Текст книги "Лоскутная философия (СИ)"

Автор книги: Игорь Олен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Поэтому крайне, крайне разумно, что Бонапарт вёл войны. Ибо не глуп же был босс Европ, основавший Банк Франции, помогавший наукам и утвердивший кодекс законов? Он был неглуп отнюдь. Бонапарт внял интенциям гениального разума и не мог не внять; а интенции побуждали миром господствовать и творить "добро" Бонапарта как доминантное. Сверхразумно начать войну, чтоб, сломивши всех, возвеличить своё "добро" как бесспорное. Ведь война есть прямое, лучшее претворение разумом его принципов.

Так что выспренный и пустой дидакт от Толстого, мнившего, что война неестественна с точки зрения разума, безосновен. Разум всегда-везде жаждал власти. Власть же – не детский сад. Власть – насилие и расправа. Логика разума неизбежно ведёт к войне; цель его есть господство. Разве не пал Христос в столкновениях с разумом в 33-м году? Разве мании разума не разъяли мир до того, что в повестке дня апокалипсис? Бог сказал: кто желает быть мудрым, тот будь безумным. И мы послушались. Мы сошли с ума. Подражай мы Толстому – ум Европ одолел бы нас. А мы – в Тютчева, кто сказал, что умом нас, мол, не понять. В русских впрямь мало разума, но обильно природного, непомерного, то есть Божьего, с чем столкнувшись когда-то, разум смирился, и Бонапарт, сверхразумнейший цезарь, выдохся в логике, что вела его, гения, триумфально повсюду, кроме России. Да, мы такие. Мы лишь играем в игрища разума. Но придёт пора – на руинах Европы встанет немыслимый и безумный образ России, страшной, как Бог-Творец, обрушающий тверди, тем и прекрасной. Из подноготной взвоет сиренами, гласом пифий дельфийских вечная Истина.

335

Кто решит зваться мудрым, тот будь безумным, чтобы быть мудрым (1 Коринф. 3, 18-19). Что это значит? То, что безумие – мера истины. Ей был верен лишь Ницше, проклявший "мир сей", живший в безумии у окна виллы Зильбербрик, за каким сорок лет спустя задымят в честь культурно-этических общезначимых ценностей бухенвальдские печи.

336

Модными стали детские шоу. Дети заимствуют чувства взрослых, изображают взрослую жизнь. По сути их развращают – в целях культуры-де.

337

В одиночестве, долгом, суровом, чувствуешь Бога.

338

Да, к Богу надобно. Бог нас вытворил – с Бога спрос. Как Аврам из халдейского Ура вышел за истиной – так и мне вдруг подай её (дохну). С Богом я, и ни с кем иным! ни с одним из вас, инноваторов и прайм-таймовых умников! В Боге всё. В нём, в Единственном, запустившем круг и ушедшем, чтоб заморочить нас. Оттого, стоит чаду мытариться, а тирану царить, витийствуют, что, мол, Богу виднее (чадо опасное, а тиран всеблагой-де), что беды чада, мол, отвратят Хиросиму; вдруг сам антихрист в нём, в этом чаде?.. Мне, в общем, к Богу. Только напрасен труд, не достать Его...

Ан, достать. Где? А в мозге! Мысль – корень действий. Да, только так! Спрос – с Бога, и без посредников в виде Кантов или конфессий. Где два-три-пять в Его имя, как Он говаривал, что и Он там, – там Его нет как раз. Там лишь социум, пустозвонство. Бог, Он в мозги пролез: вот где брать Его. Он в мозгах у нас. Мы нужны Ему. Привести пример? Вот: Бог выгнал Адама бы – и с концом. Нет, дудки. Он парня мучил, в поте лица держал. Что за мания, что за мстительность? Что за слом Вавилона, чем показал Бог, что Он – боится? Так Всемогущ ли Бог? Когда вышел Аврам за Истиной (но не к Богу: всяк, чьих отцов гнела на руинах свершений их Его ненависть, тот бежал Его... но и в Уре ведь Бог был, если подумать), Бог вновь подсунулся, притворившись Искомым. О, мы нужны Ему, ведь без нас Его нетути! Вот и я, Аврам новый, шествую к истине из московского Ура Божьих гешефтов.

Да, тайна в Боге. Я отыщу его.

339

Кто я, жалкий, ничтожный, в сложенной бухтой вечности? Я завидую не героям, что-то там "строящим", а отшельникам. Я мечтаю быть старцем, что улыбается соловьям, черёмухе майским вечером... так, финал без вопросов. Ибо железен факт: как ни мучайся, ни мудохайся – выйдет, что ты родился-жил-умер, точно и не был. О, мне в простые бы старцы! Если подвижник или в синод входил или был другом кесаря – обаяние сгинет, ценность "духовного" мне известна. Мне – без затей судьбу. Что же в сём ординарном как бы, на первый взгляд, но мне нужном? Цельность, конечно. И безмятежность.

Счастье в итоге.

Как бы Адам в раю.

Только как они стались, эти вот старцы? Что презирают их в спешке к ярким-де личностям, дабы с трепетом славить хамов либо шутов? И чтó мне в них? Может, то, что подобные старцы как бы не Боговы и в Него в должном смысле не верят, а только ведают, что к роскошеству жизни придано нечто с именем "бог"? Плюс ведают, что рай, может, не Господа, а ТОГО, из ЧЕГО Бог отставил нас, уведя в Свой мир догм, – чтоб властвовать, и, возможно, чтоб рай убить и ТОГО, верно, ЧЕЙ рай?.. Женское бытие... нет, жизнь – мне по вкусу, как и жизнь старца из незначительных; хотя женщин я трушу, чувствуя, что, в конце концов, уцелеют они, не мы. И Христос сказал, Он придёт, если "станут одно", вне пола (не андрогин ли?). Кажется, рядом зреет могущество, что не давит нас, но вбирает с любовью, рознь сексуальную сводя в целое. И ещё что я воин, чувствую, и возвестник их, женщин. Ведь, при их слабости, они крепче, точно не люди. У́ченный нисходить к ним, "спутницам", как трактуют, я всё же ведаю, что попутчики – мы как раз. Точно псы следопытов – мы подле женщин, действенней в деле, но не первичны, приданы истым, экзоскелет их. Власть мужчин – бунт зазнавшихся роботов (и Ахматова мнила нас низшей расой). Наш долг – исследовать и докладывать, а они постулируют, чтó принять. Наш прах кроет пространства врозь и спорадами; нас находят в морях, на горах, в пустынях, нынче и в космосе, выполняющих миссии. А они ждут нас с рапортом. Мы ловчим подчинить их, телом и разумом, но они осторожно, бережно правят к нужному, знай всю меру которого, ужаснуться бы. Цель их – выход из Бога в области НЕЧТО... может, в ПРАМАТЕРЬ?.. Мы – уж не Богов ли меч на женщин? Видя их, мучаюсь тем двуличием, с каковым они, наше как бы подспорье, вдруг нас отменят. Так мамонт чувствовал, что ничтожные крысы слопают род его...

340

Как соборный мозг редуцирует Бога.

Явно, есть разница меж Христом, как учил Он, и христианством. Это последнее, что творилось столетия битв, полемики, компромиссов, сделок и шулерств, лишь адаптив.

Как было всё, по Флоровскому, богослову-историку? В спорах церкви, считал он, вызналась "смутность" христологических терминов, "шаткость" принципов христологии; слово путалось и сбивало мысль; и потребен был весь накал аналитики, чтоб "ковать" положения, не мешавшие, но, напротив, внушавшие воспринять правду веры как правду разума, – дабы стала возможна, без антиномий, речь о Христе как Боге-и-Человеке.

Как характерны ссылки на "смутность", "шаткость", "неясность", что адресуют к картезианским "чётко и ясно" умственных видений, при каких всё "неясное" и "нечёткое" обрезается до удобнейших разуму, им приемлемых мер. Важен в этой связи и сам термин "христологический" vs "христова" и "христианского", тяга "знанием" поверять Христа, при всём том что нельзя это сделать, не обтесав Его нашей логикой, кою Он приходил избыть.

Объяснить Христа сложно, не опошляя, не принижая, не редуцируя, вот поэтому "слово путалось и сбивало мысль"; ибо Он учил о безумном, невероятном, разум смущавшем. Цель была в сложных христологических нескончаемых тяжбах обосновать власть разума, чтоб, вне всяких двусмыслиц и разноречий, так трактовать Христа, как решат (постулируют) состоящие под влиянием человеческих мнений и знаний клирики. Образованные культурные осмеяли ап. Павла, оповестившего их в Афинах (I век) о бессмертии, что явил Христос. Но всеобщий исход к Христу обязал эрудитов, ищущих власти, стать христианами, чтоб "познать" Христа, – как до этого познавалось ими добро со злом, – а "познав" Христа, оправдав в своём разуме, управлять Им средством "ясных" трактовок, созданных, вспоминая Флоровского, напряжением всех активов рассудка, не применимого к сверхприроде Христа, с той целью, чтоб сверхприродное обратилось в искусственность Халкидонского ороса и Никейского символа, толковавших как надо. Зиждилось восприятие истин веры как истин разума, к чему звал Аквинат и с чем страстно боролся Павел-апостол, напоминавший, что мудрость мира – глум перед Богом. Суть Христа, извращённую разумом, низвели в христианство, – пусть ни неясности, ни нечёткости, ни двусмыслицы, ни, выходит, потребности, чтоб чеканить "понятия", в Христе нет. "Кто думает между вами быть большим, будет слугой вам; также кто думает между вами быть первым, будет рабом вам" (Мат. 20, 26-27). Надобны ли таким словам толкования и чеканки?

341

Чувство о Боге на Рождество, январь. А! Страстная неделя! Близится казнь Его с этим слёзным: "Отче, забыл Меня?" Скоро Он понесёт Свой крест... Как мы скопом несли всегда. Но Его крест – Святой вдруг. Прадед от хвори чах – тáк ему; деду пулю в лоб – норма; им по заслугам; также Сократу яд иль уроды родятся, Хокинг в пример, – случается; поимели трёхлетку – ладно. Это не муки, наш крест не крест отнюдь. Нам рвут плоть, наставляя, что плоть не значит, что плоть ничтожна, только Христос страдал. Пусть их тысячи, кто погиб за нас, – нам лишь Он в пример. "Он наш Бог!!" – врут, брызжа слюною. Хоть приходил Он, думаю, тщетно, ради "что было – то впредь и будет" Экклезиаста... О, тайны Божии! Много эр назад всем обрыдли их боги; где-то с Сократа ищут иных богов, новых ценностей. И сказавший о чаемом стал Хоругвь и "Спаситель"... Вверились слову? Но только Бог ли Он, Тот Бог слов, – Словобог то бишь? До Него мир без слов был. С Ним стал – у-словный, ибо, как сказано, Слово плоть бысть, Слово объяло мир. Стало лучше? и мигом жизнь пошла? Как не так! До Него б я сдох в необóженном мире, что "от маммоны ", – сходно как нынче я дохну в мире, что, мол, "от Слова", Кое, мол, Бог. Я дохну – мне вновь про Бога? Ну, а зачем, спросить? Ведь маммона не попран Им, хоть Он врал про триумф Свой. И, получается, если Бог хил с маммоной – мне с кем, юроду: с Богом? с маммоной?! Я вдруг постигнул: тем, кто стяжает, Бог и даёт как раз; ну а "малые", как их звал Христос, вечно маются и никто их не хочет. Их презирают, верящих в грёзы, фразы, загробие и в жизнь вечную, где блаженно, мол. Бог бессилен либо бесчувствен, ибо Он сдал нас навуходонóсорам. Коль Бог в грубом здесь немощен – что Он в тонком там? И, коль здесь "моль и ржа" одна, – что Он длит нас здесь? Что и пафос Голгофы, если Он, не исправив мир, а всего лишь сболтнув, исчез?.. Был ли Бог вообще? Или Он ретушь психики – вновь за деньги вновь от маммоны с целью корысти?..

Но, заверяю вас, мой разбор не таков, чтоб глумиться над Саррой, как её трахали в девяносто лет, и смеяться над Тем, Кто све╜тила зажёг в четвёртый, а – ха-ха! – свет – в день первый. Мне неприятен глум от Кассиля. Мне б ответ: Бог, Он любит нас? Я хочу Его видеть. Ибо – пора пришла. Мне в соблазн посул, что-де благо за гробом.

Изнемогаю.

Мне нужна сущность.

342

Понял, "язычник" – имя для христиан. Всех. Неприменимость рацей Христа обернулась их извращением.

343

Что, в начале "бе слово", да? Нет, в начале был рай, эдем; а в словах нужды не было, потому что ни в чём нужды не было и все пели как птицы.

344

Сдвинуть мир нá волос значит кончить Голгофой.

345

Не беспокоиться – как не жить.

346

Любовный фильм кажет нам не любовь, но действия половой одержимости и предсвадебный раж. Любовь, love – иные. Кто их знал?

347

Долголетие женщин.

Ж живут долго, чтоб хоронить нас и в одиночестве ждать кончины. Это по силам им.

348

* * * Однажды превзойти неправду

и там, за гранями её,

найти безмерную награду -

себя как бытиё.

349

Испытание Бога. С сумкою денег я свернул к храмику, что давным-давно рос над избами, а теперь – гном в высотках. Я мнил свести их, Бога с маммоною. Я зашёл в позолоту с яркими люстрами и ждал казни. Но не дождался: сумка молчала, сходно и Крест молчал. Кто-то ляпнул бы, что тут выбор, вкупе с подобными "кольми паче": Бог не неволит, а, дескать, любит... Видел я верящих задним местом, да и то слабо. Тронь интерес их, вмиг завоняют: Бог, мол, как хочет, а уж моё есть моё, пардон! То есть я должен был отдавать всегда, а они поучать меня строгим голосом?.. Я стоял и молился взять меня на поруки. Я ждал предвидя, что и на это ханжески скажут: Дух Божий веет, где возжелает, жди со смирением, хоть до смерти. Я стал креститься с грузом маммоны в левой руке. Но тщетно... Служба Великого Четверга... Бог мёртв пока... Православные смотрят в рот Христу, чтоб побыть с Ним на Пасху. Весь же год иудействуют: судят, грабят, лакействуют и блудят... Бог мёртв пока... Может, Бога и не было? Может, Бог весь – в словах? в оформленных в слоги звуках? Может, придуман?.. Я постиг, что уместны, даже под стать мои деньги в этом вот храме, кой весь из золота: ризы, чаши, оклады, свечники в золоте. Святотатственно, мнил, маммону внёс, о каком Бог фонтанил: "Я иль маммона", – а сей маммона здесь, подле Бога. Что ж, Бог болтун?.. А, впрочем, Он наделял Авраама сиклями и скотом с рабами, вот что я вспомнил. Самый фальшивый пакостный синтез – золото в храмах и на паломниках из годичного иудейства в это пасхальное христианствие, что пришли сюда с кошельками и праздно крестят лбы. То есть золото пришло к золоту? Како дерево – таков плод? Да! Истинно veritas! Ну, а Бог где? Кто врал про бренность дольних сокровищ? Пусть правит Троица вник я, – но есть и БОЛЬШЕЕ лживой Тройственной Власти. Есть некий высший БОГ!

350

Книги, пошлые и смакующие банальности, это тексты из месива общих мест, предрассудков и грёз быдломасс. А читает их, также, ясно, марает, Массовый Человек – тип с рыбьим навыком мысли. И с каждым веком сей навык хуже. Кто врал, что Гоголя, – того Гоголя, кто задолго до Ницше клял быдлоценности и явил нам их мёртвые развесёлые души, некогда "понесут с базара" ? Фиг. Тащат Быдлина, Эру Вульвину и подобных им.

351

Всё – в связи с философией, в том числе и политика как устройство общественной жизни правильным образом. Есть платонов труд "Государство" и стагиритов опус "Политика". Как иначе, коль философию называют наукою о корнях всего (Эмпедокл, Гуссерль, прочие)? Ведь, не ведая корни, трудно знать, чтó исходит из тех корней. В результате кропает умный, вроде бы, образованный муж статьи, с отчаяньем возглашая крах общества, и выводит рецепты, как всё исправить... Но бесполезно; лучше б молчал. Давным-давно, от Адама, грюндера наших ценностей, можно быть сколь угодно честным, порядочным, образованным, совестным, благонравным, отзывчивым, – в общем, "добрым", – но, к сожалению, ни одно из сих нравственных и достойных свойств не изменит реальность, будучи следствием грехопадного статуса рода людского.

Что это значит: быть "честным", "совестным", "образованным" и так далее? К кому "добрым"? И кому "честным"? Перед кем "совестным"? От кого "образованным" наконец-то? Уж не от Бога? Данные свойства в нас, несомненно, чтобы хвалиться перед друг другом, – не перед Богом, ждущим безумных, необразованных, глупых, тёмных, неблагонравных и, полагаю, очень недобрых. Ценности меркнут в яви Христа, нисшедшего изменить мир, но "образованным", "честным", "совестным", "добрым" разумом принятого метафорой. Богу надобен столь решительный сдвиг мышления, чтоб следа не осталось от пресловутых наших "ума", "культурности", "просвещённости" и "достоинства личности". Во Христе всё обратное. Он – урок жить без рамок, вытканных из "добра" и "зла", без морали. "Мудрость мирская дурь перед Богом"; "всяк будь безумным, чтобы быть мудрым" (1 Кор. 3, 18-19). Нет греха. Грех один – прессинг жизни идеями. Оттого, стоит вспомнить порядочным, благонравным мужам о единственной мудрости, – о Христе, – вмиг порскают в стадо тех, о чьих мерзостях плакались и кого поучали – и, верно, думали поучать бессрочно к собственной славе "пастырей духа". И, в результате, вновь Христос одинок перед сонмами честных, совестных, образованных, благонравных, отзывчивых... и так далее.

352

Сдам с потрохами род свой не в частности лишь отцов, дедов, пращуров, как решат, что здесь личное. Я и этого, кто решит так, сдам: ивановых-бабаховых, всех сдам! Русское племя сдам! Весь народ и всю русскость с кратеньким христолюбием раз в году на Страстную седмицу и с иудейством весь год потом! с самомнением, пухнущим, как квашня в жаре, и с опричниной образца "Книги Царств", при какой есть элитные и весь прочий люд, низший! Всё сдам: предания, и дела, и славы, но и смирение паче гордости! Продаю иудейство в образе ваньки! всех их, нахрапистых, что без мыла прут! Также массовый одобрямс вождей, будь они распоследние шельмы: "рады стараться, ваше-ство!" Сдам всю ширь во всех ракурсах, с воровством, с матюгами, с завистью, шкуродёрством, пошлостью, доносительством, с пьянью, с чванным цинизмом и с пресмыкательством! Я всегда был как ветка ниже всех с верою, что другим мало света и я подвинусь, дабы другим дать, – но твари начали сверху кал валить. Не хочу впредь жить засранным. Мне б – респекта, дабы, задвинув их, обосрать в свою очередь! Это бизнес, это всем нравится. Ибо цель всех слов и идея в конце концов русская – жить, кормясь с других; что доказано, когда сто семей из советского, дескать, "братства", как нас дурачат, спёрли госсобственность и зовут нас "сплотиться для славы Родины". Быть хочу воплощением грёз их, честных, порядочных, нестяжательных, нравственных! Взбогатеем, русь, как желала и объявилась ты после игрищ с Евангельем откровенно! Русь – конкурент иудейству днесь!

"Продал родину"?.. Но меня ль винить? Кто-то роты сынов мертвил, миллиардами русскость сбагривал; нынче ж ходит по лондонам, покупая спортклубы. Я лишь козявочка, частность, я лишь офенюшка с лоскутком на торг. Вся вина моя – в брáтине, коя вдруг у меня и чего-то там стóит. Я её просто сдам, без речей про "святыни" и про "Россию" правящих циников со счетами в Швейцарии! Я, позвольте, бочком-с, бочком-с, между вас с вашей русскостью – к иноземцам, только б из стадности обожающих плеть да клоунов.

"Продал"?! Смилуйтесь! Да мне фарт пошёл! И к тому ж я не ваш уже; я не русский впредь, чтобы хаяли. Я уже вам не равен и, час спустя, буду ферзь вверху; вам сказать будет нечего, кроме: он это он, а мы вонь в гавне. Я и ник сменю: Шустермáн? Квашнинштейн? Предпочтительней Квашнинштейн Сверх Чел. Чтоб глаза колоть! чтоб назвать своим именем, кто мы, без мимикрии картошечных, дескать, русских носов с нашим гордым фамильным "ов"-каньем: пошляков-жлобов-дуриков-вертухаев-завидовов... Иудеи мы с христолюбием раз в году!.. коих мы превзошли вполне, ибо чаем жить дважды, здесь и на небе; те жиды явные, а мы тайные, ведь нам надобно под себя грести, чтоб казалось евангельски, чтоб мы даже услугу оказывали всем, хапая! Потому у нас пост двести дней в году – при всём том мы дебелые. Потому велеречие о "не хлебе едином" и поиск зла вокруг с нацъидеей как млением по чинам и по благам... Нет? Нацъидея не столь пряма? Надо с вывертом да пусканьем соплей? с раскаяньем, что забыл, как оскоробогатился, и с намёками: мол, терпи, народ, для тебя коплю и поздней, в мглистом будущем, всё отдам на народное счастье?.. Ну вас, сограждане, столь говнистые, что я, росший в вас и набравшийся ханжества, впал в коллапсы и стал как выродок, комплексующий в каждом шаге, мучимый то стяжанием, то пасхальным укором. Я – вечный жид с сих пор, говорящий открыто: чаю богатствия! чаю "моли и ржи" земных! чаю сикль Авраама, скот и невольников!

Сикль, рабы, власть и деньги! Вот что мне нужно!

353

Дрянь душа; всяк в цене лишь мошной своей; да и всё ничто, кроме гомона и снования из ладони в ладонь бумажек, значащих жизнь.

354

Чем площе – тем популярней.

355

Чем мысли глубже, тем элитарней. Что подтвердил Óшо, высказав: человек глух и слеп, не поймёт, мол, тех, кто вещают с вершины. Но понимал ли он сам таких, этот гуру известных и состоятельных? Рассуждая о Ницше, Óшо терзался, что, при всём гении, Ницше делал не то. Возможно. Мы всё же думаем, что прав Ницше, не Óшо, кой подавлял мысль ради нирваны. Ницше стремил мысль далее Бога, чтобы спасти людей.

356

Мыслители, посылая мысль в трансцендентное, обретают иной взгляд и – молкнут. А рассуждатели, уловляя мысль конъюнктурами, начинают орать о ней, точно ведают истину, получая за ор свой степени, ранги, кафедры, славу.

357

Тяга к системности – знак духовного рабства.

358

Куцый, урезанный, ограниченный исторический взгляд таков: существует лишь то, что вижу. Это взгляд видевших, предположим, фашизм, но не видевших прочего, потому не зовущих Ксеркса, сёкшего и людей, и море, худшим, чем Гитлер. Что гибель наций, попранных Ксерксом, Тутмосом, Чингиз-ханом либо ещё кем? Мы их не видели. Нас волнует лишь зримое и желательно что всегда мельтешит в глазах. Оттого дело Путена поважней дел любого, – даже Христа, как знать. Не видать Христа. А вот Путен реален и визуален, платит зарплаты, учит жить здесь сейчас, свойский парень с лексикой улиц, с кредо ОМОНа, с властью кагана. Под руководством, коему нет конца, превзойдём всех пылом дерзаний! Бедные, но моральные, православ-патриотные, каратэ-стерхолётные, станем соль земли и воители, что, обутые берцами, понесут путенизм вселенной! Сочи-спортивные, МВД-позитивные, мышцевато-грудастые, прогрессивно-активные всей своей протоплазмой, сделанной в Сколково, и звенящие в меди лбов не советскими с неких пор, а едросскими планами, возопим одобрямсами, восхваля богоравных вождей, и попрём вперёд с маршем, дабы весь свет запел: "Верьте, люди, нам преград нет! Путенский звёздный сложим портрет! Из себя новый мир соткём! Всё путём, идрит, всё путём!".

Ограниченный исторический взгляд, как видим.

Божий взгляд, то есть взгляд с точки зрения вечности, вот каков: гибель мамонтов, древних наций и вымирание нищей России в честь ста фамилий, в ней верховодящих, – акт естественный. Прах от бывшей органики, патриотской и вражеской, аморальной и нравственной, православной и нет, кроет землю и каменеет. Как бы конец всему? Но иное знал инок, коему камни были и истинней и духовней, чем homo sapiens. Проявления гнева, радости, скорби, ненависти и любви камней поразительней и невиданней зверств всех вместе тиранов и ликований всех святых мира, ведал тот инок. ОКАМЕНЕТЬ – вот подвиг, вот дело святости в наш фальшивый век. Ибо каменный значит Богов, падший навечно в ступор недвижности от стыда за свои добродетели – и умолкший в стыде своём.

359

В неком тексте люди язвят Христа: "Говорим, не с прелюб, как ты, мы рождённые!" – намекая на браки отца Христа и возможность того, что Мария с дряхлым супругом, может быть, родила от иного в прелюбодействе. "Истинно, что не Я с прелюб, – был ответ им. – Главная заповедь возлюбить Бога сердцем, и помышлением, и душой; вы ж более возлюбили добро".

Мысль страшная. Мысль великая и трактует не только секс, как подумают. Здесь – наказ любить ВЫСШЕЕ всею сущностью. Но ОНО непонятно, это вот ВЫСШЕЕ. Кто из нас знает Бога? Бога нельзя знать, Он недоведом. Но богоравных, – знак коих смутность, сложность, неясность, сходно величие, орифламма от духа, как и у Бога, – можно знать. И я прав, ценя Баха, Ницше, Плотина, если уж Бога знать невозможно. Лжив всякий разум, ищущий ясность, то есть "добро".

360

Чтить Бога (в нетях и явях). Странное дело: то молюсь Богу, то отрицаю этого Бога. Прав ли я? Или правы церковники, коим Бог всегда есть (с их целью)? Вот моё кредо: Бог всемогущ – поэтому может быть и не быть порой. Может напрочь исчезнуть на биллионы лет, так что видом не видно, слухом не слышно, и может стать вообще ничем. Но жрецы так ведут себя, точно Богом командуют, хоть должны, если Бог исчез, запропасть вместе с Богом, ежели верят... Нет, остаются. Бог исчез – а жрецы остаются. Бог подменяется властью клириков, беспардонной в той степени, что решает за Бога, быть Ему или нет, то есть, следственно, быть-таки, чтоб жрецам сохранить себя. Они хуже гонителей типа Деция. Утверждать Бога собственной волей так же порочно, как отвергать Его. Может, Бог исчез, открывая возможность мыслить свободно, вне догм и правил? Бог знает сроки как для закона, так и для воли. Но клерикалам это в погибель. С давних пор их старанием, плюс трудом моралистов, что окормляются от "святых" дельцов, мы в ярме против Божьих намерений. Кто не чувствует этого – тот не чувствует Бога. Он в Своём праве: Он на века пропал. Срок учиться жить своим собственным сердцем, мыслью и духом.

361

Жизнь – это путь от пелёнок к гробу? Были мы до рождения? Будем ли после смерти? Что есть реальность? где она?..

Вот такие проблемы. Кто их тюремщик? Наше здоровье. Планы здорового заняты бытовыми вопросами, социальными и так далее, как большими, так мелкими; индивид аттестуется по тому, в коей мере устроен и приспособлен к существованию: образован ли, статусен, состоятелен? Мимолётный грипп в дни такого здорового в целом цикла мало что значит; страждущий думает, как быстрей и рентабельней возвратиться к нужным делам.

Но есть странное нездоровье, цепкое. Мириады крючков выдвигаются вдруг из бездн, запредельных реальности, и влекут тебя, долго, тягостно. Ты вцепляешься в вещи, в ценности, в идеалы – но те выскальзывают прочь, рушатся. И тебя тащит в то, что ты мнил ирреальным, несуществующим, – кое, видишь ты, всё же есть, раз туда увлекаем; чувствуешь с ужасом, что вот-вот будешь в nihil, что весь мир с путиными, с работой, с патриотизмом, с нравственностью, с культурой, с курсом валюты, с роскошью, с респектабельностью, с домом в Лондоне и с Багамами, с сериалами и иной фальшью кончится – и наступит реальнейший жуткий мир АБСОЛЮТНОГО, о котором молчал твой опыт... Так вот случается нездоровье, учащее иному, чем мы обвыкли знать. Оно страшно и сладостно, как открытая в мифы дверь.

362

Факт падшести, деградации мира: выкрикну что нет Бога, все пройдут мимо, не раздосадуют. Но скажу, что мне по фигу, выиграет или нет матч сборная, – враз поднимется шум, галдёж, даже, может, побьют. Гол ценится больше Бога. Также заметь я, что равнодушен к песням Высоцкого, – спровоцирую нервность, может, и бурную.

Мне претит дар Высоцкого как симптом предрассудков, мыслей, реакций падшего мира. Бард – образ людскости, для какой ничего нет, кроме неё самой, коя зло себя утверждает, коей важны лишь её дела образца подворотни либо казармы и из которой прёт дерзость верных "понятиям", плюс какая субъект, не усматривающий в других свойств жизни, а только свойства мёртвых препятствий, должных убраться. Этой вот людскости всё всегда очевидно, вплоть до того, что она заявляет в лоб, что не любит то-то и то-то: людскость, к примеру, очень "не любит", если ей "смотрят через плечо" (в той степени тема жгучая, чтоб пропеть о ней). Эта людскость трактует мир по "понятиям". Оттого в песнях барда мы то толкаем землю ногами, как супермены, то нас обкладывают, как волка, дегенераты; то мы вдруг ведаем, кого брать (не брать) "в горы", "плох" кто или "хороший". Бард критикует и наставляет, судит и учит; в нём не страдания и не радости жизни, но больше комплексы, заморочки кухонных мнений, ценности недалёких умов плюс мании фалломéтрии и мораль крутизны. Уверенность, что он знает всё, что его взгляды верные, а все прочие мусор, водят Высоцкого. В нём горланят амбиции, понт мачизма и ячность, сальная, всем грозящая, выносящая скорый суд всему. Он желает быть главным идолом мира: "должен быть первым на горизонте"-де. Брутализм и нетонкость, неэстетичность, норов блатного – вот кто Высоцкий. Что ему дорого? Лишь он сам и понятия, адекватные хамству. Цель его – матюгание мира, чтоб навязать своё глоткой, силой.

363

Сброд бессердечен. Что стóят опусы, скажем, Диккенса, о мучениях юных сироток или же фильмы "Зори здесь тихие"? О чём хватит намёка чутким, ранимым, сброд смотрит днями, мня себя сострадательным. Хотя именно он, сброд, всюду и вечно, есть автор ужасов. Сброду нравится мучить и наблюдать, как мучатся.

364

Сброд привык промышлять садизмом. Это – важнейшие, ключевые, духовные, по всему, его хлопоты с той поры, как он делит жизнь на "добро" и на "зло" и подмял себя под мораль. Свычай драть жизнь так сладок, что всяк терзает, – каждый миг, лично, плотски, психически, – ближних и ещё смотрит, как это делают корифеи: как Диккенс мучает в текстах чад, как стреляют в девиц в "Зорях тихих", как бравый лётчик мечет в цель бомбы. Главное, что жестокий сброд, сам порой с государство, мнит вместе с цезарем, что не он, "добрый", корень кошмаров, а иноземные люди, "злые". Вряд ли царь Николай считал (днесь святой прытью клириков), что повинен в войне, обвалившей империю. Вряд ли хор агитаторов той войны обвинял себя в провокациях, в клевете на противника и в отправке на гибель сонмов сограждан, – пусть Христос ровно так и судил бы.

Корни нечувствия – где их родина?

Появилась она в тех местах и в тот час, когда "добрый" Адам отвернулся от Бога ради вещей вокруг. В его отпрысках страсть к вещизму росла; вещи сделались тождесловом "добра". Трюком с Каином Бог хотел нас исправить: праведный, с точки зрения разума, Каин был Им отвергнут. Бог выбрал Авеля и дары его, а "на Каина и на дар его не призрел" (Быт. 4, 4-5). Странно, да? Каин был земледельцем, как и велел Бог, чтоб человеки ели от флоры, "сеющей семя", в частности, дерева, "плод какого древесный, сеющий семя" (Быт. 1, 29). Скотоводство, труд Авеля, Бог почтил. Почему? Бог провидел: мы навостримся в навыке палачей-вивисекторов? Сын Адама, бедственный Каин мнил возвратиться в царствие Бога службой Завету – Бог оттолкнул его; ибо худшим, чем поломать Завет, показалось потворствовать человеческой логике, взросшей в знании "зла" с "добром", заключающей, что теперь-то он, человек, хоть пускай и грешил в раю, сотворит "добро", подчинясь воле Бога есть от плодов и трав... "Не призрел Бог на Каина"; Бог убил правду Каина. Ну, а тот убил Авеля, оскорбясь Божьей волей, что против логики.

Бог, поправ разум рода, чьё имя Авель, Каину дал исправиться, удалив "в поля". Разве выгнать из общества практикующих первородный грех не равно выгнать к Богу? Каина Бог – к Себе изгнал. Что же общество? Нет, не вняло. Каин братоубийца, Авель безвинный – вот вывод общества.

Регулярно рождаются (Диоген, Христос, Ницше, Моцзы, Чжуанцзы, Лаоцзы, Будда) мудрые пастыри, что ведут нас к Богу Живому из врак догматики. Их толкуют превратно, с помощью этики; а что в них не поймут, то относят к юродству, неадекватности, девиации гениев. Как итог, сформирован словесный бог, заменивший Живого и объявивший лиц вроде Ницше взломщиками гуманности.