Текст книги "Лунные горы"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Я предвижу возражение: здешние крокодилы, как и бегемоты, живут на территории заповедника и, стало быть, им гарантировано благополучное существование… Бог весть, ведомо ли это крокодилам, но люди-то знают, сколь часто всяческие гарантии приносятся в жертву коммерции… Всегда же можно доказать, что в Национальном парке Мёрчисон-фолс – как, впрочем, и в любом другом месте – крокодилов или иных животных «слишком много».

…В таких стремительных поездках, как наша, я обычно веду дневник, в котором делаю более или менее систематизированные записи по вечерам, и еще делаю отрывистые, короткие записи в блокноте, так сказать, на ходу, для памяти. Так вот, в блокноте у меня соседствуют такие фразы: «Столбчатые структуры обрывов», «Выше по Нилу, над водопадами Мёрчисона, темные облака», «Нильская вода в глубине – красноватая», «Плосковерхие столовые возвышенности».

И потом: «Буря, белый шквал» (торопливо, вкось, по подчеркнуто).

Подчеркнуто, между прочим, потому, что однажды я уже видел белый шквал на реке. Я тогда путешествовал с женой и сыном по Европейскому Северу, и на Северной Двине, между Нижней Таймой и Сефтрой, нас настиг белый шквал – сильнейший ветер при сплошной стене дождя. Было это удивительно, и было это весело. Удивительно потому, что никогда раньше я подобного не видел, и весело оттого, что в любой момент мы могли укрыться под верхней палубой, в теплой, непромокаемой первоклассной каюте.

Иное дело – на Ниле.

Тот день, в который мы совершили стремительный бросок от Масинди до Нила, выдался жарким, как в Момбасе, хрестоматийно африканским днем, и я, по обыкновению занимая стоячее положение в микробасе, даже слегка загорел на ветру и солнце… Облака стали сгущаться вскоре после того, как мы отправились в плавание по Нилу, и нас это отнюдь не приводило в смущение; наоборот, дождь или даже тропический ливень на Ниле привнес бы в наше путешествие дополнительный незабываемый штрих…

Мы получили то, чего хотели, и даже сверх того. Сначала слабо заморосивший дождь вдруг обернулся ливнем, водопадом, да таким плотным, что противоположный берег реки исчез в белесой мгле. Вероятно, невозможно сыскать в лесу или в саванне угол, но, едва хлынул ливень, шквальный ветер внезапно выскочил из-за угла, и тут началось такое…

Растянутый над катером тент по замыслу кораблестроителей предназначался для защиты пассажиров от зенитальных лучей солнца, и от лучей солнца он действительно защищал. Но ветер был настолько силен, что понес струи дождя параллельно Нилу, над водою, и струи, как хлысты, били под тентом по катеру… Мы вскочили на скамьи, чтобы хоть немножко приблизиться к символической крыше, мы прикрыли руками те части одежды, в которых хранились документы, но спастись от водяных хлыстов все равно никому не удалось – даже Левону Налбандяну, который, решив всех перехитрить, забрался под скамейку; он сидел под скамейкой и после того, как дождь кончился: на него стекала вода, скопившаяся на тенте, и он был уверен, что ливень продолжается…

…Вспыхивали молнии, небо, над нами с шипением лопалось, и казалось, что лопается намокший и натянувшийся тент, и оттого еще больше усиливалось ощущение незащищенности от ливня, бессмысленности всяческих попыток укрыться от воды… Я спрыгнул со скамейки и рядом с собой увидел вспененный бешеный Нил и второй воздушно-водяной поток, несшийся ему навстречу: россыпь капель, не сливаясь с рекой, неслась, скакала над его поверхностью в сторону водопада.

Катер не выгребал против ветра – нас сносило к берегу, на затопленные мертвые деревья, и моторист прекратил в конце концов бесполезную борьбу: когда до берега осталось рукой подать, рулевой бросил якорь, и катер заплясал на натянутом канате… Ни у кого не было уверенности, что канат выдержит, что катер не сорвет, и мы весьма оживленно обсуждали, как будем вплавь добираться до суши… Когда ветер стих и чуть-чуть посветлело, мы насчитали рядом с катером до дюжины крокодилов, выставивших из воды глаза и ноздри…

Тишина наступила так же внезапно, как началась буря. Облака над нами поголубели, и обозначилось палевое пятно в зените, дальний берег укрылся за темно-синей вуалью. Только Нил не мог успокоиться: по расплавленной воде его кружился мусор, кружились сорванные зеленые островки; Нил переживал случившееся, и в глубине его еще клокотала ярость.

…Буря бурей, а программа программой: мы не повернули обратно, мы поплыли дальше к Мёрчисон-фолсу и наконец увидели стиснутый черными стенами семиметровый поток, у основания которого кипел белый вал… Речники наши не осмелились близко подойти к водопаду: даже на почтительном расстоянии казалось, что бьют здесь со дна Нила мощные ключи, разделившие поверхность реки на выпуклые круги…

Но самое удивительное все-таки поджидало нас, когда мы повернули от водопадов обратно. В затишье, в открытом заливе, защищенном от быстрых струй мысом, вода буквально кишела крокодилами и бегемотами. Крокодилы дремали, опустив головы и хвосты под воду, выставив спины, и было им так тесно в реке, что приходилось перелезать через соседа, если у одного из крокодилов появлялось желание переменить место… А бегемоты торчали из воды вокруг крокодилов, разевали пасти и дергали маленькими ушами, недоверчиво поглядывая на катер…

В Египте, в гробнице вельможи Тии у Каира, я видел фреску, изображающую бегемота, схватившего крокодила поперек туловища. Здешние бегемоты и крокодилы, несмотря на огромное количество их, как будто жили в мире… Как же тесно было зверью в Египте несколько тысяч лет назад, если между бегемотами и крокодилами происходили смертельные схватки?!

…Совсем после бури, однако, не прояснилось. Солнце лишь чуть просвечивало сквозь облака, освещая нам дорогу. Вода у катера отливала желтизной, а у берегов имела сиреневый оттенок. В лагунах цвели голубые кувшинки, которые в Египте называют лотосами. Пахло тиной.

Несмотря на довольно-таки поздний час, у парома выстроилась длинная вереница легковых машин: владельцы их, очевидно, намеревались ночевать в Параа Лодже.

Дэвид уже ждал нас на левом берегу – нам предстояло ночевать в Масинди.

Едва мы ступили на землю, как все вдруг почувствовали огромную усталость. Мы катили по оранжево-синей саванне мимо слонов и буйволов, но никто уже не высовывался в окно с фотоаппаратом. На заднем сиденье играли в шахматы, кто-то дремал. Даже короткий вскрик Дэвида «Физи! Гиена!» никого не вывел из равнодушного состояния.

Гиена, выскочив из зарослей на дорогу и сперва не разобравшись в ситуации, затрусила нам навстречу, а потом пустилась наутек.

Я заставил себя встать и смотреть. На слонов. На буйволов, которых Дэвид называет то буффало, то ньяти. На вечернюю саванну, совсем не похожую на ту, что мы видели утром. Холодный влажный ветер постепенно унес усталость, но утренняя острота ощущений все-таки не возвратилась, и я повторял про себя:

Мимо слонов,

Как мимо столбов,

Едут разини

В Масинди…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Дорога в Форт-Портал. Юнкер.

Лунные горы и оловянный лес. Встреча с пигмеями.

Ночь в Форт-Портале. Экватор.

Возвращение в Кампалу.

Еще несколько слов о столице.

Усыпальница бугандийских королей. Озеро Виктория.

Воздушный мост. Полет над Нилом

Ливень хлынул сразу же, как только мы расстались с отелем «Масинди». На дожди нам везет. Пришлось закрыть верх микробаса и пришлось закрыть окна. Как будто и нет ничего в этом особенного, но усиливается ощущение изолированности от внешнего мира, что не украшает путешествие.

Дождь и потом шел зарядами, но даже в перерывах между ними верх микробаса не просыхал – так влажен был воздух: ветер гнал по тенту темные кругляши капель и сбрасывал их на дорогу.

Появились плантации сизаля. Поменьше, чем в Кении между Ньери и Найроби, но все-таки не маленькие.

Вдоль шоссе – кучки круглых хижин без дверей; двери, запоры, заборы – все это как-то уж очень символично в Африке, а в деревнях в них вообще нет никакой нужды.

Первая наша остановка – в городке Хойма. Он уступает по размерам Масинди, но зато Хойма – столица королевства Буньоро. Дворец мукамы – белое с синим здание – обнесен двумя соломенными изгородями, и перед дворцом – караулка, возле которой стоят солдаты и вывешен плакат, предупреждающий нежелательных визитеров, что доступ к мукаме весьма и весьма ограничен.

В столице – и столичные моды; дамы не носят здесь платьев с высокими плечами, как в Кампале, но зато изобрели своеобразную манеру подпоясываться: поясок идет от поясницы под живот и там завязывается бантом.

В Хойме мы остановились, чтобы получить в полицейском управлении пропуск на въезд в Торо.

Это не заняло много времени, и вот мы уже стоим перед шлагбаумом на границе двух (теперь тоже бывших!) королевств в стране Уганда. Справа и слева от шлагбаума – вбитые в землю острые шипы, это чтобы машины не объезжали по обочине заграждение. И тут же, конечно, сторожевой пост: палатка, крытый соломой навес, таган с котелком на огне. И два солдата в касках. Один из них проверяет наши документы, и мы покидаем пределы королевства Буньоро.

Королевству Торо в историческом плане не везло во взаимоотношениях с королевством Уньоро. Правил Торо, как и Уньоро, мукама, и советы ему подавали точно так же члены рукурато, но дела у них не клеились, и правители Торо почти постоянно находились в феодальной зависимости от правителей Уньоро.

Гордые духом, независимые горцы Торо были, как сказали бы мы теперь, жертвами экономики: и плодородных земель они имели меньше, и меньше хороших пастбищ; местность поднималась на запад к массиву Рувензори, и вступали в свои права лесистые гряды холмов и ущелья… И бурные потоки, размывающие в дождливый сезон земли.

Чтобы по возможности ослабить вредную деятельность потоков, торийцы проложили от шоссе в темную глубь леса отводные противоэрозионные канавы. А чтобы канавы не замывало раньше времени, торийцы укрепили их склоны частоколом. Многие жерди проросли, и, наверное, это способствует долговременности сооружений.

А на дороги выползают белые, с коричневыми донышками вьюнки. Машины, правда, мешают им расти.

На деревьях – гнезда ткачиков, но это уже никого из нас не удивляет. На деревьях висят и лишайники-бородачи, такие же внешне (в их систематике сам черт не разберется), как в наших северных лесах. И рядом с ними – папоротники-лопухи, как в Масинди, и папоротники-лианы, подобных которым я еще не встречал.

Низины залиты водою, и от них тянет гнилью.

Женщины королевства не носят платья, они носят бикойя – широкие цветные накидки, обернутые вокруг тела и краем заброшенные за плечо.

…Форт-Портал был уготован нам доброжелательной туристской компанией как обзорная площадка, с которой можно увидеть увенчанный снегами массив Рувензори… Тут все – на удачу. Рувензори обычно затянут облаками, вершины его скрыты от случайных глаз, и как фирма, так и ее клиенты идут на риск.

Совершенно неожиданно мы узнали, что сравнительно недалеко от Форт-Портала, на границе с Конго, живут пигмеи, выходящие время от времени к шоссе из дремучих лесов Итури.

Мы спросили о пигмеях Дэвида.

– Да, я знаю, где они живут, – ответил он. – Я бывал у них, и они меня знают.

– Мы могли бы к ним поехать?

– Да, если бы вы сказали мне об этом в Кампале. Туда запрещен свободный проезд.

– Вы боитесь, что нас плохо встретят?

– Нет, я знаю их обычаи, а староста деревни, возле которой живут пигмеи, мой старый знакомый.

– В чем же дело?

– Нам едва ли дадут пропуск в Форт-Портале.

– Почему?

– Там зона военных действий. Ссорятся племена баконджо и баторо. Баконджо считают, что баторо когда-то незаконно захватили у них землю, а земли в горах мало…

– Но можно попытаться получить пропуск?

– Попытаться можно.

Мечта попасть в пигмейскую деревню владела каждым из нас во время переезда от Масинди до Форт-Портала, административного центра Торо, но мне она казалась несбыточной.

Я запрятал мечту подальше, чтобы избежать позднее разочарования – несбывшиеся надежды, как известно, не самое приятное на свете, – и, глядя на мелькающие пейзажи, вспоминал путешественника, который первым из моих соотечественников побывал в Уганде.

Жил-был в прошлом веке на Руси Василий Васильевич Юнкер, уроженец Москвы, человек судьбы необычной: удачник и неудачник, герой и негерой, почти забытый и воскресший из забытья; он удачно выбрал себе родителей – потомственных банкиров, богачей; сам же он, вместо того чтобы наживать финансы, принялся их усиленно тратить, и не где-нибудь, а в Африке, по странам которой совершил три больших долголетних путешествия; он мог в свое удовольствие сибаритствовать в роскошных особняках Москвы и Петербурга, но предпочел палатки и носилки, на которых его таскали по саванне во время затяжных болезней.

О Юнкере совсем неплохо написал мой товарищ по профессии Юрий Давыдов в книге «О друзьях твоих, Африка», и я не собираюсь особенно дополнять его.

Меня интересует только вот какой факт: после долгой исследовательской работы в северных районах нынешней Уганды и по соседству с ней больной Василий Васильевич Юнкер вовсе не собирался пересекать всю страну с севера на юг и дальше, вплоть до Занзибара, уже не имеющего никакого отношения к Уганде.

Так, однако, получилось.

Юнкер путешествовал под моральной, так сказать, эгидой Русского географического общества, но абсолютная материальная независимость поставила его в несколько особое положение среди известных путешественников того времени: он никому не служил и ничью политику в Африке не проводил.

Он был гуманен, доброжелателен, чужд расовых предрассудков. Юнкера можно считать продолжателем в Африке традиций Миклухо-Маклая; во всяком случае, он многие месяцы прожил среди местных африканцев; особенно интересно его пребывание среди жителей племени мангбатту, относящегося к народу азанде: мангбатту слыли людоедами (отсюда иногда еще встречающееся в литературе название всех азанде «ньям-ньям»), а Юнкер пришел в их владения один и поселился у них в деревне.

Юнкеру очень хотелось нести африканцам доброе, вечное, и несколько наивно он полагал, что такие же цели преследуют все прочие европейцы; он полагал, что приход европейцев в Африку только благо, а в это время за власть в Центральной Африке боролись англичане, французы, немцы, и действия Юнкера далеко не всегда приводили к тем результатам, на которые он рассчитывал. Нечто подобное, впрочем, пришлось пережить и Миклухо-Маклаю.

Болезни, сложная обстановка побудили в конце концов Юнкера задуматься о возвращении на родину. Но логичный северный путь преградили восставшие махдисты.

Юнкер отправился на юг, пересек всю Уганду, первым из наших путешественников увидел озеро Виктория, уже названное так Спиком, первым переплыл его и вышел к Занзибару.

Владея несколькими языками, Юнкер по каким-то соображениям опубликовал свои основные труды о путешествиях по Африке на немецком языке.

Первый том вышел в свет в 1889 году, а через три года, в возрасте пятидесяти двух лет, Василий Васильевич Юнкер, заболев гриппом в Петербурге, скончался.

Юнкера привела в Петербург мысль о переиздании его книги на русском языке, но подготовить ее он не успел. Будучи человеком весьма замкнутым, Юнкер не любил публичных выступлений, не искал популярности.

После смерти Юнкера его труд в переработанно-облегченном виде вышел на русском языке, но скоро о нем забыли.

Книги Юнкера – правда, тоже с сокращениями – были переведены на русский языки опубликованы Географическим издательством только в 1949 году.

Юнкер, человек и путешественник, этнограф и географ-гуманист, еще ждет доброжелательных и умных, внимательных и терпеливых исследователей его сложного жизненного пути.

Форт-Портал некогда был, наверное, главным военным укреплением у западных границ Уганды.

Ныне Форт-Портал – город-парк, красиво расположенный на холмах в предгорьях Рувензори. Он и похож и не похож на другие англизированные городки Уганды, но мне вспомнились прежде всего некоторые районы Найроби – Форт-Портал лучше декорирован, чем, скажем, Масинди, он просторней и удачней расположен.

Дэвид выгрузил нас прямо на подстриженный газон, занимавший весь склон холма от тенистой можжевеловой аллеи до заросшего тростником ручья, и, оставив подкрепляться сухим пайком, отправился в полицейское управление.

Мы подкрепились, отдохнули; мы несколько раз измерили шагами длину можжевеловой аллеи и вполне налюбовались серебристо-зеленоватыми, с патиной кистями лишайника-бородача. А Дэвид все не появлялся, и это наводило нас на грустные размышления – значит, разрешения на поездку к пигмеям нам не дают.

Мы отправили парламентерами к Дэвиду Гирева и Дунаева, и они вернулись с вестями приятными и неприятными: разрешение получено, но куда-то ушел офицер – хранитель печати, а без печати разрешение недействительно… Когда офицер вернется – неизвестно, а до пигмеев ехать два с половиной часа, и времени у нас в обрез…

Теперь мы с грустью следили за бегом часовой стрелки и, когда она, по нашим расчетам, приблизилась к роковой черте, вновь послали парламентеров к Дэвиду…

– Печати поставлены, – сказали парламентеры, вернувшись. – Но требуется еще одно разрешение: на пребывание в запретной зоне после наступления темноты, а куда-то ушел тот офицер, который…

В общем получалась сказка про белого бычка, и мы скисли – никого из нас сказка не развеселила.

Я предавался грустным размышлениям о зависимости человеческих судеб от всякого рода печатей, когда увидел Дэвида – степенного Дэвида, – перелезающего через невысокую ограду полицейского участка. Напрямик, через палисадник, Дэвид помчался к нам, размахивая пачкой бумажек.

– Все в порядке, – подбегая, сказал он. – Поехали!

В книге Генри Мортона Стенли «В дебрях Африки» горный массив Рувензори, им же, Стенли, открытый, именуется еще так: «Царь облаков» и даже «Творец дождя». По свидетельству Стенли, так называют родные горы люди из племени баконджо.

Только климатическими причудами – это не единственный случай в истории географии – можно объяснить, что именно Стенли в конце концов открыл Рувензори.

Отнюдь не по недосмотру нагромоздил я в предыдущей фразе внешне лишние слова: «именно», «в конце концов»…

Стенли сам засвидетельствовал, что Сэмюэл Бейкер мог увидеть с берегов озера Альберт Рувензори во всем его величии. Некоторые другие путешественники – тоже. Но «верноподданные» – облака – тщательно стерегли от постороннего глаза своего «царя»…

Стенли дважды побывал у Рувензори и ничего толком не разглядел. Только при третьем его визите в центр Африки облака забастовали и на несколько часов покинули своего владыку – все горные цепи со снежными вершинами открылись взору путешественника и его спутников («тысяча пар глаз впилась в это дивное зрелище», – записал в дневнике Стенли).

Нам Рувензори не открылся – положение в монархии, очевидно, стабилизировалось, и все верноподданные находились на своих местах… А едва мы тронулись в путь, «Царь облаков» послал нам вдогонку дождь… Дождь то усиливался, то ослабевал и моросил по-осеннему, поэтому верх и окна пришлось опять закрыть.

Так, посматривая сквозь мокрые окна на окрестные пейзажи, я решил выяснить у Дэвида происхождение названия гор – Рувензори.

– Никто так эти горы не называет, – с необычной для него резковатостью ответил Дэвид. – Мы называем их Лунные горы.

– Лунные? – переспросил я.

– Да, Лунные.

– Но «рувензори» – слово не европейского происхождения!

– Не европейского, – согласился Дэвид. – Так называется на уру-торо, языке баторо, небольшое горское племя. Точнее – не рувензори, а рунеджери, но все равно это название племени, а не гор. Путешественники-европейцы чего-то не поняли и дали горам ошибочное название.

Вероятно, Дэвид был прав, решительно отклоняя название «Рувензори». Но откуда он взял другое – Лунные горы?

Мне не удалось это выяснить у Дэвида. Лунные горы – едва ли название местного, африканского происхождения. «Царь облаков», «Творец дождей» звучит убедительнее со всех – и географических, и исторических, и культовых – точек зрения.

Но на картах Африки Лунные горы появились две-три тысячи лет тому назад – их изобрели античные географы.

Бог весть каким путем достигла европейских берегов и такая – кроме озерной – версия: Нил, загадочный и могущественный Нил, начинается в центре Африки, в Лунных горах. Почему в Лунных – объяснить не берусь. Что не в горах берет свое начало Нил, а в озерах – это теперь очевидно.

А в истоках Нила высятся горы – Рувензори, или Лунные горы, и отрицать это невозможно.

Кто же тогда, еще до нашей эры, доставил столь точные сведения европейским географам и какому гениальному фантазеру пришло в голову дать им такое удивительное название – Лунные горы?!.. Вспомним, что первый телескоп был наведен на Луну Галилеем многие столетия спустя…

Я не стану уверять, что только об этом и размышлял, пока микробас наш петлял по отрогам Лунных гор. Но и черт те когда прочитанные страницы географических учебников, и слова Дэвида, и космический штурм Луны – все это вдруг сплелось, перепуталось, звонко отдалось в душе.

Звонко и коротко. Но мы надеялись на встречу с пигмеями, самым загадочным народом нашей планеты – не менее загадочным, чем какие бы то ни было лунные горы, – и посторонние мысли как-то сами собой уходили в сторону, отсекались.

Теперь я сразу же признаюсь в следующем: наша незапланированная встреча с пигмеями в лесах Итури состоялась, мы побывали в их маленькой деревушке. Самый этот факт дает мне право – формальное, во всяком случае – удариться в теоретизирование о пигмеях.

Потеоретизировать тут действительно есть о чем. Но есть и опасность впасть во грех компиляторства – о пигмеях создана весьма обширная литература, очень просто позаимствовать из книг кое-какие сведения о них и включить их в собственную книгу. Я мог бы сделать это, успокаивая свою совесть тем в общем-то правильным аргументом, что «несу знания в массы».

Но сейчас я решил пойти иным путем: я приведу полностью, почти без исправлений торопливые дневниковые записи, ибо, как я теперь вижу, только они сохраняют и могут сохранить непосредственность тех наблюдений.

…Сразу за Форт-Порталом мы стали подниматься на отроги Рувензори, или Лунных гор, как их здесь называют. Дорога петляет, но не шибко, и ехать можно с покойно. Горы без резких линий, конусообразны, зеленые, но леса нет – есть лишь отдельные деревья, темнеющие на фоне злаков, задрапировавших склоны вплоть до вершин. Встречаются округлые скальные выходы серого цвета… Справа от дороги – длинное ущелье, вливающееся в затянутую туманом равнину-море.

Банановые плантации. Сверху они кажутся крупно и небрежно изрезанным зеленым полотном. Банановые плантации поднимаются со дна ущелья по боковым отверткам зелеными клиньями все того же небрежно нарезанного полотна.

На склонах – хижины под плетеными соломенными крышами, темные, глиняные.

Цвет дороги – песочный, а не кирпичный (такого яркого цвета, как в Джиндже, потом уже не было, и даже в заповеднике цвет был менее густым, без ярко-коричневого).

Узкие боковые расщелины с ручейками очень похожи на таковые же на Кавказе, хотя в общем пейзаж и отличен: меньше здесь скал, меньше деревьев и порой попадаются веерные пальмы с гроздьями плодов, похожих на оранжевые яблоки.

…Дорога перешла через свою высшую точку, и начался спуск к равнине.

Впрочем, это надо определить точнее: начался спуск к петляющей вдали реке Семлики, к густым низинным лесам – они казались черными, – начался спуск к днищу колоссального рифта, на дне которого дымились горячие источники… Начался спуск к границе с Конго.

Характер растительности тотчас изменился; к дороге вплотную подошел влажный тропический лес – мокрый, скользкий, с тусклым оловянным блеском, с фонтанирующими перистыми пальмами в подлеске, с лианами, спускающимися на дорогу с крон светлоствольных гигантов, которые образуют верхний ярус леса Итури.

Стволы гигантов – они не посторонние в лесу, они даже по-своему организуют лес, возле дороги во всяком случае: получается крупноклеточная светло-пепельная сетка на общем темно-зеленом фоне, и она как бы разлагает сплошное месиво зелени на отдельные части, облегчая непривычному глазу задачу хоть как-нибудь разобраться в пейзаже.

…Вот так, по темной мокрой дороге, под мелким моросящим дождем, докатили мы до какой-то деревушки, населенной людьми племени муконджо, и из деревушки этой при нашем появлении высыпали на дорогу полуобнаженные подростки с луками и стрелами, и что-то громко закричали, и замахали руками, когда увидели фотоаппарат Левона Налбандяна, наведенный на них.

Дэвид, резко затормозив, быстро, по-английски, сказал нам, что фотографировать нельзя, что муконджо в знак протеста могут разбить машину.

Мы послушно убрали фотоаппараты, а Дэвид вступил в какие-то непонятные нам, но весьма оживленные переговоры с рослым мужчиной, который оказался старостой деревни, бвана, как говорят африканцы на суахили.

Что происходит вокруг нас, мы понимали довольно-таки смутно, и, когда Дэвид, рванув машину, покатил дальше, я решил, что переговоры его ни к чему не привели – то ли пигмеев нет поблизости, то ли староста рослых африканцев запретил нам общаться с ними: пигмеи обычно находятся в некоторой зависимости от своих соседей…

Не исключаю, что это чисто внешнее впечатление, вызванное особенностью местного языка, но мне показалось, что разговор Дэвида с бваной протекал в несколько повышенном тоне, возбужденно и резко, и наш стремительный бросок из деревни невольно связался у меня с этим впечатлением от разговора.

Но Дэвид, проскочив по дороге метров сто пятьдесят, остановил машину.

– Бвана обещал позвать пигмеев, – сказал Дэвид. – Но вам не повезло. Здешние пигмеи – они из племени бамбути – живут в Конго, а в Уганду приходят только на заработки. Вчера в их деревне умер человек, и почти все ее жители ушли в Конго: по обычаю, умерший должен быть похоронен на родине…

Потом Дэвид обратился к практической стороне дела:

– Вы, конечно, захотите сфотографировать пигмеев…

– Захотим, – сказали мы.

– Но за это надо платить. Такса твердая – три шиллинга с фотографа независимо от количества бамбути. Впрочем, если платить будете вы сами, они могут потребовать и больше… Лучше соберите по три шиллинга и отдайте деньги мне. Я сам расплачусь с ними.

Вытаскивая монеты из кармана, я почти не верил в реальность происходящего, очень уж смахивало все на некую фантасмагорию: Лунные горы, нескончаемый лес бассейна реки Итури, мелкий холодный дождь, деревушка в трех милях от границы с Конго, полуобнаженные люди с луками и стрелами в руках, твердая денежная такса. И на дорогу сейчас выйдут бамбути…

Они уже вышли на дорогу в сопровождении толпы муконджо, когда Дэвид снова затормозил у деревни. Собственно, в толпе муконджо находилось всего четыре бамбути: три старушки и один молодой, маленький, но плотный, пропорционально сложенный мужчина с носом, напоминающим картофелину.

Бамбути стояли, выстроившись в одну шеренгу, причем средняя толстенькая старушенция в синем платье притоптывала, поводила плечами, что-то напевая себе под нос, а прочие бамбути стояли неподвижно, с профессиональным спокойствием актеров посматривая на объективы наших фотоаппаратов.

Нам объяснили, что молодой мужчина в трусах и майке-безрукавке – вождь деревни, бвана, что он остался здесь со старушками и детьми и что он рад видеть м’зунгу, белых людей, приехавших к нему в гости. Бвана и действительно, может быть, в душе не возражал против нашего визита – все-таки некоторое разнообразие, – но, оказавшись человеком сообразительным, он быстренько понял, что, пока их фотографируют, люди муконджо весьма успешно торгуют черно-белыми шкурами обезьян колобусов, добытых и обработанных бамбути, торгуют стрелами и луками, сделанными бамбути, торгуют, наконец, музыкальными инструментами н’донго, тоже сделанными бамбути из дерева и змеиных шкур…

И бвана бамбути, что-то крикнув, исчез в толпе муконджо, и две старушки тоже исчезли, и только одна старушка в синем платье все продолжала притопывать и все продолжала напевать, стоя возле нас на грунтовой дороге, проложенной сквозь дремучие леса Итури.

Бвана бамбути вернулся с луками, обернутыми се рыми шкурками обезьян, вернулся с черно-белыми шкурами колобусов, которые наш Дэвид несколько пренебрежительно называл на своем языке н’керевюи, и активно включился в торговые операции вместе с бабушками, уже не интересуясь, фотографируют его или не фотографируют.

Теперь наш участок дороги через лес Итури, у деревни племени муконджо, застроенной прямоугольными глиняными хижинами под соломенными крышами, – теперь этот участок превратился в типичный африканский базар с его шумом и криком, с его яростной торговлей из-за всякой мелочи…

Меня торговля особенно не заинтересовала, хотя я и купил себе музыкальный инструмент с черной выжженной орнаментировкой, – мне хотелось получить хоть сколько-нибудь интересные кадры, характеризующие жизнь бамбути, но тут выяснилось, что в получении дополнительных шиллингов заинтересовано и молодое поколение племени муконджо. Представьте себе такую ситуацию: вы, имея на то узаконенное уже авторское право, наводите объектив на бамбути, чтобы сфотографировать их на фоне родного им тропического леса, и вдруг перед вами вырастают сразу несколько молодых муконджо и уверяют, что сфотографированы были они, а не бамбути и за это им полагается определенная мзда… Вы можете сколь угодно клятвенно заверять их, что ничего подобного не произошло, но муконджо тоже не дураки, они тоже клянутся, что было, что фотографировали их и вот вам, пожалуйста, свидетели…

Суета немного утихла лишь после того, как бамбути и муконджо продали нам все, что мы захотели купить. Правда, они настаивали на новых покупках и позднее, но все-таки бвана бамбути пригласил нас в свою деревню.

По скользкой глинистой тропинке, оскальзываясь на корнях деревьев, мы пошли следом за ним по мокрому оловянному лесу, словно слезящемуся мелким дождем. Жгло лицо и руки, жгло ноги под брюками. Кусались какие-то незаметные твари, а расчесанные тела и руки ребятишек, покрывшиеся струпьями и язвами, доказывали, что так и положено, что любого посетителя леса Итури должны жечь и кусать его невидимые обитатели.

На деревьях, в дуплах, сидели похожие на лопухи папоротники, прозванные первыми исследователями Центральной Африки «слоновьими ушами», по деревьям ловкими змейками карабкались лианы. У бананов были черные от дождей стволы.

Идти нам пришлось недолго, и вскоре мы очутились перед тремя хижинами, сооруженными из травы и листьев, – уже пожелтевшими и слегка побуревшими.