Текст книги "Лунные горы"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Первая встреча с опасностью – пусть смертельной – не страшна. Неизмеримо страшнее вторая, когда ты уже все знаешь. И тем более третья… десятая… сотая.

Этот вывод – из собственного опыта, и я его никому не навязываю. Тут все индивидуально. Хемингуэй-человек был особенно дорог мне своей постоянной готовностью в тысячу или тысячу первый раз выйти на встречу с опасностью…

Мы вспоминали Хемингуэя, пролетая прошлым вечером мимо Килиманджаро. Мы вспоминали «Снега Килиманджаро».

Большой заочный друг Хемингуэя, его переводчик и комментатор, ныне покойный Иван Кашкин считает «Снега Килиманджаро» выражением – причем «наиболее ясным» – творческого кризиса писателя.

Я не берусь спорить со знатоком. Просто после рассказа Хемингуэя снега Килиманджаро стали для меня олицетворением духовной чистоты, символом вечного, нетленного идеала, к которому неизменно стремится всякий настоящий человек, будь он писателем, или строителем, или еще кем-нибудь – неважно кем, важно, чтобы был человеком… Стремится, несмотря ни на какие житейские каверзы и соблазны, и уговоры играть в поддавки, и возможность играть в поддавки…

А впрочем, может быть, это и есть выражение кризиса – такая неистребимая вера в идеал, в человеческую чистоту – вера вопреки всему?

В «Зеленых холмах Африки» Хемингуэй написал: «…я решил, что буду охотиться до тех пор, пока смогу убивать наповал, а как только утеряю эту способность, тогда и охоте конец».

Может быть, когда в середине тридцатых годов Хемингуэй писал эти строки, он действительно думал только об охоте.

Сейчас эти строки кажутся символическими. Хемингуэй жил, пока мог «убивать наповал» – в искусстве, в любви, на охоте, в жизни, наконец, в самом широком смысле слова.

А когда он почувствовал, что больше не в силах «убивать наповал», что предстоит не жить, а доживать, – тогда Хемингуэй однажды ясным летним утром 1961 года снял со стены английское ружье с особенно чутким – «волосяным» – курком, вышел в тесный коридор своего небольшого дома в Кетчуме и направил оба ствола себе в голову…

…Путешествуя по Африке, Хемингуэй думал о России. Пролетая над Африкой, мы думали о Хемингуэе…

…За окном самолета по-прежнему непроницаемо густая мгла. Лишь изредка далеко внизу появляются алые точки, собранные в небольшие кучки, – там горит саванна.

Итак, мы навсегда расстались с Момбасой, бывшим султаном загадочной «страны зинджей» старых арабских писателей, страны черных, иначе говоря.

У страны зинджей своя богатая и сложная история, ныне полузабытая. Она началась раньше, чем возникли Момбаса или Малинди, – средиземноморские писатели уже знали побережье Кении и Танганьики как страну Азанию…

История азанийцев, или зинджей, не прерывалась. Они строили города и крепости, они выступали посредниками в торговле между жителями внутренних районов Африки и купцами Аравии, Индии, Китая… Из портов зинджей вывозили слоновую кость и панцири черепах и еще вывозили железо. Железо скупали преимущественно индийцы, которые у себя на родине выплавляли из него высококачественную сталь. Сталь эта потом попадала в мастерские арабских оружейников, закалялась особым образом, и затем из нее выделывали знаменитые на весь средневековый мир дамасские мечи… Эти мечи, а также кинжалы, кольчуги и прочее вооружение возвращалось потом и в города зинджей.

Арабские, индийские купцы не только торговали с зинджами, но и селились в их городах, женились на их женщинах… Так постепенно сложилась народность суахили – африканская народность с небольшой примесью арабской крови. И сложился язык суахили – язык, в основе которого словарный состав банту, но есть и арабские слова… И возникла у суахили письменность на основе арабской графики…^[2]

Внизу – две натянутые гирлянды из червонного золота – шоссе, ведущее к Найроби. Первый этап на пути к Великим озерам позади.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Вы увидите Африку своими глазами».

Отъезд из Найроби. Рифт-Валли.

Накуру– город и озеро.

Африканская тайга. Клочок земли и папиросная

бумага. Экватор. Томсонс-фолс – город и водопады

Я поступил на географический факультет Московского университета осенью 1944 года, имея неполных семнадцать лет от роду. В этакие годы о возрасте других, особенно тех, что постарше, судят весьма своеобразно. Помню, меня страшно возмутила фраза, прочитанная, если не ошибаюсь, у Майна Рида: «молодой человек лет тридцати». И не только возмутила – я пустился, находя, кстати, сторонников, в долгие рассуждения о том, как изменились за какое-то там столетие, представления о молодости, зрелости и пр.

Почему-то я вспомнил эти свои рассуждения, когда самому мне уже стукнуло тридцать и даже перевалило за тридцать… И стало мне весело.

Но в те далекие годы я всерьез считал Людмилу Алексеевну Михайлову, своего теперь близкого товарища, разницу в возрасте с которым абсолютно не чувствую, – считал, простите, пожилой женщиной.

И эта «пожилая женщина», тогда только что вернувшаяся с фронта, почти каждый день встречала внизу, у подъезда, действительно очень старого, почти слепого человека и помогала ему подняться пешком на четвертый этаж нашего корпуса – лифты тогда еще не вошли в моду.

Этот действительно старый человек был невысок ростом, тщедушен. Он носил маленькую профессорскую бородку клинышком и весьма пышные усы. Оттого что он плохо видел, его прищуренные глаза казались за очками в простой роговой оправе сосредоточенно-сердитыми, что, как я теперь знаю, отнюдь не соответствовало его характеру.

Звали старого человека Александр Сергеевич Барков.

Я слышал, что он профессор на кафедре физической географии зарубежных стран, что он видный ученый и педагог, но тогда не имел никакого представления о его работах.

Александр Сергеевич Барков не читал лекций на младших курсах, а его единственная беседа с нами, новичками, никакого отношения к науке не имела: старый профессор с неожиданным для него темпераментом агитировал нас ходить по театрам, музеям, картинным галереям, а потом увлекся воспоминаниями о знаменитых актерах и актрисах Малого театра, игрой которых наслаждался с галерки в конце прошлого – начале нынешнего века.

Александр Сергеевич Барков умер в 1953 году, когда ему уже пошел девятый десяток.

В том же году вышла в свет его монография «Африка», над которой он фактически работал более полустолетия.

Вероятно, он был по-настоящему счастлив, что завершил свой труд, и, вероятно, всю жизнь страдал от неразделенной любви: Александр Сергеевич Барков пронес любовь к Африке через всю свою жизнь, но ему так и не удалось ступить на африканскую землю.

Совсем незадолго до смерти, уже получив корректуру монографии, он сказал Людмиле Алексеевне Михайловой, своей преданной ученице и помощнику:

– Я верю, что вы увидите Африку своими глазами.

Людмила Алексеевна Михайлова увидела Африку в тот же день и час, что и я, – мы летели тогда из Франции в Марокко, и Африка открылась нам перед Рабатом зеленой равниной, упирающейся в волны Атлантического океана.

Потом был Сенегал, Гвинея…

В Гвинее небольшой отряд географов, отделившись от основной группы, отправился в зону влажных тропических лесов, к горе Нимба и городу Нзерекоре… На пути к ним, на отрезке между городками Маму и Канкан, мы пересекли верховье Нигера – великой африканской реки. Случилось это глубокой ночью – безлунной и свежей после ослепительной грозы. Кое-кто заснул на жестких скамейках вагона, но мы с Людмилой Алексеевной терпеливо ждали Нигер, и, когда поезд застучал по черному мосту, перекинутому через черную реку, Людмила Алексеевна крикнула мне:

– Дай руку!

Так, держась за руки, мы встретились с Нигером.

А сегодня в Найроби Людмила Алексеевна ходит по отелю с отрешенным видом и даже забыла спросить за завтраком свой любимый поридж.

– Представляешь, я увижу Рифт-Валли, – говорит она мне, но смотрит куда-то в сторону, по-моему, противоположную той, где Рифт-Валли находится. – Полжизни отдала бы, чтобы рассказать об этом Александру Сергеевичу!..

По дорогам, ведущим к Найроби, по утрам идут женщины с тяжелыми мешками за спиной. Женщины племени кикуйю, насколько я успел заметить, в отличие от женщин других кенийских племен не носят груз на голове: они накидывают на голову рогожу и укрепляют на лбу ремень, концы которого перебрасывают за спину и там поддерживают мешок.

Носить таким образом груз женщины кикуйю начинают с малолетства и, из-за привычки ходить согнувшись, красотой фигуры, как, например, женщины западноафриканских стран, не блещут.

Женщины кикуйю – великие труженицы. Я не хочу тем самым сказать, что мужчины ничего не делают, но все-таки на долю женщины – впрочем, это отнюдь не только африканская черта – приходится львиная доля работы и дома, и в поле.

Особенно тяжело женщинам, живущим вблизи крупных городов: везде и всегда города притягивают к себе жителей деревень, и первыми уходят мужчины. Одни из них потом переселяются в город всей семьей – это те, которые нашли постоянную работу, и чаще всего в промышленности. Другие нанимаются садовниками, уборщиками, поварами, «бой-хаузами» – комнатной прислугой, – как говорят здесь. Этим – не до семьи. И третьим не до семьи. Это те, кто, прибившись к городу, живет на случайные заработки. Их много, этих очарованных городом людей, еще не утративших связь с деревней.

Они не выглядят безработными или нищими и прежде всего заботятся об одежде – ходят в пестрых или белых рубашках, с цветными шарфами. Их ближайшая и важнейшая цель – приобрести транзистор, что служит призрачным свидетельством успеха.

Женщины, бредущие с тяжелыми мешками по утрам к Найроби, идут не только на рынок, чтобы продать овощи со своего участка, они идут в город и для того, чтобы подкормить своих заблудших мужей – дать им хоть раз в месяц сытно поесть.

Мужья принимают не очень щедрые сельские дары и, если есть у мужей свой, пусть временный, угол (может и не быть), проводят с женами какое-то незначительное количество времени: женщине нечего делать в городе, женщине нужно побыстрее вернуться на свое поле и к детям, которых у кенийцев обычно человек пять-шесть на семью.

В нашем микробасе, который только что расстался с Найроби, все те же семь путешественников-соотечественников и шофер-проводник Вамбуа.

Сотрудники «Тревел-бюро» любезно предложили нам в провожатые гида-европейца, намекнув, что сафари – так красиво называется наша поездка – с одним шофером-африканцем не очень приняты в Кении. Но мы сказали, что нас вполне устроит гид-кениец и мы ничего не имеем против Вамбуа.

Высокие договаривающиеся стороны быстро пришли к соглашению, о котором позднее нам ни разу не пришлось пожалеть.

От Найроби наш путь лежит на северо-запад, к экватору. Дорога постепенно поднимается к перевалу Лимуру. Утро холодное, промозглое. Дождя нет, но кажется, что он может начаться в любую минуту. Дали скрыты туманом. Мы снова как могли утеплились, и уже не верится, что совсем недавно была жаркая Момбаса и мы утоляли жажду кокосовым молоком – чуть сладковатым на вкус и не очень прохладным. Тогда мне хотелось напитка похолодней. Теперь я не отказался бы и от чего-нибудь согревающего.

Вдоль дороги – деревни племени кикуйю с прямоугольными домами под соломенными крышами. Движение на шоссе не очень оживленное. Идут в Найроби, конечно, не только женщины. Идут и едут на велосипедах и мотоциклах и мужчины. Они в узких теплых пальто, а на головах у многих из них остроконечные суконные шлемы, как у наших кавалеристов времен гражданской войны, но без звездочки. Дальние холмы почти безлесные, и вдоль дороги – чаще всего открытые пространства, но порой мелькают заросли кустарников и рощи развесистых эвкалиптов.

На перевале, хотя он совсем невысок, туман сгустился и похолодало. Дали скрылись, и мы снова будто вернулись в сырую подмосковную осень. Пришлось закрыть окна, а Вамбуа включил фары, и в свете их по-змеиному изгибались молочные струи тумана. Встречные машины настойчиво сигналили на поворотах, и Вамбуа тоже отвечал им гудками.

Вот такие, не по-африкански осенние детали – они тоже милы и тоже незабываемы. И все-таки было досадно, что ничего не видно, и было досадно, что бездействуют фотоаппараты.

– В Рифт-Валли будет солнце, – словно угадав наше настроение, сказал Вамбуа, внимательно вглядывавшийся в туман. – Там всегда ясное небо, и там всегда светит солнце.

Перевал Лимуру не сравним, конечно, по трудности ни с кавказскими, ни с тянь-шанскими, ни с памирскими перевалами, но и здесь сбитые оградительные столбики и ржавые остовы машин молчаливо повествовали о случающихся катастрофах.

За перевалом облака приподнялись, и небо сразу посветлело.

– А дорога хорошая, – сказал кто-то из наших, глядя на убегающее вниз шоссе.

Мы уже заметили, что Вамбуа очень нравится, когда мы что-нибудь хвалим в Кении, и поэтому перевели ему фразу.

– Дорогу строили пленные итальянцы в годы второй мировой войны, – сказал Вамбуа. – Хорошо построили.

«Хорошо построили» – вот каким крылом коснулась мировая бойня Кении. Впрочем, и другими гранями, наверное, тоже коснулась, но это нелегко установить сразу.

…«Рифт» – это по-английски трещина, «валли» – долина. Стало быть, Рифт-Валли – это «Долина-Трещина».

И Долина-Трещина вдруг стала настойчиво просвечивать сквозь заросли кустов и деревьев по обочине дороги.

Меня Рифт-Валли не потряс так, как моего давнего строгого экзаменатора, но все равно я не мог оторваться от развертывающейся передо мною панорамы…

…Не мог оторваться… Но едва ли всем моим читателям понятно, чем, собственно, вызвано этакое волнение, и я должен объяснить суть дела.

Так вот, суть дела в том, что во времена в геологическом смысле сравнительно недавние (я не буду уточнять геологический период) сводовые поднятия в Восточной Африке рухнули, образовав огромные провалы в земной коре… Провалы постепенно заполнились рыхлыми осадками, заросли деревьями и кустарниками… Англичане до сих пор называют их рифтовыми долинами, а в советской научной литературе принята терминология, предложенная крупнейшим австрийским геологом Эдуардом Зюссом, – мы называем такие долины грабенами.

Грабены – они тянутся через всю Восточную Африку от устья Замбези и почти до Аравийского полуострова (Красное море обычно включается в эту систему). Но Рифт-Валли – это не только обобщающее понятие, но и имя собственное – так называют огромную тектоническую долину, врывающуюся в Кению из Танзании.

Вамбуа остановился на небольшой земляной площадке у шоссе, которая у нас в Крыму или на Кавказе называлась бы «смотровой», а здесь устроена для того, чтобы могли разъехаться на узкой дороге встречные машины.

Не знаю, чем не устроила смотровая площадка Людмилу Алексеевну, но, выскочив первым из микробаса, я услышал за собою тяжкий вздох и короткий вскрик:

– Держите меня! – воскликнула Людмила Алексеевна и бросилась…

Нет, не с обрыва на дно рифтовой долины, а вниз по дороге.

В бегущем человеке всегда есть что-то заразительное – другим тоже хочется бежать, – и вот уже за Людмилой Алексеевной бегут другие члены нашей группы, бегут, не зная куда, и – честно признаюсь – меня это устроило.

Я один вышел к обрыву. Я увидел круто уходящий вниз склон, заросший незнакомыми мне колючими и ползучими кустами, и увидел плоское днище Рифт-Валли в черных древесных оспинах.

Так же когда-то смотрел я на Нигерийскую равнину с плато Кулуба в Мали, и вот снова перед мною голубовато-задумчивые просторы, и редкоколесная саванна внизу, и желтая от пересохшей травы земля… Густые колючие кусты возвращают мое воображение на Кавказ, на его черноморское побережье, но… горизонт загроможден плоскими горами, и это уже ни на что не похоже.

Среди плоских гор заметно выделяется конусообразная, со срезанной маковкой вершина Лонгонот – потухший вулкан. Вот такие, уже успокоившиеся вулканы – они столь же характерная черта Восточно-Африканской зоны разломов, как и впадины и плоскогорья типа Кикуйю. К ним, к вулканам, относятся и Килиманджаро, и гора Кения, давшая название стране (в переводе «белая гора»), и Элгон, и другие вершины размером поменьше…

Много лет назад я в течение двух полевых сезонов ездил по гигантской гирлянде сбросовых рифтовых долин или, точнее, котловин, которые протягиваются у нас в Восточной Сибири от монгольского озера Хубсугул до Байкала, включая его заполненную водой впадину… Мондинская котловина, Мойготская, Тункинская, Торская.

Похожа ли африканская зона разломов на сибирскую хотя бы внешне?

В Тункинской впадине – это общее название для всех котловин – круче поднимаются хребты над плоским дном, они выше и остро заточены. Деревья не рассеяны поодиночке, а чаще всего собраны в кучки-колки. И нет там одиноких гордых вулканов…

Итак, еще один неповторимый уголок земного шара – Рифт-Валли…

Убежавшие вниз по дороге теперь медленно возвращаются к микробасу. Вамбуа предлагает поехать им навстречу, и я занимаю свое место у окна.

К днищу Рифт-Валли дорога скатывается круто и, словно переломившись, упирается в его буровато-желтую поверхность. Несколько оборотов колеса – и вы переноситесь в другой мир – плоский сухой и солнечный мир, ничуть не похожий на туманные лесистые склоны с прорубленными в них шоссе.

Вамбуа оказался прав – солнце палит вовсю, и небо выгорело, как трава. Только мелколистные зонтичные акации переносят жар солнечных лучей, и еще его переносят огромные канделябровидные, похожие на многоствольные кактусы молочаи. Я упоминал один из них при описании аэропорта Эмбакаси, но здесь молочаев – их точное название эвфорбия абиссинская множество, и они придают совершенно особый вид пейзажу, заставляя вспомнить – по картинкам, к сожалению – Мексику с ее гигантскими кактусами на пустынных нагорьях…

Здесь, в Рифт-Валли, не так пустынно, здесь лучше пастбища и больше корма для скота и зверья, и на пастбищах пасутся коровы, пасутся зебры и антилопы, бредут, толкаясь, овцы… И растет кукуруза, завезенная сюда с родины похожих на молочаи кактусов. Зеленеют редкие чайные плантации. Колосятся пшеница, ячмень.

А вот новый штрих, с которым мы еще не сталкивались так близко: в двух шагах от шоссе – ограждение. Нет, не высоченный забор – просто на колышках натянуты две проволочки, и даже не колючие – гладкие. Но все равно, это уже частное владение, и не просто частное, а владение английских поселенцев, английских фермеров. Ограждение совсем не грозное, его проще простого перешагнуть, но совсем не просто будет потом доказать, что не нанесли вы ущерба частнособственническим интересам землевладельцев… И так – по обе стороны шоссе, и так – на протяжении десятков и десятков километров, почти без перерыва. Меняются только фамилии хозяев земли.

И те зебры, антилопы и газели, что бродят за оградой из двух проволочек, – они тоже уже по этой самой причине частная собственность, и вдоль дороги часто попадаются таблички: «Владение такого-то. Охотиться запрещено!»

Англичане закрепились в Кении примерно в 1886 году, когда они договорились с немцами о зонах влияния в Восточной Африке, а в 1902 году они издали закон, по которому европейцам разрешалось на льготных условиях приобретать земельные участки размером до 400, а иногда и более, гектаров.

Кенийцев англичане оттеснили в резерваты, но поскольку европейцы нуждались в рабочих руках, то англичане придумали сложную систему контрактаций, трудовых мобилизаций и т. д. и т. п.

Селились англичане в наиболее благоприятных в климатическом отношении районах, на самых плодородных землях. В частности, они облюбовали центральную часть Кении, нагорье с отличным климатом, которое вошло в литературу как «Белое нагорье».

А Вамбуа сказал нам:

– Только европейцы так называют его, а по-нашему оно – «Нанни», холмы.

…Мелькнул и исчез белый карьер с белесой пыльной дымкой над ним – в Рифт-Валли находится одно из крупнейших в мире месторождений диатомита, и здесь его добывают.

Не останавливаясь, проскочили городок Найваша и полюбовались издали плоским озером того же названия.

Перед Накуру появились плантации агавы – сизаля, грубое волокно которого под таким же наименованием – сизаль – идет на морские канаты, на прочные веревки… Сизаль завезли в Танганьику из Мексики в конце прошлого века, а через несколько лет сизаль появился и в Кении… Оставленные на семена растения уже выбросили над розеткой плотных, толстых листьев трехметровые стрелки с горизонтально расположенными соцветиями, и по общему абрису стрелы сизаля напомнили мне миниатюрные араукарии…

И еще одна, почти российская деталь – колышатся на африканском ветру желто-зеленые заросли ромашки пиретрума, которая потом отсюда, из провинции Рифт-Валли, и из некоторых других провинций тоже стекается в Момбасу, в порт ее Килиндини, в трюмы океанских лайнеров.

Озеро Найваша, мимо которого мы столь стремительно проехали, открыл для европейцев в 1883 году немецкий путешественник Г. Фишер, и обстоятельство это не случайно до сих пор отмечается в энциклопедиях. Кто открыл озеро Накуру – мы поедем к нему после ланча в городе того же названия, – я точно не знаю, но полагаю, что открыл его Джозеф Томсон; во всяком случае, он наверняка проходил вблизи него.

Экспедиции, о которых я сейчас вспоминаю, Густав Адольф Фишер и Джозеф Томсон совершили в одном и том же году. Фишер шел с некоторым опережением во времени, но зато Томсон прошел значительно дальше в глубь материка.

Их почти параллельное продвижение по Африке весьма наглядно отражало «параллельные» устремления английских и германских колониалистов, и параллели эти в нарушение эвклидовой геометрии часто и соприкасались, и пересекались в пределах одного материка.

В конце концов они договорились «не пересекаться», хотя относительность таких договоров очевидна.

Но вспомнить о Фишере и Томсоне мне пришлось еще вот по какой причине: к тому времени, когда они отправились в путешествия, европейцы, особенно англичане, были гораздо лучше осведомлены о глубинной Уганде, чем о прибрежной Кении. В Уганду европейцы проникли лет за двадцать до экспедиций Фишера и Томсона, но шли они туда – и путешественники, и миссионеры – тропами работорговцев, проложенными либо с юго-востока, либо с севера, то есть шли кружными путями. О первых европейцах в Уганде нам еще придется вспомнить, ибо связано это с увлекательнейшей проблемой открытия истоков Нила. А сейчас вернемся, во-первых, на побережье, а во-вторых, во времена несколько более отдаленные.

После изгнания португальцев из Момбасы там, естественно, укрепились арабские правители, но ведь и арабы арабам – рознь. В девятнадцатом веке почти всем побережьем от Аравийского полуострова до Занзибара правили султаны-оманиты, некогда возглавившие войну против португальцев, и только Момбасой правили султаны из другой династии – Мазруи.

Естественно, это не устраивало крупнейшего из ома-нитов султана Сеид Саида, царствовавшего на побережье в общей сложности полвека, с 1806 по 1856 год, и Мазруи-момбаситы это понимали. В 1823 году они обратились к капитану английского военного корабля, зашедшего в Момбасу, с просьбой о покровительстве. Капитан, хоть и слыл отважным человеком, сообразил, что тут не его ума дело, и согласился лишь на временный, до получения ответа из Лондона, протекторат.

Телеграфов тогда не было, авиапочты – тоже, и на переписку капитана с Лондоном ушло два года.

Два года просуществовал и протекторат, а потом пришло указание с момбаситами не связываться – указание, с точки зрения интересов англичан, конечно, правильное: не стоило из-за одного островка, пусть очень важного, ссориться с владыкой всего побережья, надо было к самому этому владыке подобрать надежные ключи…

Два штриха напоминают до сих пор о тех давних событиях: Порт-Рейтц – это в честь офицера с того корабля, что своими пушками охранял Момбасу; гавань Тюдор – это тоже в честь офицера с того же корабля.

Ну, а судьба Момбасы была предрешена. Султан Сеид Саид, для того чтобы находиться в гуще событий, перенес свою резиденцию из Маската на Аравийском полуострове на остров Занзибар, поближе к Момбасе и другим портовым городам Африки.

В 1837 году Момбаса пала под натиском оманитских войск, действия которых были молчаливо одобрены англичанами – они предпочитали иметь дело с одним султаном.

В не слишком солидных, явно пропагандистского толка английских книжках дальнейшие события на восточноафриканском побережье изображаются примерно так: арабы, убедившись, что со своими собственными владениями им никак не управиться, только и делали, что умоляли англичан прийти и взять власть в свои руки. И раз просили – англичане отказались. И два просили – англичане опять отказались… И три, и четыре… И наконец уступили англичане, взяли под свое покровительство арабские города и веси…

А всерьез говоря, многие сложные экономико-политические причины привели тогда к укреплению позиций англичан на восточноафриканском побережье. Не последнюю роль сыграло строительство Суэцкого канала, открывшего кратчайший доступ в Индийский океан для торговых и военных кораблей европейцев.

Оказавшись в прямой зависимости от англичан и вкусив благ европейской цивилизации, султан Сеид Бархаш (его возили на каникулы в Лондон) согласился, чтобы под его призрачной властью осталась лишь десятимильная прибрежная зона, а все внутренние районы отдал в безраздельное владение европейцам.

Над ними, над внутренними районами, занзибарский султан фактически был не властен, как фактически не властен он был и над прибрежной зоной. Но – законность прежде всего!

Правда, проникновение в глубь Африки англичане начали еще до того, как скрепили своей подписью соглашение с султаном, но это уже детали.

В числе первых, кто проложил прямой путь во внутренние районы Африки, оказался Джозеф Томсон.

Через четыре года после этого его путешествия англо-индийская компания, заправлявшая почти всеми торговыми операциями на Восточном побережье Африки, была реорганизована и в 1888 году превратилась в Имперскую Восточно-Африканскую Британскую компанию.

Вот тогда и возникли экономические предпосылки для того, чтобы поток европейских колонистов устремился в Кению и Уганду, тогда были вырублены те колья, на которые теперь натянута вдоль дорог гладкая проволока.

Городки Найваша и Накуру – ухоженные, чистенькие, с благопристойным выражением. Накуру – покрупнее и посолидней, и если судить о его внешности по центру, то сравнить его можно с процветающим удачливым провинциалом, побывавшим недавно в столице и набравшимся там хороших манер. Есть в Накуру и свое солидное отделение банка, и свой стеклянный магазин, в котором продаются легковые машины новейших марок, и свой центральный парк с обелиском-памятником погибшим в мировых войнах, и, конечно, свои отличные отели.

Живет в Накуру и окрестностях около сорока тысяч человек, и это преимущественно африканцы; разумеется, есть индийцы и есть европейцы – что-то около двух с половиной – трех тысяч человек. Их, европейцев, сравнительно мало, но кажется Накуру все-таки европейским городком, а не африканским. Как и в Найроби, кенийцы оттеснены здесь на периферию: там, где кончаются коттеджи, расположенные в тени эвкалиптовых рощ, начинаются ряды плотно составленных кирпичных одноэтажных домиков под крышами из гофрированного железа.

Во внутренней Кении Накуру – второй по величине после Найроби промышленный центр, предприятия которого заняты преимущественно переработкой местного сельскохозяйственного сырья и обслуживанием железной дороги.

И Найваша, и Накуру обязаны своими названиями озерам, вблизи которых они выстроены. Найваша стоит почти на берегу озера, Накуру – в нескольких километрах от него.

Мы ехали к озеру Накуру по пыльной дороге, проложенной через зеленовато-желтый лес из листопадных акаций; гибкие зеленые лианы бесшумно скользили по сухим стволам и ветвям, и серебрился на солнце вечнозеленый подлесок.

И вот озеро Накуру – до странности тихое, умиротворенное, все постигшее и потому на все махнувшее рукой озеро. Я стою на его берегу и еще зрительно помню зеленовато-желтый фон саванны, и вижу ярко-зеленые прибрежные заросли и розово-белую с примесью перьев и соломки полосу на воде, и вижу серую, с проблесками синего воду и темно-синие горы вдали, над которыми сгустились кучевые облака. Собственно, это не горы – это край рифтовой долины, уступ Мау, и одинокая вершина Мау, по высоте превосходящая вулкан Лонгонот…

Мау… Мау… Непривычно звучащее повторение этих звуков уже прочно ассоциируется у нас со стихией, со взрывом, созревшим в глубине народной души, с партизанской войною кенийцев против пришельцев из Европы… Мау-мау… Но в самих звуках этих нет ничего угрожающего, они скорее успокаивают, чем настораживают, и если когда-нибудь над озером Накуру проносятся сильные ветры, то волны его, шлепаясь на отлогий пляж, тоже, наверное, шепчут: мау-мау-мау.

Но мне трудно представить себе озеро Накуру взволновавшимся. Ему покойно и хорошо на дне рифтовой долины, защищенном от внешних бурь, и у него было время обо всем подумать, было время во всем разобраться.

Неподалеку от нас ходят по колено в воде аисты; неподвижно сидят грудастые пеликаны; торопливо снуют ибисы – в том числе и священные ибисы, некогда обожествленные в Египте и потому покинувшие эту страну; ибисы – серьезные деловые птицы. Сидит на желто-зеленой акации рыжеватое создание, похожее на выпь.

Много цапель – белых цапель. А там, где их особенно много, – там словно брошена на серо-синюю гладь озера седая прядь. И много розовых фламинго. Собственно, озеро Накуру и знаменито прежде всего колониями фламинго – они собирают на свои крылья свет утренней зари и долго хранят его, и он лежит розовыми полосами на серо-синем, по-соседству с белыми вечерними прядями…

Стало быть, время не состарило озеро, но и не прошло для него бесследно – об этом напоминают черные оспинки на поверхности озера; оспинки иногда перемещаются, и тогда обнаруживается, что это не оспины, а утиные стаи, навестившие озеро и что-то наперебой рассказывающие ему.

Озеро слушает их. Но озеро ничему не удивляется. Даже бесконечному повторению одних и тех же историй – и радостных, и грустных. Даже тому, что печальный опыт одних почти ничему не учит других. Даже тому, что вера в нечто лучшее еще шумит в лесах, еще задерживается в хижинах под соломенными крышами.

Озеро Накуру – мудрое озеро. Оно не старое, но и не молодое.

Валентин Александрович Догель в своей книге «Натуралист в Восточной Африке» рекомендует посетить озеро Накуру «всякому туристу».

Я тоже рекомендую. Потому хотя бы, что вот такие мудрые зарастающие озера столь же характерны для зоны разломов, как и успокоившиеся вулканы, прячущие глаза за густой вуалью облаков.