный ремонт, новый туалет и душевая кабина. Комнату поменьше он оборудовал для Юлиана. Элизабет пообещала привести в порядок сад. На самом деле их было два – маленький выходил на загородное шоссе Пилльнитц, а большой заросший участок тянулся вверх по склону позади дома. Ему вспомнилась садоводческая книга, которую он приобрел чуть ли не за так в сборнике первых изданий Рудольфа Борхардта. Но Борхардта быстро разобрали, он успел прочитать лишь несколько первых страниц.

Чтобы попасть к книгам, Паулини нужно было лишь пройти вниз по улице, а затем перейти на другую сторону и продолжить путь вниз. По левую сторону он миновал небольшую закрытую гостиницу, по правую – какой-то склад. Пройдя большой кустарник, он был на месте. На южном торце сарая, выходившем к реке, были установлены солнечные часы. А позади раскинулся луг, который называли «плантацией». Тропинка вела по траве к лесополосе из деревьев и кустарников. Еще пара шагов – и перед ним текла Эльба, будто кто-то положил ее к его ногам. Вверх по течению, на другой стороне, вдоль берега вырисовывались дома района Лаубегастер, выстроившиеся в ряд, словно ради него. Вниз по течению тропа вела к парому, позади которого, как дорожный знак, возвышалась телебашня.

Паулини казалось, что это сила его мечтаний повлияла на поворот судьбы. Пусть новая действительность оказалась не совсем такой, какой он ожидал, но она соответствовала всем его желаниям. Вскоре он до беспамятства оказался влюблен в новое пристанище, из кухонного окна можно было даже бросить взгляд на реку. Как только листва опадет, перед ним откроется вид. Ему нравилась близость к земле в его новой жизни. Один шаг – и он снаружи. Не хватало только сетки на окно, чтобы целыми днями слушать щебет и жужжание.

Виола спрашивала, не казалась ли ему работа с восьми вечера до восьми утра каторжной. Не работала ли она сама с восьми утра до восьми вечера, пусть и на себя? Зато он был свободен. Никто не мешал ему читать.

Он любил ожидание парома, наслаждался переправами. Присутствие всех этих элементов – курящего трубку паромщика и тарахтящего мотора (своего рода огонь) – превращало его путь на работу в мифическую сцену. Он выстоял все испытания. Он остался верен книгам. Остался верен себе. Кто еще, кроме него, мог бы таким похвастаться?

часть 1 / глава 34

Был ли Паулини способен любить? Я не могу ответить. Спросите лучше у Ханы Семеровой.

Хана была заметно моложе, блондинка и по типажу схожа с Виолой. Прибыла из Словакии. Без малого три месяца убиралась в пансионе «Прэллерштрассе». Никто никогда не относился к ее работе с бóльшим уважением, чем Паулини. Никто никогда не был с ней столь внимателен, вежлив, обходителен и не заступался за нее так, как он. Он даже вопреки ее желанию добился для нее такого же завтрака, как и для себя, а также настоял на том, чтобы взять на себя оплату в три марки.

После обеда, закончив работу, Хана Семерова отправлялась в Нидерпойритц на трамвае или велосипеде и готовила для него «завтрак», как она это называла. Вечером они вместе возвращались в пансион. В ее комнате под крышей он рассказывал о книге, которую взял на эту ночь, почему он ее выбрал и какие пробелы в его знаниях она заполняла. Сидя за стойкой, он согревал себя мыслью, что охраняет сон Ханы. По утрам он энергично прикладывал палец ко рту, когда в районе пяти его громко приветствовала кухарка. Виола, от которой он скрывал свое счастье, видела в его трудовом энтузиазме лишь попытку побега от отцовских обязанностей.

Год, последовавший за переездом, должно быть, стал одним из самых счастливых в его жизни. Закончился он исчезновением Ханы, которая так и не вернулась после многонедельного пребывания в Словакии. Паулини отправился в Кошице, только чтобы выяснить, что ни ее адреса, ни вообще всего, о чем она ему рассказывала, не существовало в этом мире, по крайней мере в Кошице.

Впервые за долгое время он попросил отпуск. Он искал работу ночным портье в другом месте, но так и не нашел ничего подходящего.

В это тяжелое время случилось нечто, не стоящее упоминания, пустяк, с которым каждый день в той или иной форме сталкивается каждый портье.

Вскоре после полуночи в пансион вернулись два гостя, бизнесмены из Хессена и Баден-Вюртемберга, радостные, что нашли друг в друге человека, который их понимал, по-настоящему понимал. Неосведомленность в вопросах местных торговых процессов и практик была просто гротескной! «Гротескной!» – повторял один. Возможно, проскальзывали слова вроде «надбавка за работу в глуши» и «аборигены». Один использовал словосочетание «в период течки» по отношению к женщинам из Восточной Германии, что весьма впечатлило другого. Между делом они назвали номера своих комнат и пропустили мимо ушей просьбу Паулини говорить потише. Какое-то время он простоял с ключами в руках, ожидая окончания диалога. Вместо того чтобы в конце концов повернуться к нему, один из бизнесменов лишь протянул левую руку через стойку, не отрывая глаз от коллеги.

Однако Паулини уже повесил ключи на крючки и занял свое место, держа перед собой открытую книгу.

– Ууупс? – сказал тот, что вытянул руку.

– И что это было? – спросил другой.

Паулини не понял, что обращение касается его.

– Ключи, – ухмыляясь, сказал первый.

Паулини поднял голову и указал обоим на свою просьбу говорить тише – он отвечал за ночной покой гостей. Если бы они последовали его указаниям и попросили ключи от комнат должным образом, их пребыванию в пансионе ничто не помешало бы. В ином случае он будет вынужден расценить их поведение как попытку незаконного вторжения в жилище и настоятельно попросить их найти другое пристанище.

К несчастью, тот, что сказал «уупс», потребовал, чтобы Паулини немедленно выдал им ключи и извинился за наглую выходку. «Иначе надолго вы тут не задержитесь!»

Всё закончилось дракой и полицией. Паулини настоял на занесении в протокол фразы «Только те победители, что чтут храмы и богов побежденных, могут устоять перед тенью собственного триумфа[14]14
  Цитата из «Агамемнона» Эсхила.


[Закрыть]» в качестве показаний.

Паулини не уволили, хотя и оставили на испытательном сроке, как он понял по выговору от владелицы.