Текст книги "Лунные горы"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Экспедиция успешно преодолела пустынные районы Ухэхэ и Убена к северу от Ньясы, а затем благополучно прошла по совершенно неисследованному маршруту к озеру Танганьика.

От Танганьики экспедиция Джозефа Томсона проникла в Конго, но далеко пройти не смогла – взбунтовались носильщики, а взбунтовались они потому, что испугались воинственного племени варуа, к территории которого приблизились…

Джозеф Томсон благополучно вернулся на побережье, открыв по дороге озеро Руква – соленое, временами даже пересыхающее озеро длиной до ста пятидесяти километров.

Вскоре после этого султан Занзибара (тот самый, что больше всего в жизни хотел отдать свои владения англичанам) попросил Джозефа Томсона изучить залежи угля в бассейне реки Ровума. Томсон охотно пошел навстречу пожеланиям султана, но залежи угля оказались маломощными, непромышленными.

А в 1882 году с просьбой к сыну каменщика обратилось уже само Королевское географическое общество: общество попросило его проверить, можно ли провести через страну масаев торговый караван. Именно тогда, о чем я вкратце упоминал выше, Джозеф Томсон и проложил прямой путь через Кению и Уганду, пройдя через пустыню Ньери, открыв Рифт-Валли, центральнокенийские нагорья и, в частности, водопады, названные позже его именем… Кроме того, он видел две высочайшие вершины страны – Кению и Элгон.

…Танцы прекратились только потому, что окончательно вышел из подчинения Герман Гирев, а поди-ка, усмири начальство!

Мы возвращались к себе в номера по крытым сквозным переходам, ничего не видя на расстоянии вытянутой руки.

Камин уже угасал, и алые угли успели подернуться окалиной.

Я подбросил в камин еще несколько поленьев и забрался в холодную волглую постель.

Утро пришло к нам светлым, солнечным, звонким от блестящей росы, и перезвон его был особенно хорош при шуме реки и водопада… Я чувствовал себя как дома, я вспоминал такие же кристальные утра в Ясенях на Карпатах, в Мондах у подножия Саян, где шумит Иркут, в Терскей-Алатау на Тянь-Шане – и дышалось мне легко и свободно, дышалось родным воздухом.

Теперь, при дневном свете, я мог рассмотреть залесенные окрестности, подстриженные лужайки, каменные здания отеля под дранковыми крышами, рабочих племени туркана, которые смазывают волосы красной глиной и украшают прическу бисером: возле отеля они косят ножами-пангами траву, подравнивая газоны… Мне казалось, что мы с Дунаевым встали рано, а встали мы рано для того, чтобы до завтрака спуститься на дно ущелья к водопаду, но художники наши, Мирэль Шагинян и Левон Налбандян, уже трудятся в поте лица, и рядом с ними виднеются живописные группки любопытных кенийцев и кениек…

Нас с Володей Дунаевым ждут два мальчонки из племени кикуйю – они будут нашими гидами.

Идти недалеко; мы выходим за пределы стриженых газонов и оказываемся возле крутого спуска. Спуск – он вроде грунтовой улучшенной дороги: кое-где что-то улучшено, кое-где нечто ухудшено, но тропа торная, и спускаться помогают не только редкие каменные ступени, но и свисающие над тропой бесчисленные гибкие лианы, за которые можно ухватиться рукой…

Я не уверен, что всем моим читателям довелось хоть однажды собственноручно молоть пшеничное зерно жерновами. В них, в жерновах, в верхнем колесе есть отверстие, в которое и сыплется горстями пшеница. Потом, на невидимом стыке между подвижным и неподвижным колесом, зерно не просто размельчается, но тонкая мука отделяется от отрубей, которые постепенно смещаются к краям жерновов и высыпаются из них. Но тончайшая мучная пыль не вся остается в жерновах – она поднимается в воздух, сладко оседая на голодных губах…

Аналогия эта, как, впрочем, и всякая другая, условна, но я вспоминал сладкую мучную пыль, когда мельчайшая водяная пыль водопада Томсона посеребрила ворс моего пиджака и сладко увлажнила губы, еще не освеженные утренним чаем… Тут действовала своя закономерность: чем глубже спускались мы, чем ближе подходили к водопаду, тем крупнее становилась пыль и гуще капель с деревьев – с совсем мокрых, зеленых от мхов и водорослей деревьев, с которых длиннейшими прядями свисали лишайники-бородачи оливкового оттенка.

Мы дошли до крохотной гидроэлектростанции, питающей энергией отель, и увидели, как белые струи воды, падая на черные камни с семидесятиметровой высоты, расшибаются, превращаясь в мутно-коричневатый поток. Но водяная пыль была уже столь густа на дне ущелья, что полуголые гиды наши скорчились от холода, а мы предпочли ретироваться, чтобы не промокнуть насквозь.

Когда поднимаешься, а не спускаешься, то невольно лучше замечаешь все, что у тебя под ногами. Поднимаясь, я заметил проросший в зазорах каменных ступеней клевер… Наш мужественный и деятельный путешественник по Африке Елисеев рассказал в своей книге «По белу свету», как в Александрии египтянин, желая удивить его, забрался в чужой сад и сорвал там обыкновенную нашу белую ромашку, или, точнее, поповник… Елисеев высмеял его и пренебрежительно отбросил цветок.

На меня лепестки клевера произвели совсем другое впечатление – очень тепло стало на душе и очень радостно от того, что они встретились здесь, в Африке.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Томсонс-фолс днем. Окрестности города.

Поездка по Центральной провинции.

Ньеро Тритопс – ночь у солончака.

Возвращение в Найроби. Отлет в Уганду

При ясном дневном свете Томсонс-фолс не показался мне таким тусклым, как ненастным вечером. Наоборот, городок этот свеж и чист, словно вечно омывается пылью водопадов; его невысокие дома под черепичными крышами с навесами над первыми служебными этажами аккуратны, симпатичны, а на улицах – там, где они пошире, – растут можжевельники и кедры, вывезенные с севера.

Правда, и днем улицы Томсонс-фолса не шумны, машин на них сравнительно немного, и преобладают пешеходы и велосипедисты.

Дежурят полицейские – на других улицах их незаметно, но у банка, где мы обменивали доллары на местную валюту, они стоят. На полицейских плосковерхие круглые шапочки – этакий вариант модернизированной фески, – подпоясанная ремнем рубашка, светлые шорты, а ноги до колен обмотаны патти – черной широкой лентой.

На газонах посреди улицы – скромный коврик из неброских европейских цветов, и там, где нет можжевельников, чернеют кипарисы, издали похожие на обгоревшие факелы.

За Томсонс-фолсом – мы ехали сначала на запад, прямо в сторону горы Кения, второй по высоте вершины Африканского континента, – начались поля пшеницы в сочетании с купами круглокронных деревьев… Ей-богу, европейский, даже вполне российский пейзаж. И озерко блестит, как искусственный пруд где-нибудь на Тамбовщине, и чуть курчавятся облака в спокойном синем небе. Только пыль за микробасом розовая, словно подсвеченная снизу, и оседает она быстрее, чем белесо-мучнистая пыль на отечественных дорогах.

Я читал о Томсонс-фолсе в книге Хантера, известного африканского охотника, шотландца по происхождению, умершего в Найроби несколько лет назад… И окрестности Томсонс-фолса представлялись мне отнюдь не такими пасторально-идиллическими. Ведь Хантер приезжал сюда для борьбы с буйволами, губящими крестьянские шамбы, и именно здесь, в джунглях, погиб его верный спутник, охотник из племени масаев.

Мы почти не встречали масаев, но земли, по которым ехал сейчас наш микробас, некогда принадлежали им. Масаи признавали только скотоводство, жили скотом, поклонялись скоту и наивно полагали, что всякая домашняя скотина создана для масаев. Если же скот есть и у других племен, то, с точки зрения масаев, это было чистейшим недоразумением, нарушением предопределенного порядка и скот следовало немедленно отобрать. Так они и поступали, а поскольку масаи не зря числились отличными, не знающими страха воинами, то редко кому удавалось выстоять в борьбе с ними… Масаи не навязывали свою власть побежденным. Они ограничивались тем, что отбирали у них скот и оттесняли с удобных пастбищ… К середине девятнадцатого века масаи расселились на огромной территории современной Танзании и Кении, но государственных объединений у них не возникло. Наибольшей и реальной властью у масаев пользовались лайбоны – шаманы и как бы духовные наставники, пастыри, умеющие в нужный момент и войско повести в поход, и отразить нападение…

Когда европейцы впервые появились к востоку от горы Кения, среди масаев наибольшей популярностью пользовался великий лайбон Мбатиан, но расцвет масаев близился к концу… Сначала эпизоотии обрушились на их стада, наступил голод, а с ним и эпидемии прошлись по масайским племенам… Резко уменьшилось не только количество скота, но и численность самих масаев.

После смерти лайбона Мбатиана занять его положение среди масаев попытался Ленана, сын покойного. Но нашлись еще претенденты, и междоусобные сражения стали разыгрываться на некогда мирных землях.

Масаи оставили довольно обширные территории, ранее занятые ими в районе горы Кения и Рифт-Валли, но соседние племена не пожелали занять их снова: боялись, что масаи вернутся.

Вот эти, временно оказавшиеся ничейными земли и были в первую очередь захвачены колонистами. Но только в первую очередь, конечно, а потом процесс колонизации пошел, как говорится, вширь и вглубь, начались насильственные изгнания с удобных земель, появились резерваты.

С того места, где мы остановились, чтобы немного размять ноги, – за полями пшеницы, за плотными темными колками – впервые открылась нам гора Кения. Густо-синяя дымка скрывала подножие вулкана, выше клубились на склонах облака, а над ними возвышалась острая конусообразная вершина. Собственно, Кения имеет три вершины, но мы видели только одну, да и то сквозь дымку, а дымка даже ледники превращала в матово-серые.

Кению открыл в 1849 году немецкий миссионер-путешественник Иоганн Крапф, а первым поднялся на нее через пятьдесят лет известный географ Маккиндер. Он и дал название всем трем вершинам Кении: одна из них носит имя великого масайского лайбона Батиана, вторая – имя его брата Нелиона, а высочайший пик назван в честь уже правившего тогда лайбона Ленана.

В декабре 1963 года тридцать человек, тридцать кенийцев, отправились на штурм вершины, давшей название их стране, чтобы водрузить на ней стяг независимой Кении – годы прямого колониального порабощения кончились.

Вамбуа, наш добрый гид, гордо говорит нам:

– Только один человек дошел до вершины и водрузил там флаг. Его зовут Мунчо, и он из нашего племени вакамба!

В прошлом веке племя вакамба мужественно противостояло натиску масаев. Вакамба населяли холмистую местность, и у них, как у казаков Запорожской Сечи, стояли на вершинах холмов сторожевые пикеты… Чуть завидится опасность – от пикета к пикету неслась весть, и вооруженные отряды выходили навстречу противнику.

Масаи предпочитали всем прочим видам оружия копья, вакамба – луки и стрелы, и лучниками они были отличными. Так что далеко не всегда масаям удавалось потеснить вакамба.

И тех и других потеснили заокеанские пришельцы… Десять, двадцать, тридцать километров катим мы в виду горы Кения – и все та же проволока натянута на колья вдоль дороги, и все те же таблички мелькают перед глазами:

«Владения мистера Эйджета. Не стрелять!»

Велики эти владение и пустынны. Бродят по ним антилопы, бродят жирафы и зебры. А людей не видно.

Вамбуа по нашей просьбе снова останавливает машину. Мы не нарушаем частнособственнических интересов мистера Эйджета, нам просто интересно постоять у границ его владений и подумать.

Что будет дальше с этими целинными землями? Пустовать им и пустовать еще долгие годы, или коснутся их заинтересованные руки человека? Руки нового хозяина?

Всякое может случиться. Земли колонистов не экспроприируются. Государство должно их выкупить. Целиком, если колонист собирается покинуть Кению. Частично, если он примет кенийское гражданство – для тех, кто остается, введен определенный, но отнюдь не малый земельный ценз. А денег на выкуп земли у государства нет. Англия, правда, предоставила кенийскому правительству денежный заем, специально предназначенный для выкупных операций, но всех проблем это не решает… Земля мистера Эйджета пока что по-прежнему принадлежит мистеру Эйджету.

А наш гид Вамбуа настроен оптимистично.

Вамбуа родом из деревни под Мачакосом, а Мачакос – город к юго-востоку от Найроби. Местность эту издавна заселяли вакамба, и там же создали первую крупную внутриматериковую факторию-крепость англичане. В Мачакосе уже в 1892 году обосновались и первые индийские торговцы.

Все, казалось, сулило Мачакосу быть столицей Кении, но судьба играет не только человеком, как поется в песне, но и городами.

В Сибири до сих пор ходит полубыль, полулегенда о славном городе Томске, который почему-то очутился в стороне от Великой Сибирской железнодорожной магистрали… Говорят, дело было так: запросили инженеры-строители с отцов города, с купцов то есть, взятку за то, чтобы подвести железную дорогу к Томску, а томичи не то чтобы совсем во взятке отказали, но пожалели деньгу, поскупились: и так, мол, Томск не минуют; но не учли томские купцы вот чего: не выгодна железная дорога тем, кто извозом занимается! А извозчики не поскупились: такой куш инженерам отвалили, что те тотчас научно доказали, что немыслимо вести железную дорогу к Томску… Вот и прошла она в сотне километров от него, и худо это сказалось на некогда крупнейшем сибирском торговом и культурном центре.

Не утверждаю, что нечто подобное произошло в Кении, но почему-то железная дорога от Момбасы в глубь страны миновала крупнейшую английскую факторию, важнейший опорный пункт англичан, и вышла прямо к несуществовавшему тогда Найроби.

Судьба тем самым предопределила Мачакосу роль провинциального города. Но крупные наследственные владения англичан процветали там до самого последнего времени.

В числе прочих землевладельцев числился в районе Мачакоса и некто мистер Кинг.

Мистера Кинга политические изменения в жизни страны почему-то не устроили, и он продал свою землю. И землю решено было отдать под сельскохозяйственные кооперативы, в один из которых записался наш Вамбуа.

– Вам не нравится работа шофера-гида? – не без некоторого удивления спросили мы, ибо Вамбуа казался нам идеальным спутником.

Он ответил так:

– Нравится, но до тех пор, пока не накоплю деньги на землю. Мой отец был фермером, и я хочу вернуться к земле.

– Владения мистера Кинга будут поделены между тремя кооперативами, в каждый из которых войдет примерно по пятьдесят семейств. Вамбуа считает, что в его кооперативе будет приблизительно двести человек.

Кооператив по структуре своей непрост: он включает как частные владения, так и коллективные. За право вступления в кооператив Вамбуа должен внести вступительный взнос в размере семисот шиллингов. Собранные таким образом деньги идут уже на вторичный, у государства, выкуп земли и на приобретение сельскохозяйственного инвентаря и скота.

После внесения вступительного взноса Вамбуа станет владельцем (правда, в рассрочку еще долго придется платить деньги) сорока акров земли. Кроме того, у кооператива будут общественные пастбища, и общественный скот – доходы от скотоводства пойдут на нужды кооператива. Каждой семье разрешается иметь и свой крупный рогатый скот, но не более четырех голов… Будут и коллективные поля, и доход от них тоже пойдет в общий фонд…

Будущее видится Вамбуа в розовом свете. Рассказывая, он воодушевляется, энергично жестикулирует, и глаза его сияют. Еще бы, он станет фермером!

Слово «поехали» дается Вамбуа с превеликим трудом; он мучительно складывает губы трубочкой и несколько раз повторяет его, растягивая одни звуки и проглатывая другие. Нам кажется, что аналогичная команда на суахили – «моджянамоджя» получается у нас гораздо лучше, но Вамбуа неизменно улыбается и посмеивается.

Как ни забавно, всех устроило армянское «гиацинт».

– Гнацинг! – командует Левон Налбандян, усаживаясь на свое постоянное место рядом с Вамбуа.

– Гнацинг, – радостно соглашается тот, совершенно чисто выговаривая слово.

Итак, после недолгой остановки у ворот английской фермы прозвучала команда «гнацинг», и мы покатили дальше, к столице Центральной провинции Ньери.

Теперь вдоль шоссе – снова буш из низкорослой колючей акации. Растительность сгущается и становится выше лишь по долинкам ручьев, где лес образуют зонтичные акации с вечнозеленым подлеском и появляются лианы, обвивающие почему-то только нижние части стволов.

Хорошо видны на фоне выровненной возвышенности, пенеплена, островные горы – то округлые, то трапециевидной формы.

Деревни очень редки. Тип жилищ несколько изменился: в круглых крышах с низко опущенной кровлей проделаны дымоходы, сверху прикрытые конусовидными соломенными колпаками. Попадаются поля пшеницы, а в долинах ручьев – посадки хлопка и овощей. Но основные черты пейзажа – пустынность, необработанность, незаселенность, и этим Восточная Африка, Кения во всяком случае, решительно отличается от Западной Африки, плотнее заселенной, больше возделанной. Но может быть, поэтому и не встречаются в Западной Африке стада антилоп – крупные животные там малочисленны.

…Кончились владения мистера Эйджета. Потянулись столь же обширные владения мистера Уикхема, и тут мы впервые за день увидели работающих людей – четырех мужчин.

Короткую команду «Стоп!» Вамбуа усвоил в первый же час нашего знакомствам мы привычно, соблюдая строгую очередность, выскакиваем из машины.

Не знаю, почему до сих пор оставался неогороженным этот участок землевладения, но рабочие были заняты как раз тем, что устанавливали изгородь: на невысоких кольях – четыре гладких проволоки. Изгородь была, так сказать, смонтирована заранее, и теперь рабочие вбивали молотками колья в сухую, жесткую землю.

«Рабочие» – это, конечно, не совсем точно: нам встретились типичные кенийские батраки, нанявшиеся к англичанину. Впрочем, сам хозяин живет в Лондоне, а делами его здесь занимается управляющий, мистер Киньон, кениец африканского происхождения.

Наши случайные знакомые – Малакат, Какагу, Мафенге из племени кикуйю, Эрегана из племени туркана делают, естественно, все, что им прикажут. Иногда выполняют хозяйственные работы, иногда помогают ухаживать за скотом. Скота у хозяина больше десяти тысяч голов, и ничем, кроме скотоводства, на ферме не занимаются.

Правда, семейным батракам выделены небольшие земельные участки, на которых женщины выращивают овощи, ибо иначе не прокормиться: все без исключения мужчины получают сорок шиллингов в месяц, а у женщин никакого другого дохода здесь быть не может.

Наши знакомые – бессемейные батраки, так называемые скотас, им никакой земли не полагается, и они могут только мечтать о земельном наделе: на их зарплату его не приобретешь.

Одеты скотас в рубашки и брюки, на ногах – сандалии из автомобильных шин, привязанные транспортерной лентой. Лишь на одном франтоватом скотас еще надет шерстяной пуловер, бисерный пояс, а от ушей к подбородку спускаются тонкие нити ярких бус.

Мне, конечно, интересно послушать разговор с батраками, но интересует меня и саванна с ее жесткой, растущей плотно сдвинутыми куртинками травой, пылящей под ногами, и особенно хочется мне получше рассмотреть низкорослую акацию; я уже знаю, что на кикуйю она называется руай, а на вакамба – киунга. Так вот, в угольно-черных утолщениях на колючих ветках живут муравьи – крохотные-крохотные, как два склеенных маковых зернышка, но чрезвычайно воинственные; судя по всему, они прекрасно отличают покачивание ветки от ветра и от постороннего прикосновения, потому что стайками выскакивают из отверстий в утолщениях и разгневанно бегают по крыше своего дома… Колючки на акации остры и тверды, худо пробираться сквозь такой буш.

А разговор со скотас близится к концу… Сколько продолжается у них рабочий день?.. С семи утра до трех часов дня… Есть ли у них какие-нибудь профсоюзные объединения?.. Вообще в Кении существует Союз сельскохозяйственных рабочих, но на ферме ничего подобного нет… Почему?.. Никто из батраков не соглашается стать лидером – все знают, что управляющий сразу же уволит лидера…

Мы фотографируемся на память, и снова звучит энергичная команда Левона Налбандяна: «Гнацинг!»

На подъеме к Ньери начался густой лес, а на расчищенных участках вновь появились кофейные плантации.

Ни лес, ни кофейные плантации нас уже не удивляли. Запало в память совсем другое: перед горным лесом, еще в саванне, на развилке, где уходила в сторону от большака проселочная дорога, стояла сторожевая будка и возле нее транспарант: «Неро Мору. Распределение земель». На белом транспаранте – черная стрела, указывающая, куда надо ехать. Но чтобы каждый, кому взбредет в голову, туда не отправился и – не дай бог – не занялся бы самораспределением земли, для порядка поставлена на разъезде сторожевая будка, в которой посменно дежурят два вооруженных охранника.

Земли будут распределены среди кенийцев. Вероятно, здесь появятся и мелкие единоличные хозяйства, и крупные хозяйства с наемной рабочей силой, и, может быть, кооперативы. Вамбуа, между прочим, сказал, что по уставу члены кооператива имеют право нанимать подсобных рабочих. Членами кооператива подсобные рабочие, конечно, не становятся: им предстоит батрачить, как батрачили они и раньше, и получать поденную оплату… Так что структура кенийских кооперативов будет достаточно сложной и в организационном, и в социальном плане.

Здесь, у Неро Мору, намечено построить благоустроенные поселки с больницами и школами.

Именно сюда, в Неро Мору, выбыл из Найроби слон Элеонор, чтобы принять участие в съемке кинофильма «Рожденная свободной».

Подъезжая к Ньери, я почему-то вспоминал отели, в которых мы останавливались на пути к этому городу.

Отель в Накуру, который я раньше не называл, именуется Стэг-Хед-отель. В переводе это означает «Гостиница – Голова взрослого оленя», и на эмблеме изображен крупнорогий ушастый олень явно европейского происхождения.

Отель в Томсонс-фолсе назывался «Ягоды» («Бер-рис»), а отель в Ньери…

Впрочем, сначала два слова о самом городе. Он расположен на отрогах Абердэрского кряжа, в долине, и мы увидели его как бы сверху, спускаясь в долину, – увидели довольно-таки высокие дома европейского склада, чистые, не забитые транспортом улицы, купы деревьев за домами… Промелькнула небольшая католическая церковь с крестом на шиферной крыше и для чего-то приставленной к стене лестницей… Но задели город мы лишь краем и центра его так и не увидели.

Отель же, в котором мы остановились, назывался «Аутспен-отель», и название нас поставило в тупик. Определенные ассоциации с английскими корнями были, но самое название оказалось трудно переводимым. В наиболее подробном из доступных нам словарей было сказано так: «аутспен – южно-африканское слово, означающее «распрягать»». Мне это очень понравилось, но потом я сообразил, что в Кении, собственно, «распрягать» некого: ни тяглового быдла, ни конного транспорта в Кении не существует.

«Аутспен-отель» – это, говоря по-нашему, постоялый двор, ямщицкая станция, где в былые времена нетерпеливые курьеры или пассажиры меняли прежних перекладных на новых, на свежих, застоявшихся в конюшне.

«Аутспен-отель» – старая, будто викторианских времен, равнодушная ко всяким новшествам гостиница с могучей деревянной мебелью… Мы там ланчевали – этот англо-русский неологизм постоянно был у нас в ходу во время поездки, – но в общем-то «Аутспен-отель» действительно оказался для нас постоялым двором, где мы расстались со своим микробасом и нашим гидом Вамбуа.

От «Аутспен-отеля» до «Тритопса», где нам предстояло провести ночь в милом соседстве с африканским зверьем, хооят только специальные автобусы. Они, собственно, такие же, как наш микробас, но «Тритопс» находится на территории Абердэрского национального парка, а въезд туда разрешается только по специальным пропускам.

«Абердэр» – название не африканского происхождения, хотя сначала мы подумали, что это именно так.

Название горному кряжу дал Джозеф Томсон, который и открыл его для европейцев. Он присвоил этой небольшой горной гряде имя президента Королевского географического общества, Абердэра, и оно удачно вписалось в местный звуковой колорит.

Сами же кенийцы называют горный кряж Ньян-дарва, что означает «шкура коровы», и возникло такое название, наверное, потому, что горы, как шкурой, покрыты лесом.

В центральном холле «Аутспен-отеля» – выставка африканских изделий из дерева и шкур. На стенах – живописные сценки из быта местной фауны; они как бы подготавливают к тому, что предстоит нам увидеть в «Тритопсе», и «Тритопс» все больше овладевает нашим воображением.

Перед отелем водят ручную оседланную зебру, и за небольшую плату можно покататься на ней. Женщины из племени кикуйю продают кьендо – красочные круглые плетения, которые могут служить подставками для тарелок.

В «Аутспен-отеле» все отправляющиеся ночевать в «Тритопс» оставляют крупные и тяжелые вещи: отель расположен на деревьях, довольно высоко над землей, там тесно. Еще в Найроби нас предупредили, что в «Тритопсе» ночью очень холодно, и я представлял себе ночевку в горах на экспедиционный манер, но без костра, без спального мешка и палатки; я хорошо знаю, что это такое, и мысленно уже пощелкивал зубами…

Мы будем, конечно, не единственными обитателями «Тритопса»: отель вмещает сорок человек, ни человека больше, и эти сорок мест уже давным-давно запроданы – как на чемпионат мира по футболу, «билеты» в отель на деревьях приобретаются если и не за несколько месяцев, то за месяц во всяком случае. А «Тритопс» – самый дорогой отель Кении: чтобы провести там одну ночь, нужно заплатить примерно двадцать пять долларов.

Микробасы наконец трогаются. Мы едем последними и, чтобы пыль не залетала в окна, просим шофера притормозить. Передние машины исчезают за поворотом, и мы остаемся одни на лесной дорого, взбирающейся на склон Абердэрского кряжа. Дорога то спускается в ущелья, то поднимается на склоны, как и положено ей в горах, и вдруг в самом узком месте теснины упирается в полосатый шлагбаум. Контрольный пост. Здесь проверяются пропуска на территорию национального парка, и лишь затем поднимается шлагбаум, открывающий путь в глубь заповедника.

Лес вокруг плотный, забитый зеленью. Мы просим шофера остановить машину, и он останавливается, хотя и недоволен нашей просьбой.

– Тембо, фару, – говорит он на суахили. – Слоны, носороги! – и вытаращивает глаза, сверкая белками, всем своим видом показывая, как страшна встреча с ними.

Встреча носом к носу со слоном или носорогом, действительно, не привела бы нас в восторг. Но лес безмолвствует, и почти не верится, что где-то в его полумраке скрываются, дожидаясь захода солнца, живые гиганты. Кажется, даже, что им не найдется места в лесу, что и человеку, не говоря уже о слонах или носорогах, не найти свободного клочка земли в густых колючих зарослях…

Чтобы не волновать шофера, мы забираемся в машину, но вскоре останавливаемся перед следующей и, как выясняется, последней преградой. Теперь это не шлагбаум, а поваленные на дорогу деревья: проезд дальше категорически запрещен.

Нас встречает и пересчитывает егерь. Это невысокий поджарый человек в бежевом костюме; вокруг шеи – красный, в белый горошек шарф; на ногах – коричневые ботинки на толстой мягкой подошве. У егеря сухое горбоносое лицо, морщинистый лоб, маленькие зоркие, в припухших веках глаза; красные склеротические жилки на скулах; небольшие седеющие усики. Егерь держит под мышкой двустволку – легкую, почти игрушечную, и я очень сомневаюсь, чтобы выстрелом из нее можно было остановить слона или носорога… Но видимость охраны все-таки создается, и вполне сурово звучит короткая команда:

– Не отставать! С тропы не сходить!

Вдоль тропы лес уже не такой густой, как был раньше, и я замечаю среди кустов бомы – засидки-шалаши из толстых колючих ветвей. Уж не водной ли из них мне придется провести ночь?

Лес впереди поредел еще сильнее, и в просвете обозначилось странное сооружение, воздвигнутое на деревьях и сваях и сделанное с хорошо продуманной небрежностью – бревна, сучья, содранная с других деревьев кора… И наблюдатель на плоской крыше.

Гигантский махан, короче говоря, – гигантское сооружение на деревьях, рассчитанное не на одного или двух охотников, а на сорок наблюдателей и обслуживающий их персонал… Но все-таки типичный махан, лишь несколько модернизированный, из книжек об охотничьих приключениях в Индии, в Восточной Африке.

Когда мы подходили к «Тритопсу», заботили меня исключительно профессиональные заботы: мне хотелось получше сфотографировать столь необычный отель, но плотная толпа туристов настолько мешала мне, что все мое внимание уходило на поиск сколько-нибудь не скажу приличного, но документального кадра.

Краем глаза я заметил, что вокруг махана бегают обезьяны, которых наш приход как будто бы обрадовал – они собирались небольшими группами и о чем-то энергично рассуждали, – и еще бегают кабанчики-бородавочники, которые к нашему появлению отнеслись отрицательно – предпочли переместиться поближе к лесу… Еще я успел заметить, что земля вокруг деревьев и свай, поддерживающих наш махан, густо замешена ногами каких-то многочисленных посетителей…

Потом нам всем предложили подняться по узкой, похожей на корабельный трап лестнице, и мы поднялись, а следом за нами перекрыли лестницу и заперли ведущую на нее дверь.

Итак, своеобразный плен. Плен на всю ночь, до утра, но золотой плен, сулящий неожиданные наблюдения и ощущения.

Мне никогда не приходилось проводить ночь на махане, но в засидках я высиживал по нескольку часов, и мой левый бок до сих пор – а прошло немало лет – хранит ощущение медленно остывающей при заходе солнца земли или, точнее, песка на берегу озера Иссык-Куль… Центральная Азия, а здесь Африка…

По своему обыкновению, я в последних рядах ждал, когда мне будет выделено хоть какое-нибудь – я совершенно не представлял себе какое – местечко в недрах махана, и осматривался – это тоже мое обыкновение.

Наружная кора, как бы маскирующая махан, влажна и черновата. Коровые пластины пригнаны друг к другу неплотно, и поверхность шероховата, и стены шелушатся. Ветви деревьев проходят сквозь стены, и в коридорах приходится беречься: невзначай можно стукнуться головой о неожиданную косую переборку или напороться на заглаженный, но все-таки торчащий из стены сучок: естественность и еще раз естественность, и, честно говоря, это здорово, ибо сделано все с хорошим вкусом.

По-моему, я обрел свое пристанище на махане самым последним, хотя в подобной ситуации совершенно не имеет значения, какое место вы занимаете в очереди – фортуна ко всем одинаково благосклонна и одинаково неблагосклонна, и тут все зависит от вкусов, – каждая пара прибывших на махан получает крохотный деревянный номерок – в нем едва можно разойтись – на двоих, с двумя койками, и на этом заботы о неофитах кончаются. Убедившись, что на моей узенькой койке в три слоя лежат шерстяные одеяла, я понял, что прежние мои волнения совершенно напрасны, что предстоящая ночь не сулит неиспытанных испытаний, и поспешил выбраться наружу, на верхнюю террасу.