332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Илья Штемлер » Гроссмейстерский балл » Текст книги (страница 14)
Гроссмейстерский балл
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:33

Текст книги "Гроссмейстерский балл"


Автор книги: Илья Штемлер






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
1

В комнате «Для души» лениво покачивается блюз. Филипп стоит у окна, смотрит на сосны и ночное небо. Как в Сестрорецке. Пройди немного – и электричка. Через полчаса Финляндский вокзал. Бетон и стекло. Метро и дачники. До Финляндского вокзала – восемь тысяч километров, до ближайшего стойбища – триста километров… Рядом у окна две девушки, Инга и Шура. Инга напевает: «Мы пойдем по тайге опять кимберлитную трубку искать…»

– Кимберли – это городок в Трансваале, в Африке, – проговорила Шура.

Филипп молчит и смотрит в тайгу. Где-то есть Трансвааль… Подошел Стас. Мрачный и пьяный.

– Когда я получил диплом, я поехал в Пулково. Захотелось посмотреть в телескоп, – проговорил Филипп. – Я увидел Сатурн. Размером с копейку. И кольца…

– Детская романтика! Мне хватает и земных наблюдений. – Стас направился к Манукяну.

На тахте, на лысой оленьей шкуре, сидели парни. Они курили деревянные трубки и слушали музыку. Или вспоминали таежные маршруты. Или свой дом. Или тех, кого здесь нет… Парни слушали музыку и смотрели на Борского и Веру.

Борский и Вера танцевали. Она едва доставала ему до груди, а Вера считалась высокой девушкой. Борский склонил голову и что-то говорил. Он был в черном костюме и галстуке. Вера слушала и улыбалась.

– Заливает… Динамо крутит, – пробормотал Стас.

– «Динамо»? Московское или тбилисское?! – встрепенулся Манукян.

– Золотой ты парень, Жора! – хлопнул Стас его по плечу. – Только несовременный…

Манукян обиделся. Минуты на две.

– Слушай, Борский, что танцуешь? Свинг или боп? – спросил Манукян и победно взглянул на Стаса.

– Блюз «Луна слева». Исполняет «Диксиленд джаз-банд».

– Все знает, собака, – удовлетворенно произнес Манукян и принялся отбивать ритм. Почему-то с восточным акцентом. Ему было весело.

Стас откровенно и насмешливо захохотал:

– Пижоны! Ну и пижоны!

Манукян еще раз обиделся:

– Если б ты не был наш гость, Стас… я б тебя вышвырнул к чертовой бабушке.

– Плевать, – .ответил Стас и поднялся.

…В комнате «Для ума» на подоконнике стоят две бутылки коньяка и четыре бутылки вина. Румынского. С изящно вытянутыми горлышками. Стас соображал, как унести все зараз. Неудобно. В комнату вошел Филипп.

– Помоги мне.

– Ты пьян, Стас.

– Помоги, говорю. Разгрохаю.

– Отвальную нам устроили, а ты ставишь себя черт знает кем.

– Тебе что, стыдно за меня? – Стас усмехнулся и, захватив бутылки, направился к столу. Поставил бутылки и взглянул на ребят. Он ждал одобрения. Но его не замечали. Будто его вообще не было. Парни слушали музыку и курили трубки.

Стас подсел к Манукяну.

– Жора, давай мириться.

– Я на тебя не обижаюсь. Ты невоспитанный человек.

– Ладно, давай мириться. Выпьем за твой Баку.

Манукян вздохнул, налил в стакан коньяку и придвинул шпроты.

– Что ты знаешь о нашей жизни, дорогой? У тебя дома газ и теплый сортир, да?

Стас согласился.

– Возьми – Борский. Ты его пижоном считаешь. Знаешь, сколько он кимберлитовых трубок обнаружил?..

Стас медленно наливал коньяк.

– Ну и что?!

– Для тебя пустяки, да? Раз Борский возвращался на базу и заболел. В ста километрах. Мороз тридцать градусов. Так знаешь, что он сделал, собака? Разделся и начал купаться. В реке. С температурой сорок. Клин клином вышибал. Представляешь?

Стас поднес коньяк к губам.

– Ну и что? Я как-то…

Он двумя глотками опорожнил рюмку. Манукян усмехнулся. Мелодию оборвал шелест холостой ленты. Манукян выключил магнитофон, перемотал бобину и поставил новую пленку. Резко, как взрыв, в грустный уют комнаты ворвался танец. Словно бешеная река прорвала запруду. Манукян отпрыгнул от магнитофона.

– У-эх… – выдохнул он.

И пошло. И пошло. Он крутился как ошалелый! Одну руку вытянул в сторону, другую согнул в локте у груди. На носки, на пятки, опять на носки! А ноги, ноги! Что ими вытворяет, ненормальный!

Парни хлопают тяжело и ритмично. И как-то по-русски. Вера схватила нож и протянула Манукяну.

– Не надо ножик! – крикнул он и ускорил темп. Если только можно было ускорить темп.

Барабанщик и зурнач играли неистово.

– Вера! Инга! – выкрикнул Манукян.

Девушки отодвинули столик на черных ножках и закружились возле пылающего Манукяна. Парни повскакали с тахты… Гопак, барыня и лезгинка. Кто-то остервенело стучит по табурету. Борский колотит вилкой по графину. Нет начальства, нет подчиненных. Есть Жора, Шура, Вера, Инга… Филиппу казалось, что он всех знает десять, двадцать, тысячу лет.

Стас уперся подбородком о ладонь и наблюдал, чуть прикрыв глаза. Забылся и стал выкрикивать:

– Асса, асса!..

Музыка так же резко оборвалась, как и возникла. Все тяжело дышали. Бобины продолжали крутиться. Удобная штука – магнитофон! Мелодия за мелодией. Медленный вальс. Или танго. Стас не понял. Он подошел к Вере. Пригласил ее.

– Что вы танцуете? – проговорила Вера.

– Танго. Пусть танго, – ответил Стас. Ему хотелось знать, о чем разговаривают Борский и Филипп.

– Джаз – это искусство. А дилетанты превратили его в увеселение, – говорил Борский.

Филипп кивал.

Вера смотрела на Борского и улыбалась.

– Придет весна, поедем, Верочка, в Сухуми, – напевал Стас.

Это сбивало Веру. Она и так едва следила за мелодией.

Борский взглянул на Стаса и продолжал разговор:

– Утесов, Рознер – это не то. У них джаз по составу оркестра, а не как вид музыкального искусства…

Стас и Вера топтались рядом с Борским.

– Вера, плюньте на этих пижонов. Поехали в Ленинград, Верочка, – говорил Стас. – «Там будем кушать мы урюк, рахат-лукум»… Есть такая песенка, Верочка. Плюньте на них…

Борский сжал руку Стаса выше локтя. Чуть прикрытые хмельные глаза Стаса на уровне глаз Борского. Они одного роста.

– Ты пьян. Иначе я б тебе набил морду. – Тощий Борский кажется раза в два моложе Стаса.

– Мне?! – изумился Стас, рывком освободил руку и повернулся к Вере.

– Вы мне противны. – Вера отошла к девушкам.

Стас растерялся. Филипп хотел что-то сказать. Но не успел. Стас вышел из комнаты.

2

Черное-черное небо усеяли звезды. Луна огромная и сытая. Если приглядеться, луна лениво сгоняет звезды в тайгу. И многие уже сидят на верхушках лиственниц. Как птицы на проводах. Деревянные дома высвечены мутными пятнами. Тихо.

Стас сел на ступеньку. В сознании смутно всплывали чьи-то лица, голоса. Он сжал ладонями виски.

У дома стоял олень. С роскошными рогами. Под самым окном, где гремел магнитофон. Олень слушал музыку.

– Олешка, олешка, – проговорил Стас.

Олень насторожился. Стас вернулся в комнату и вывалил в карман пиджака сахар из вазочки.

Когда он снова вышел на крыльцо, оленя не было.

– Где же ты?! – крикнул Стас и, заплетаясь вялыми ногами, спустился с крыльца, держа в руке сахар.

Неожиданно из темноты появились рога. Стас поманил оленя сахаром. Олень вытянул мягкие губы.

Стас играл с оленем. Олень удирал от него и возвращался. Временами Стасу казалось, что олень качается и даже взлетает. Стас не мог понять, куда он зашел.

Вдруг он услышал треск. Тяжело проковылял несколько шагов и едва различил рогатую башку, торчавшую из ямы. Ноги Стаса скользили по какой-то фанере.

– Допрыгался?! – крикнул Стас, увидев испуганные оленьи глаза.

Он присел у ямы. Чертовски хочется спать. Если немного вздремнуть. Только немного.

Олень захрипел. Ему не терпелось выбраться. Стас приоткрыл слипающиеся глаза и похлопал ладонью по фанере. Как дрессировщик.

– Алле! Алле! Ну!

Олень дернул головой. Стас ухватил его за рога и потянул. Неожиданно олень рванулся и вскинул передние ноги. Стас не успел отпустить рога и свалился в яму. Обожгло ледяным холодом! В яме была вода.

– Ах ты, стервец поганый! – Стас бил оленя по спине. Под ногами скользили какие-то круглые предметы. Брюки намокли до колен. Стас принялся выпихивать оленя из ямы. Кругляши, что скрывала вода, служили отличной опорой. Олень ошалело крутился, окатывая Стаса брызгами… Наконец он выскочил из ямы. Следом вылез Стас. Ледяной холод выбивал хмель. Надо бежать за оленем. Он выведет к поселку…

3

Борский включил магнитофон с записью утренней зарядки. На всю мощность.

– Ты будешь ждать этого алкоголика? – спросил он Филиппа.

Филипп не ответил. Он ходил вокруг стола, согнув руки в локтях, и с шумом вдыхал через нос и выдыхал через рот.

Борский оделся и вышел. Стас не просыпался. Филипп решил подождать минут тридцать. Все-таки Стас вчера здорово поддал. Вернулся мокрый, окоченевший…

Пожилая женщина закончила мыть пол в соседней комнате и появилась в дверях с ведром. В руках у нее была латунная трубка, похожая на авторучку.

– Пиджак забрызганный бросили. Я хотела его развесить, да из кармана эта штука и вывалилась.

Филипп взял трубку. Дозиметр.

– Саша тоже неаккуратный, – продолжала женщина. Филипп навел дозиметр на окно. Чтобы высветилась шкала. – Я говорю ему: Сашенька, ты у себя дома, в столице, тоже так все разбрасываешь? – Женщина замолчала. Ее встревожило лицо Филиппа.

– Что, разбила чего?! Я ведь не виновата…

Слова женщины едва доносились до сознания Филиппа. Сашенька? Кто это – Сашенька? Ах да, ведь так зовут Борского. Филипп встряхнул дозиметр. Очень сильно. Так встряхивают градусник. Филипп посмотрел в окуляр. Цифра «ноль» стояла в левом конце шкалы. Индикаторная нить зашкалила вправо. За цифру «пятьдесят». Это значит… Это значит – дозиметр зафиксировал дозу облучения свыше пятидесяти рентген… Но сколько именно?!

Филипп достал из кармана свой дозиметр. Индикаторная стрелка стояла в левом конце шкалы, рассекая цифру «ноль». Стас схватил дозу. Но где?! Ведь они все время вместе! Филипп выскочил из дома и побежал в контору.

Манукян и Борский сидели в камералке, рассматривали карту изогам. В соседней комнате насвистывал приемник. Вальс. Свист. Мужской голос. Свист. Позывные. Эфир прострочен пунктиром.

– Что там, кино? – недовольно произнес Манукян, когда Филипп протянул ему дозиметр, – Не мешай. Видишь, люди работают.

Филипп не закончил и первой фразы, как Манукян выхватил дозиметр и впился черным глазом в окуляр.

– Ничего не вижу!

– На окно наведите. Надо осветить шкалу, – подсказал Филипп.

– Теперь вижу. – Манукян передал дозиметр Борскому и взял второй.

– Так вот, тот, что показывает «ноль», – мой; другой – Стаса, – проговорил Филипп.

Манукян хрипло и непонятно выругался.

– Сколько же действительно он схватил? – спросил Борский.

Манукян постучал в стенку. Пунктир оборвался. На пороге появился радист Костя.

– Срочно вызови Нюрбу. Пусть высылают самолет, – проговорил Манукян. – И дозиметристов.

– Ясно! – ответил Костя. – Целую. Манукян?!

– Никаких «целую»! Что за манеру взяли?

Костя смотрел на начальника и ничего не понимал.

– Ну, тогда самолет будет немедленно. Поймут, что у нас ЧП.

Через секунду из-за стенки донесся голос Кости:

– «Тайга», «Тайга». Я «Алмаз». Отвечайте! Перехожу на прием!

…Когда Филипп вернулся домой, Стас лежал на тахте и рассматривал яркий журнал. На обложке негр, прикрыв в экстазе глаза, играл на трубе.

– Не верится, что завтра наконец-то смотаемся отсюда, – сказал Стас.

– Где ты был вчера вечером? – спросил Филипп.

– Не знаю. Я давно не был таким пьяным. Помню только, вытаскивал оленя из ямы. – Стас перевернул страницу. – Ты по-английски петришь?

– Из какой ямы?

– Понятия не имею. Все как в тумане.

– Из ямы с контейнерами?

Стас снова перевернул страницу. Еще одну. В памяти возникли странные кругляши на дне ямы.

– Не думаю. В яме была вода.

– Талая вода. Днем еще довольно жарко…

Стас положил журнал и повернулся к Филиппу.

– Что это тебя так заинтересовало?

– Ты схватил дозу.

– Психуешь? – Стас вновь принялся рассматривать журнал.

– Уборщица мне отдала дозиметр. Он выпал из кармана твоего пиджака.

Филипп показал латунную трубку и протянул ее Стасу. Тот не взял.

– Сколько?

– Не знаю. Стрелка зашкалила.

– Хохма…

Стас откинулся на подушку, потом резко приподнялся и выхватил у Филиппа дозиметр. Журнал сполз на пол…

– Возможно, там шестьдесят – семьдесят рентген. – Филипп старался придать голосу уверенность.

– Или шестьсот – семьсот, – проговорил Стас.

– Не может быть! Нет оснований! Причина одна: ты плохо завернул крышки, когда подбирал ампулу под патрон. В первый день. Вода и стены ямы стали радиоактивными… Сколько времени ты находился в яме?

Стас встал и подошел к окну. Четкие следы его босых ног, словно испарина на свежевымытом, не просохшем еще полу. Испарина эта улетучивается прямо на глазах. Вначале точки пальцев, затем пятки… А те следы, что у самой тахты, совершенно слились с полом.

– Филипп, иди-ка сюда. Видишь у дома двух оленей? Нет? У последнего дома. Тот, с рогами, вроде бы провалился в яму. Предупреди Манукяна. Идиотизм.

4

Уже полчаса они сидели в больничном садике. Филипп закончил дела в базовом лагере и прилетел в Нюрбу. Надежда, что Стас к тому времени закончит анализы, не оправдалась. Необходимо следить за изменением состава крови в течение нескольких дней. Теперь придется возвращаться домой одному. Хотя, судя по виду, Стас может идти в Ленинград пешком…

– Что ты молчишь?! Я ведь знаю, что в базовый лагерь послали дозиметриста.

Филипп не ответил. Он нагнулся и стал вытаскивать из рюкзака банку с вареньем, соленые огурцы, масло, шоколад… Все, что дали ему Манукян и Борский.

Стас наблюдал за суетливыми движениями Филиппа. Повторять вопрос не хотелось. Может быть, так лучше, менее страшно. Или наоборот?

– Я спрашиваю тебя, каким оказался в яме фон?!

– Двести рентген. Но учти, это непосредственно на поверхности, – заторопился Филипп.

– Нелепость какая-то, – негромко сказал Стас. – Все как сон. Не верю! Понимаешь, не верю! Я здоров.

Стас выхватил торчащую из рюкзака банку тушенки и сжал ее рукой. Банка смялась. Через надломленную Жесть брызнул сок. Стас приподнялся. Стремительно срезая листву карликовой березы, мелькнула банка…

Несколько минут сидели молча. Потом заговорил Стас:

– Знаешь, эту ночь я почти не спал. Не мог уснуть. В голову лезли всякие мысли… К черту, почему я?! Зачем я ввязался в эту историю с прибором?! У меня в жизни были разные ситуации. Я был оптимистом и знал, что все будет в ажуре. А вот безнадежных ситуаций у меня не было. Этой ночью я как ненормальный бродил по палате и понял, что я слабак. Маленький и беспомощный, не нужный никому… Это были жуткие минуты. В коридоре дежурная сестра показала мне вечерние анализы: лейкоциты, эритроциты, гемоглобин… Все как в порядочном доме. Рядом отпечатаны нормы. Я посмотрел и успокоился. Лег. И тут мне стало стыдно. Стыдно до физической, огромной боли. Ни одна душа не видела моих переживаний. И все равно. Будто провели резкую черту. Раньше я на многих смотрел с чувством снисходительного превосходства. На тебя, на Олю. Мне казалось, я способен на большее, чем просто работать. А здесь, в больнице, я думал о Борском. Я же его презирал: мальчишка, пижонит. Но этой ночью я понял, что Борский недосягаем для меня, как и Оля… Какие у меня ценности? Тридцатилетний оболтус с незаконченным техникумовским образованием. Вся мудрость основана на хватке артельщиков Апраксина двора. Эта мудрость меня укоряла: «Фрайер, залез по глупости в дерьмо…»

Филипп несколько раз хотел прервать Стаса. Надо спешить на аэродром. Но он не решался. Пусть говорит. И Стас говорил:

– Если со мной что и случится, то не останется никаких следов. Даже заброшенного таежного профиля не останется. Ничего! Кроме халтурно отремонтированных магнитофонов… Для получения звания гроссмейстера шахматист должен набрать два гроссмейстерских балла. Первый и второй. Чтобы не стать подонком, надо всю жизнь набирать эти баллы.

На крыльцо вышла медсестра.

– Ларионов! Сколько можно вас ждать? Ступайте в лабораторию. Доктор ругается!

– Когда твой самолет на Иркутск?

– Через пятьдесят минут.

Казалось, Стас не расслышал:

– И знаешь, что самое обидное в этой штуке?.. То, как все нелепо произошло. Что я сам виноват в том, что плохо закрыл контейнеры в яме, когда подбирал ампулу. Досадно, что нет виноватых. Набил бы морду и немного успокоился.

– Виноватых ищешь? – произнес Филипп. – Я тебе могу помочь. С чего все началось? С чепухи. Какой-то гад неправильно расточил патрон под ампулу.

Стас криво усмехнулся и перебил Филиппа:

– Иди. Можешь опоздать…

Стас проводил Филиппа до калитки. Остановились.

– На заводе никому ни слова. Скажи только Корневу. И вручи ему этот злосчастный патрон для изотопа. Матери позвони: мол, задерживаюсь… А Оле передай эту штуку и все расскажи. Здесь записан ее телефон.

Стас протянул Филиппу красную коробку с собачьей мордой, усыпанную цифрами расчетов. Попробуй найди там номер телефона. Но Филипп нашел. Рядом с номером было написано: «Вот мы и на равных…»

– Ну и небритые мы с тобой, брат, – проговорил Филипп и, повернувшись, зашагал.

Стас все стоял в калитке, держа одну руку в кармане. Там лежала телеграмма. Та самая, Филиппу от Нины. Телеграмму Стасу вручила секретарша, когда он прилетел из базового лагеря. Передать или нет? Нет, пожалуй, не стоит. Пусть идет… А может быть, передать? Через несколько секунд он свернет за угол… Вот и свернул. Все!

5

Самолет ИЛ-18 прилетел в Ленинград точно по расписанию. В 19.50. Филипп не стал ждать пассажирскую тележку и пошел к зданию вокзала. Через летное поле. Пока подвезут багаж, он успеет позвонить. Он еще в самолете выписал нужные номера.

Г–2–35… Выборгская сторона.

Оля.А-а-а… Путешественники?! Ну, рассказывайте.

Филипп.Стас вам передал… Понимаете, Оля, с ним случилось… (Филипп все рассказал.)

Оля.Что ж он там начертал? «Теперь мы на равных…» Чудак человек. Послушайте, Филипп, я ему хочу написать… Я вчера видела знакомого, который схватил восемьсот рентген год назад. Честное слово. Он пригласил меня в театр на субботу… Все зависит от организма, а Стас – здоровый парень. Притом двести рентген – только фон в этой яме. Переливание крови, хорошее питание – и все исчезнет… Знаете, я дам ему телеграмму.

Филипп.Только не сообщайте, что вы в субботу идете в театр с тем знакомым.

Оля.Хотите, приезжайте ко мне, мы составим текст. Кстати, передадите мне сувенир. Записывайте мой адрес… Пока!

Гудки.

А–1–42… Дворцовая набережная.

Нина.Да, да… Ты?! Боже мой, откуда ты взялся? Что ты молчишь? Да отвечай же. Я повешу трубку, и тебе придется звонить еще раз….

Филипп.Я люблю тебя. Я очень люблю тебя. Я никого не любил, кроме тебя. Никогда! Я всегда буду любить тебя. Всю жизнь…

Нина.Сумасшедший! Ты получил мою телеграмму?

Филипп.Какую? Ничего я не получал… Что ты молчишь?

Нина.Может быть, это и хорошо, не знаю. Я буду ждать. Приходи. Когда хочешь. Только быстрей…

Гудки.

В–3–86… Петроградская сторона. Вообще-то по этому телефону звонить необязательно. Его наверняка нет дома. Ладно, рискну. Все равно еще не подвезли багаж.

Филипп.Ты дома?!

Левка.Привет, старик! Как вы не выпали из самолета?

Филипп.Перестань орать! Для твоего голоса телефон – излишняя роскошь!

Левка.Как Стас?! Стоит рядом и теребит дремучую таежную бороду?!

Филипп.Он остался в Нюрбе. Надо кое-что подремонтировать.

Левка.А-а-а… (К облегчению Филиппа, бойкость мысли не позволяла Левке долго задерживаться на этом вопросе.) Слушай, Филя. Завтра же беги в институт. В наш! И получи нагрудный знак. Анна Акимовна уходит в отпуск, и ты погоришь. Все уже получили. Вечно ты опаздываешь. Кстати, ты должен Белоцерковскому какой-то молоток.

Филипп.Левка, прости… Подвезли мой багаж. Бегу! (Филипп повесил трубку.)

…Громоздкий автобус отчаливал от стоянки. Филипп едва успел вскочить в него, как дверь захлопнулась. Автобус выбрался на Пулковское шоссе и, фыркнув, помчался к городу. Филипп смотрел в заднее окно.

Серая узкая пирамида шоссе становилась длинней и длинней. Будто вытягивалась. На острие пирамиды – три башенки Пулковской обсерватории.

Скоро стемнеет… С тихим шорохом раскроется одна из башен, и двадцатишестидюймовый рефрактор найдет далекую планету Сатурн. Рефрактору работы хватит!

1963

Ленинград


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю