Текст книги "Лунные горы"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

– Ай-ай, такая неудача, – сказал нам шофер Вамбуа. – Убили двух львов…

Тогда, в первый наш день в Кении, я так и расценивал долгие разговоры про двух убитых львов: удастся или не удастся нам увидеть львиный прайд в естественной обстановке, на воле в саванне, где они в общем-то живут и ведут себя так, как им от роду предначертано.

А потом мы поехали в Национальный парк – он находится между аэродромом Эмбакаси, на который мы приземлились, и Найроби, но, конечно, шоссе проложено не по территории заповедника, – и я увидел странный дорожный знак: на круглом щите – прыгающая антилопа с запрокинутой рогастой головой.

У знака этого четкий смысл: шоферы, будьте осторожны, на шоссе может выбежать антилопа! И не только антилопа, разумеется, но, главное, не задавите зверя!

Я тогда подумал, что никогда не замечал подобного знака на дорогах собственной страны. И удивился. Разве нам помешала бы такая предусмотрительность?.. И разве африканская антилопа – самый что ни на есть интересный в мире зверь, а, скажем, сохатый, или косуля, или марал, или изюбр, или наши антилопы – сайгак и джейран – они хуже, менее ценны?.. И почему в Кении гибель двух львов взбудоражила общественное мнение страны? Я знаю готовый ответ: львы нужны Кении для привлечения иностранных туристов; не будет львов – меньше станет туристов и оскудеет приток иностранной валюты в кенийские банки. Все верно. Кенийцам ясно экономическое значение двух львов для страны, и это не так уж плохо, между прочим…

Национальный парк Найроби почти примыкает к столице страны, и не надо ехать за тридевять земель по проселочным дорогам, чтобы увидеть однажды, как пасутся в саванне антилопы или зебры, и это, кстати сказать, во многом объясняет популярность парка.

Как известно, львы предпочитают улаживать свои внешние отношения с прочим животным миром в сумеречные и ночные часы. Мы и выехали из отеля с таким расчетом, чтобы оказаться в саванне примерно за полтора часа до захода солнца.

Вамбуа приехал за нами в небольшом семиместном микробасе, и мы – в тесноте, но не в обиде – кое-как разместились в нем. Наш шофер, человек среднего роста с открытым, приветливым лицом и очаровательной улыбкой, – кениец из племени вакамба, представитель не самого большого, но и не самого маленького из примерно пятидесяти кенийских племен. Сегодня – а может быть, и не только сегодня – он будет нашим проводником.

Сначала Вамбуа завез нас в маленький зоопарк («детдом», как его называют там, ибо содержатся в нем преимущественно осиротевшие детеныши) на открытом воздухе, заполненный многолюдными семьями индийцев, которые увлеченно рассматривали обезьян и кабанов-бородавочников. Мы же, подстегнутые разговорами о львах, как убитых, так и не убитых, рвались в саванну, и никакие диковинки, если они за решеткой, нас уже не прельщали. Мое внимание привлекла только одна клетка, пустая. На клетке висело объявление: «Слон Элеонор выбыл в Неро Мору, чтобы принять участие в съемке кинофильма «Рожденная свободной»(!).

Микробас наш миновал наконец арку, у въезда в которую взимают плату за осмотр Национального парка служители, одетые в зеленые костюмы и черные кепи с большими козырьками и нашейниками, миновал лавку, в которой продаются кенийские сувениры – маски, шкуры, деревянные фигурки, – и начался собственно заповедник.

Впрочем, Вамбуа сделал еще одну остановку на залесенной аллее, у развилка. Там, на груде черных валунов, лежал огромный, выбеленный дождями и солнцем череп слона и скрещенные белые кости. Надпись на табличке из двух досточек, поставленная у этого своеобразного монумента, гласила: «Оставайтесь в своей машине». Просто и убедительно! А дальше уже совсем прозаическое: «Движение левостороннее». Это для тех туристов, которые у себя на родине в отличие от жителей англизированных стран, Кении в том числе, привыкли водить машины по правой стороне.

Убедившись, что мы прониклись должным уважением к тексту и особенно монументу, Вамбуа погнал машину дальше.

Ох уж эти африканские были и небылицы – «не ходите дети в Африку гулять!» – из бог весть когда прочитанных книжек! До чего же велика их власть даже над людьми совсем не юного возраста!

По-моему, на первую антилопу и на первую зебру я истратил чуть ли не треть прихваченных в дорогу пленок. Зебра паслась нефотогенично, под горою, из травы и кустов торчали лишь ее уши да черно-белая маковка, а мы, мешая друг другу, высовывались из автобуса (выходить-то нельзя!), мы щелкали и прицеливаясь камерой и не прицеливаясь, на авось, и зебре это, конечно, надоело: уши ее и маковка исчезли…

Но торчали рога антилоп! И тут, и там, и притом самых разных антилоп! И еще важно вышагивают марабу, и обозревают горизонт, вытягивая шеи-перископы, страусы, и прячутся в траве цесарки с тревожно поднятыми хохолками. И перебегают дорогу крупные обезьяны – бабуины, или бабуны, как называет их Вамбуа…

Национальный парк – это сравнительно небольшое лавовое плато, оно называется Кикуйю по имени народа, населяющего центральную часть Кении, – плато с пологими возвышенностями и мягкими понижениями, заросшее желтоватой сейчас, несмотря на долгие дожди, травой, редкими зонтичными акациями и невысокими кустами. Акации собираются в галерейный лес лишь вдоль речки Ати, которая отсюда начинает свой неблизкий путь к Индийскому океану, и обзору ничто по сути дела не мешает. Это, конечно, обстоятельство для путешественников положительное, но есть у него и негативная сторона: того и гляди отвертится голова.

Но проводник наш свое дело знает, мы кружим и кружим по саванне, по ее красноватым грунтовым дорогам, и вскоре самые яростные фотографы утихомириваются. Нам встречаются то стада антилоп импала, высоких и стройных животных с темной полосой по бедру; то стада удивительно грациозных маленьких газелей, у которых бока украшены иссиня-черной и белой полосами; то высоких винторогих газелей Гранта, собирающихся в большие стада, и газелей Томсона с темной полосой на боку, которых от прочих антилоп можно отличить по непрерывному движению хвоста – вверх-вниз, вверх-вниз, о чем обязательно сообщают все натуралисты. Мы встречаем антилоп гну, самых странных антилоп, похожих на быков с лошадиными хвостами; по-моему, это полосатые и белобородые гну, которые держатся здесь в отличие от других антилоп поодиночке или по двое и по трое, хотя часто пасутся и возле чужих стад. Неподалеку от себя мы обнаруживаем жираф – застывшие изваяния среди сухих безлистных акаций… И снова встречаемся с зебрами, но уже не тратим зря пленку, а выбираем кадр… Удирают от нас, задрав тонкие хвосты, некрупные кабаны-бородавочники…

Все животные ведут себя, как правило, одинаково: они не обращаются в паническое бегство при виде машины, как у нас джейраны или сайгаки, которых я наблюдал на пустынном Устюрте в Средней Азии, но и не подпускают к себе очень близко, предпочитая все-таки отбежать в сторону.

Исключение – обезьяны. Они подчас рассаживаются на дороге и не уходят, даже если машина буквально наезжает на них. Водитель, естественно, останавливает машину, и тогда разновозрастное обезьянье семейство немедленно атакует ее. Обезьяны лезут на радиатор, на крышу, пытаются проникнуть внутрь и вообще всеми доступными им средствами показывают «старшим братьям», что хозяева здесь они и, дай им только сесть за руль, они ничуть не хуже поведут автомобиль!

…А день простоял сравнительно хороший – неяркий, с облачками, но без дождя, и знакомые журналисты еще утром шутили, что мы привезли в Африку тепло и солнце из России – первый погожий день чуть ли не за месяц! Что ж, совсем неплохо, если солнце, а не дождь будет сопровождать нас в пути.

Но сейчас солнце уже опускается за холмы Кикуйю, а мне еще надо сфотографировать зонтичную акацию коммифору с ее классически правильной здесь формой кроны, хочется поближе рассмотреть невысокие, тоже зонтичной формы кусты без листьев, но с черными круглыми шишками.

Я спросил Вамбуа, как называются эти кусты, но он не знал и остановил первую встречную машину, за рулем которой сидел шофер-европеец.

– Как называются эти кусты? – в свою очередь спросил Вамбуа.

– Какие кусты? Я не вижу никаких кустов, – европеец удивленно огляделся.

– Как же вы их не видите, если они вокруг вас?

– А, эти! Не знаю. У меня нет времени думать, по какой траве ездит моя машина.

Эта «трава» обобщенно называется буш, то есть, попросту говоря, заросли кустарников, и бушем заняты обширные пространства восточной и южной Африки – вот таким низкорослым, из колючей кустарниковой акации бушем. А черные шишки – это и не шишки, и не плоды, а шарообразные полые утолщения у основания шипов. Я читал, что в шарах обычно живут мелкие черные муравьи, чем-то помогающие акациям, но сегодня мне не проверить прочитанное. Есть на кустарниковой акации и листья. Только они чешуйкообразные, плотно прижаты к веткам и потому издали незаметны.

Да, солнце заходит, и теперь все встречные машины без какой бы то ни было сигнализации останавливаются и шоферы выясняют друг у друга, куда же все-таки запропастились львы и куда запропастились пантеры. В разговорах то и дело слышатся «симба» – лев и «чита» – пантера или гепард.

Вамбуа, по-моему, овладевает охотничий азарт – как же так, не найти симбу или хотя бы читу?! Вамбуа склоняется к рулю, гонит машину по саванне и вылетает на холм. Оттуда, с холма, мы замечаем, что черные, бежевые, светлые коробочки-лимузины с редким единодушием сползают к низинке, за которой зеленеют акации.

– Симба, – убежденно говорит Вамбуа и гонит туда микробас.

Он не ошибся, и вскоре мы присоединились к полутора десяткам машин, окруживших двух львиц.

Одна из львиц лежала на пригорке, другая – чуть в стороне, в яме. Расстояние от них до нашего микробаса едва ли составляло пять метров, до прочих машин и того меньше, но львицам не было никакого дела до машин. Та, что устроилась в яме, беззастенчиво дрыхла, а той, что на пригорке, тоже очень хотелось спать, она зевала, чуть не вывихивая себе челюсть, но ей еще хотелось покататься по траве, и она каталась, задирая кверху лапы и показывая светлое брюхо.

Нет, их определенно не интересовало наше присутствие – они отдыхали, набираясь сил перед охотой, ибо заповедник, как говорится, на самообслуживании и зверей никто специально не подкармливает. Люди следят лишь за тем, чтобы не пересохли водопои, иначе звери уйдут от Найроби и кончится такой удобный бизнес.

– Первый раз такое ощущение: я – в клетке, а звери – на свободе, – говорит Вера Шапошникова, журналистка из нашей группы, и смотрит на соседнюю машину; у машины кузов из металлической решетки, и люди сидят за решеткой, а львы кувыркаются на воле.

Увы, даже созерцание львов на лоне природы надоедает, и мы решили, что пора уезжать. Когда Вамбуа разворачивал свой микробас, мы обратили внимание, что одна из машин, подъехавшая слишком близко ко львам, попала на сырой грунт в низинке и забуксовала. Шофер-кениец на глазах у изумленных львиц вылез из кабинки и принялся раскачивать машину, чтобы вытащить ее на сухое место. А что поделаешь?

Метрах в трехстах от дремлющих и забавляющихся львов уже снова мирно паслись антилопы, а из-за небольшой долинки с полосой зелени по дну сразу шесть жирафов рассматривали наш микробас.

– Симба! – сказал Вамбуа.

По дороге прямо нам навстречу шла крупная львица.

– Вам очень повезло, – сказал Вамбуа и остановил микробас.

Я сорвался с заднего сиденья, прыгнул вперед, к ветровому стеклу, но неудачно – мне заклинило ногу раздвижными сиденьями. Я дергал ногу, наводя объектив на львицу и боясь упустить кадр, и совершенно отчетливо запомнил мелькнувшую мысль: «Хоть бы оторвалась, что ли!» Это относилось к моей собственной ноге…

А львица продолжала медленно идти навстречу и, когда уткнулась носом в машину, обошла ее, как скалу или дерево, как обходят любое привычное естественное препятствие.

Львица была беременна – Живот провисал так, что прогибалась от тяжести спина, – и шагалось ей, видимо, трудно. И она снова вышла на дорогу.

Шофер дал задний ход, и львице явно не понравилось, что кто-то наезжает ей на хвост в самом прямом смысле слова: львица, оглядываясь, затрусила по дороге тяжелой рысцой, но мы не отставали, и тогда львица свернула в саванну. Некоторое время мы еще видели ее – она шла параллельно, то и дело появлялась из-за кустов, невольно позволяя себя фотографировать. Но потом все-таки скрылась, и тогда нам – особенно, конечно, Вамбуа – осталась последняя радость: рассказывать разочарованным пассажирам встречных машин, где еще можно увидеть симбу.

…Солнце скрылось у горизонта за неплотными облаками. Стало свежее. Небо на западе было в неброских палевых и розовых красках, а саванна еще сильнее пожелтела и на желто-призрачном, непрозрачном фоне ее резче, четче выделялись теперь колючие и непонятные, как абстракции, кусты акаций с черными шарами.

Потом недолгая заря погасла, все в саванне стало матово-серым, и тогда мы увидели, что по боковой дороге, направляясь к нашему микробасу, идет огромный гривастый лев – масайский лев, наверное.

Лев шел очень медленно, спокойно, с достоинством опуская широкие лапы на жесткую землю, а за львом полз длинный кортеж легковых машин – полз медленно-медленно, соизмеряя свою скорость со скоростью неспешно вышагивающего льва…

Было это совершенно бессмысленно, но я перевел все-таки фотоаппарат на съемку «от руки» и безнадежно погубил еще один кадр.

Последнее, что мы увидели, уже поворачивая к дому, было стадо антилоп, убегавшее оттуда, куда пошел лев. Антилопы мчались галопом, и все прочие животные, мимо которых они пробегали, тоже обращались в паническое бегство.

Мирное сосуществование окончилось.

Отправляясь летом 1947 года в экспедицию на Дальний Восток – она официально именовалась Курило-Сахалинской, и мне предстояло работать на Охотском море, – я прихватил с собой весьма объемистую книгу, которая называлась «Зоология беспозвоночных». Воздушные лайнеры тогда еще не курсировали между Москвой и Хабаровском, ехали мы поездом, то есть довольно долго, и я старательно штудировал учебник.

У меня имелись к тому серьезные основания. Я учился на географическом факультете, где курс зоологии читался по сокращенной программе, особенно курс беспозвоночных животных, но ехал в экспедицию гидробиологическую и, стало быть, чувствовал себя менее подготовленным, чем студенты-биологи, не говоря уже о научных сотрудниках.

Учебное пособие, которое я изучал, никто не называл так длинно: «Зоология беспозвоночных». Его называли проще – «Догель». Называли так по фамилии автора учебника.

Валентин Александрович Догель – крупный советский ученый – был большим знатоком зоологии беспозвоночных, и особенно паразитологии. Он написал что-то около полутораста научных работ, в том числе несколько книг, одну из которых я упомянул.

Я читал Догеля, когда за окном поезда проносились северо-русские, так любимые мною леса, когда мелькали колки западносибирской лесостепи, с которой у меня были связаны трудные воспоминания военных лет, когда величаво плыла мимо просветленная восточносибирская тайга, уже знакомая мне по экспедиции, и, наконец, когда недобрые волны Охотского моря весьма безжалостно трепали наш небольшой и неуклюжий промысловый сейнер… Я читал Догеля, я сверялся с его страницами, когда дночерпатели Петерсена или Гордеева поднимали со дна Охотского моря беспозвоночных и они очищались от ила под струей из шланга на промывочных ситах, но ни за что не пришло бы мне в голову в том году, что много лет спустя еще одна его книга прочно ляжет на мой письменный стол, а наши пути-дороги по земле – к сожалению, через девять лет после смерти Догеля – неожиданно скрестятся.

Эта вторая книга называется «Натуралист в Восточной Африке». Она вышла в свет в сложное историческое время, в 1916 году, то есть в период первой мировой войны, а рассказывается в ней о путешествии Догеля по Кении и Уганде в 1914 году…

Обратите внимание – в 1914! Значит, наши пути скрестились ровно через пятьдесят лет…

Книга называется традиционно… Есть еще «Натуралист на Амазонке», «Натуралист в Южной Америке» и т. п. Но если я не ошибаюсь, до самого последнего времени В. А. Догель и его спутник И. И. Соколов оставались в числе очень немногочисленных русских путешественников, посетивших Кению и Уганду и проехавших от Индийского океана до Великих Африканских озер. Мне встречались еще лишь имена В. Н. Никитина, В. В. Троицкого, В. В. Пузанова.

Догель и Соколов начали свое путешествие от порта Момбаса, куда добрались пароходом, а потом по железной дороге прибыли в Найроби.

Так же шли и другие путешественники, так шли предприниматели и колонисты – от океана в глубь материка.

Но вот один из бесчисленных парадоксов нашего времени: мы, чужеземцы, начинаем путешествие по тем же странам, но уже из… центральных районов к океану!

Теперь, в век авиации, все это уже привычно, но, когда мысленно накладываешь свой маршрут на маршруты путешественников, проложенные еще в недавнем прошлом, право же, даже привычное подчас производит впечатление первооткрытия.

Но историческая справедливость в какой-то степени будет восстановлена: из Найроби мы полетим в Момбасу и потом уже традиционно двинемся к Великим озерам.

Наш отель – кстати, он непереводимо называется «Эйнсуорт-отель» – находится не в центре города. Впрочем, в Найроби не так уж просто определить, что такое «центр». Во всяком случае, их можно насчитать несколько.

Англичане и прочие европейцы живут в обширной зоне вилл, раскинувшейся на холмах плато Кикуйю– там вольготно и просторно, там большие сады или, точнее, парки с неизменными, аккуратно подстриженными газонами и посреди парков стоят светлые красивые особняки… У въезда в такие парки – тоже неизменная табличка: «Частное владение». Это означает, что вход туда без приглашения хозяев воспрещен, и все считаются с правом частной собственности.

Так вот, «Эйнсуорт-отель» находится в зоне вилл. Напротив, через неширокое шоссе, частное владение – отличный парк с пылающими акациями, с тяжелыми, как чугунное литье, араукариями, с воздушными матово-зелеными соснами и до блеска влажным зеленым газоном…

Узкое неасфальтированное шоссе наше вливается в магистраль, ведущую от аэропорта Эмбакаси к городу, к его геометрическому центру, а сразу за шоссе начинается уже не частный, а общественный парк с поразившими меня белыми и оранжевыми бугенвилле-ями, ибо раньше я видел только розовую и алую… По парку, как бы ограничивая его с внешней стороны, протекает небольшая речка… Очень хочется сказать «нетронутая» речка, потому что течет она по городу в самом точном смысле слова, но в небольшой долинке ее – первозданные глыбы изверженных пород, заросли вездесущего тростника с пепельными метелками и разлив какой-то зелени, издали похожей на осоку.

А в общественном парке, как и в частном парке, помимо южно-американских бугенвиллей и араукарий растут ливанские кедры, джакоранда и пылающая акация, растут агавы и плетут хитрые узоры разноцветные лианы и точно вписываются в пейзаж пирамидальные кипарисы, которые особенно хороши на холмах по соседству со светлыми эвкалиптами, низко опустившими ветви, и плакучими вавилонскими ивами…

Найроби – город молодой. Он возник при строительстве железной дороги от Момбасы до Энтеббе на берегу озера Виктория буквально на рубеже прошлого и нашего веков. Деревьям, которые растут в парке и во многих других местах города, столько же лет, сколько Найроби, или несколько меньше, и я не случайно говорю об этом.

Про город в целом можно сказать многое, как, впрочем, и про любой другой. Так, Найроби отнюдь не равнинное поселение – он находится на высоте около 1650 метров над уровнем моря. По моим наблюдениям, в сибирских и среднеазиатских горах именно с такой высоты эта самая высота начинает ощущаться новичком, вызывает учащенное дыхание прежде всего, хотя ни о какой горной болезни, конечно, еще речи быть не может (ее симптомы у нетренированных появляются примерно с четырех тысяч метров, но многое зависит и от климатических условий). В Найроби я не чувствовал высоты совершенно, хотя уже года два не работал в горах, но, возможно, объясняется это весьма прозаически: мне не пришлось на плато Кикуйю совершать далекие пешие походы и подниматься в горы.

Название города в переводе с местных языков означает «свежий источник», «холодная вода», «чистый источник» – так нам, во всяком случае, тогда переводили.

Еще можно сказать, что в Найроби живет более трехсот тысяч человек. И что в городе имеются небольшие предприятия пищевой, обувной, мыловаренной, керамической, стекольной, текстильной, швейной промышленности, как добросовестно сообщено об этом в справочниках.

Но я хочу подчеркнуть другое: город очень красив и, наверное, не так уж много на белом свете городов, которые могли бы сравниться с ним.

У Догеля, между прочим, Найроби охарактеризован так: «При первом беглом осмотре города прежде всего бросается в глаза какой-то общий беспорядок и отсутствие уюта. Объясняется это тем, что Найроби – город in statu nascendi (в состоянии рождения. – И. З.). Основанный всего несколько лет назад, он напоминает собою один из тех североамериканских городов, которые быстро, в два-три года, возникают из ничего среди голой степи. Смело размечены длиннейшие проспекты и улицы, проведена сеть дорог (более 60 верст отличного шоссе в пределах города), поставлены плакаты, возвещающие: «место строящегося клуба такого-то», «место театра» и т. д., но готовых зданий относительно мало. Собственно, улицами можно назвать только главный проспект – Gouvernement Road и две-три улицы туземного квартала. Оно и понятно, если принять во внимание, что во всем городе насчитывается около 20 тысяч жителей, из которых лишь 1500 европейцев. Большинство же улиц имеет вид шоссе, по сторонам которого торчат кое-где одинокие дома. Между домами – пустыри, по сторонам шоссе – канавы, повсюду разбросаны груды камня, бревен и других строительных материалов… Когда спустя два месяца мы снова очутились в Найроби, город уже значительно обстроился и видно, что жизнь в нем разгорается очень быстро…»

Жизнь в Найроби действительно разгоралась очень быстро, и всего за полвека – не такой уж это большой срок в истории города – столица Кении стала неузнаваемой. Тому много причин. Они прежде всего экономического и политического характера. Об этом мне еще придется говорить. Но сейчас важно отметить вот что: неузнаваемой столица Кении стала отнюдь не за счет количественного роста – совершенно иным сделали город архитекторы и декораторы, таланту и искусству которых можно лишь позавидовать.

Улицы – как шоссе… Между домами – пустыри…

В жилой, а не деловой части города улицы до сих пор «имеют вид шоссе». Плохо? Нет, разумеется благо, это разумно и дальновидно: дома отодвинуты от проезжей части и, стало быть, меньше шума, меньше неприятных запахов и пыли… Если бы во всех-то городах так!

А пустыри Найроби… Пустыри были для декораторов тем же, что чистый холст для истинных художников: они сотворили на пустырях прекрасное. Невозможно не восхищаться их искусством: ведь не готовое взрослое дерево вставляли они в готовый пейзаж, а сажали молоденькие кипарисы, или эвкалипты, или вавилонские ивы, или ливанские кедры, заранее угадывая, как впишутся они в будущем в уже существующий ландшафт и как изменят они ландшафт – они, деревья – выходцы из разных частей света… Право же, тут есть чему поучиться.

Но вернемся к «центрам» Найроби.

Кроме так называемых европейских кварталов, есть в Найроби кварталы индийские и африканские. Индийские кварталы – побогаче, африканские – победнее, но ни те ни другие не выглядят так убого, как медины Касабланки, Рабата или Дакара. Я не был в домах, однако, по свидетельству более осведомленных авторов, дома лишены каких бы то ни было современных удобств. Но дома – каменные, прочные, построенные надолго. Хижин и лачуг в Найроби нет.

Индийцы-торговцы, люди, как правило, достаточно богатые или зажиточные (кстати, их в Найроби более ста тысяч, а европейцев около двадцати пяти), сами ставили себе большие каменные дома с витиеватыми балконами, а почему они лишены элементарных удобств, можно понять, прочитав «Автобиографию» Ганди, к которой я и отсылаю любознательных.

Африканские кварталы – Пумвани, Калолени и совсем новые Бохгат и Джерико – примыкают к промышленной зоне города (она обособлена), там дома строили англичане – добротные двухэтажные или одноэтажные каменные дома под черепичными крышами. Я далек от того, чтобы заподозрить промышленников в филантропии. Отнюдь. Они просто подсчитали, что дешевле сразу выстроить для рабочих прочный дом, чем потом несколько раз перестраивать лачуги.

И африканские, и индийские кварталы скучны и однообразны, и только на пагодах и церквах иногда задерживается взгляд. Кварталы лишены простора, зелени, уюта. Рука декораторов их не касалась, и, проезжая по этим кварталам, можно заподозрить, что такого искусства вообще не существует. Некоторое разнообразие в урбанистический пейзаж вносят сами жители: индийки в разноцветных сари или платьях и шароварах, усатые индийцы в розовых или белых тюрбанах, африканки с тазами или корзинками на головах…

И рынки, конечно, хотя они и не так живописны, как в Западной Африке. Рынки почему-то обнесены проволочной сеткой, и деталь эта придает им несколько необычный облик. Но так или иначе, а в призрачной тени эвкалиптов вовсю идет торговля овощами (их выращивают и продают африканки), подержанными вещами (их перепродают и африканцы и индийцы – не самые богатые из последних, разумеется). Барахолка расположена отдельно, из-за долгих дождей даже самый незадачливый торговец вынужден был обзавестись крышей, и как раз барахолка в Найроби – чуть ли не единственное место, которое можно принять за скопище жалких лачуг.

Не знаю, имеются ли в этих кварталах центры. Вероятно, ибо центры могут быть самыми различными.

Но, как у каждого уважающего себя города, у Найроби есть деловой центр, прежде всего финансовый и торговый, – с банками, с большими универсальными магазинами, с конторами. В том числе со всевозможными конторами «сафари-тур», предлагающими совершить путешествия по стране, если хотите – даже с лицензией на отстрел животных, львов в частности. Но стоят лицензии такие безумные деньги, что подавляющее большинство сафаристов, или, по-нашему, туристов, предпочитает общаться со зверьем без помощи огнестрельного оружия.

Так вот, деловой центр Найроби в принципе схож с деловым центром любого другого столичного города западноевропейского типа. Там дома не отстраняются от шоссе – они стоят плотно прижатыми к тротуарам и даже как бы вываливаются витринами на тротуар под ноги прохожим, ибо трудно найти дом, первый этаж которого не был бы так или иначе приспособлен для дела. Для разного дела, как я уже отмечал, и, видимо, поэтому Найроби чуждо архитектурное однообразие: двух совсем одинаковых домов я в городе не встретил, но у всех домов есть завидное сходство – они удобны, экономичны и красивы.

Ночью деловой центр Найроби пустеет. Огни его витрин полупритушены. И только редкая, но красочная реклама независимо от всего вещественного парит в черном беззвездном небе да какие-то тени чернее ночи бесшумно движутся по вымершим улицам.

– Вы слишком рано приехали, – говорили нам знакомые журналисты. – Недели через две-три здесь все зацветет. Вот когда красотища-то!

Когда Вамбуа увозил нас в аэропорт Эмбакаси по шоссе, разделенному надвое алой полоской бугенвил-лей, я думал о Найроби как о трехликом городе, все три лица которого повернуты к центру – красивому, но холодному центру, и не могу сказать, что ощущение это было безоговорочно приятным.

Хозяйка отеля, в который мы будем еще несколько раз возвращаться из поездок по стране, на прощанье сказала нам:

– В Момбасе вы отогреетесь. Ах, как хорошо в Момбасе! В холодный сезон туда ездят купаться и загорать все, кому это по средствам.

Что ж, совсем неплохо немножко отогреться в Момбасе, убедиться лишний раз, что ты в Африке, и чрезвычайно заманчиво искупаться в Индийском океане, взглянуть на сказочный подводный мир коралловых островов – бог знает, сколько лет я мечтаю об этом!

…Где-то я читал, что все аэропорты мира похожи друг на друга. Это не совсем точно, но если чем-нибудь и похожи все аэропорты, то прежде всего своей внешней экстерриториальностью.

В аэропорту Эмбакаси есть киоск, в котором продаются африканские сувениры – черные статуэтки, деревянные слоники, портмоне из крокодиловой или змеиной кожи, дамские пояски из шкуры зебры или леопарда… В аэропорту Эмбакаси висят на стенах увеличенные до огромных размеров фотографии танцоров в экзотических нарядах, женщин-масаек с сильно растянутыми мочками ушей, в которые вставлены кольца… Бродят на фотографиях стада слонов и буйволов, настороженно смотрит на вас со стены носорог, и мирно спит на дереве – так и кажется, что он посапывает – ни на кого не обращающий внимания «царь зверей»… На стенах небольшого холла, куда попадают пассажиры, только что прибывшие в Найроби, растянуты шкуры леопардов, выставлены боевые щиты и копья, которыми некогда встречали кенийцы завоевателей и которые теперь имеют сугубо историко-этнографический интерес…

Невозможно удержаться и не подойти к лавке сувениров, не полюбоваться фотографиями, не вздохнуть глубоко перед выставкой шкур и щитов… Право, невозможно!

Но проходит пять – десять минут, и визитные карточки Африки вдруг сначала забываются, а потом и совсем теряются в деловой сутолоке огромного аэропорта. Почти непрерывно передает диктор сведения о прибывающих и отбывающих самолетах. А они отбывают во все стороны света и прибывают со всех сторон. В Индию и из Индии. На Мадагаскар и с Мадагаскара. Из Англии и в Англию.

Последняя линия, что ни говори, самая важная. Именно для того, чтобы следующие по ней воздушные лайнеры могли безопасно приземляться в Кении, и был создан великолепный современный аэропорт на плато Кикуйю. Он как гриб из стекла и бетона, проросший на конце гигантского мицелия, протянувшегося через два материка. Он чужероден здесь на плато. Он не сродни саванне с прайдами львов и стадами антилоп. Он не сродни глинобитным деревушкам племени кикуйю.

Но без него нет и современной Кении. Новые незримые мицелии протянулись от гриба Эмбакаси в Азию, в страны южной Африки. Гриб Эмбакаси стал крупнейшим международным авиапортом в Восточной Африке.

Днем и ночью Эмбакаси густо населен человеческими фигурками. Темнокожие фигуры кенийцев оттеснены на окраины Эмбакаси – там дежурят босоногие носильщики в красных фесках и бежевых униформах. Центральная часть аэропорта заполнена европейцами в строгих костюмах, но особенно много индийцев. Очевидно, в здании аэропорта в каждый данный момент находится примерно одинаковое количество индийцев мужского и женского пола, но неизменно кажется, что женщин гораздо больше: пышнотелые (признак богатства и красоты!), пышно разодетые в яркие сари, украшенные вколотыми в ноздри бриллиантовыми брошами и круглыми цветными отметками на лбу, – они просто подавляют всех остальных своей физической массой и выглядят этакими монументами посреди мельтешащей бесчисленной детворы.