Текст книги "Лунные горы"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Муниципалитет – выборный; в его составе четырнадцать африканцев, семь европейцев, четыре индуса– представлены все национальные группировки; каждый год девять членов муниципалитета выбывают и выбираются девять новых, что способствует демократизации муниципалитета, по словам мэра…

Мэр продолжает приводить различные статистические данные, показывающие, как и на что существует муниципалитет (за счет налогов на землю и дома), но я, скосив глаз, замечаю, что Липец шепотом, но весьма темпераментно в чем-то убеждает Панкратьева, а тот морщится.

Когда мы вышли из здания муниципалитета, оставив хозяевам его на память отличный альбом с видами Москвы, Панкратьев сказал:

– Да никто не поедет на твой Нкула-фолс. Все же чертовски устали.

– Ты поедешь? – спрашивает меня Липец.

Я не сразу сообразил, что такое Нкула-фолс, но при слове «поедешь?», всегда автоматически отвечаю «да!», и тут Липец действовал наверняка.

– Вот видишь, – говорит Липец.

– Из-за двух человек гонять машины! – не сдается Панкратьев. – И потом эта поездка не запланирована.

Обычно спокойный и уравновешенный, Липец, оказывается, когда ему что-нибудь уж очень нужно, действует как танкетка: идет напролом.

– Надоели всем твои водопады, – говорит Панкратьев.

– Водопады! – возмущается Липец. – Это же крупнейшая стройка в Малави, ее будущая энергетическая база!

– Вот посмотришь, все откажутся, – уверяет Панкратьев, – никто, кроме вас двоих, не захочет ехать, – и начинает поименный опрос присутствующих.

И действительно, все отказываются. Даже Людмила Алексеевна Михайлова.

– Не интересует меня эта стройка, – говорит она, и Панкратьев уже торжествует победу.

Но надо же знать, как подойти к физико-геогра-фу…

– Люся, – говорю я, – стройка – она меня тоже не очень интересует, но есть возможность посмотреть среднее течение реки Шире…

– О! Как же я не сообразила! – Людмила Алексеевна возмущенно всплескивает руками. – Конечно, поеду!

К нам присоединяется еще Победоносцев, и Панкратьев, вздохнув, идет договариваться о машинах.

Я только тут спохватываюсь, что у меня с собой лишь один аппарат со слайдами; аппарат, заряженный черно-белой пленкой, остался в гостинице – мы должны были сразу вернуться туда.

Но времени, чтобы заехать в гостиницу, нет: скоро начнет темнеть и мы едва успеем в сумерках посмотреть Нкула-фолс.

Выхода нет. Машины срываются с места, и мы мчимся на запад от Блантайра к реке Шире.

Мчимся в Нкула-фолс… Зачем, почему?

Мне лично картина начала проясняться лишь постепенно.

На пути в Палм-Бич и обратно мы дважды пере секали в самых верховьях Шире барраж, или, говоря проще, плотину с пропускными каналами.

Шире, подобно Ангаре, вытекающей из Байкала, – единственная река, по которой озеро Ньяса сбрасывает излишки воды в реку Замбези. Постоянные колебания уровня Ньясы сказывались, естественно, и на режиме Шире: она то разливалась, затопляя плодородные пойменные земли «дамбо», то почти высыхала. Нередко разливы принимали катастрофический характер, что приводило не только к убыткам, но и к жертвам…

Вскоре после получения Малави независимости Шире решено было укротить (быть может, непосредственным толчком к этому послужила гибель парома с большим количеством людей), и началось строительство барража.

Мы специально останавливались там, и я хорошо помню хмуро-напористую Шире выше барража и светло-успокоенную, с песчаными отмелями, каменистыми островками, пучками тростника и неизменными рыболовами – помню тихую Шире ниже по течению.

Картина в общем была мирная: стоял сухой сезон, прочие мелкие речки пересохли (в их желтых руслах малавийцы выкапывали глубокие колодцы) и Шире тоже вела себя скромно.

Но барраж позволил не только зарегулировать верховье Шире: он позволил начать активное строительство гидростанции на водопадах Нкула.

На Шире немало водопадов: есть водопады Ливингстона, есть водопады Мёрчисона (здесь они так названы Ливингстоном), но Нкула-фолс оказался наиболее удобным для строительства, и туда мы сейчас стремительно катили по грунтовой неулучшенной дороге.

От Блантайра до Нкула-фолса – тридцать семь километров; они пролегли по лесной, слабо заселенной для Малави саванне. Дело к вечеру, и шоссе то и дело перегораживают стада коров, возвращающихся с пастбищ. Илюша нервничает, но ничего не поделаешь – коровы дорогу не уступают и не ускоряют шага даже тогда, когда пастухи начинают молотить их длинными крепкими палками.

Вторая машина, которая сначала была впереди (в ней ехали мистер Калиати, Михайлова и Победоносцев), отстала, свернув зачем-то в сторону у самого Блантайра, и мы в одиночку подкатили к Нкула-фолсу.

У Нкула-фолса – серые мучнистые дороги. Объявление, или предупреждение, для шоферов: «Просим ехать медленно – пыль!» Минуем небольшие служебные постройки и оказываемся у котлована с одной стороны и у гигантских спускающихся труб – с другой. Трубы – они розоватого оттенка потому, наверное, что солнце уже заходит, – упираются в вертикально обрывающееся здание ГЭС, и выше по горе, над трубами, поднимается серая водонапорная башня.

Первое впечатление такое, что и трехколенчатые трубы, и кирпичное здание ГЭС, и водонапорная башня никакого отношения к реке Шире не имеют. Шире – далеко внизу, и долина ее завалена гнейсовыми глыбами. Воды мало.

– Перекрыт барраж, – догадывается Липец.

Вероятно. И все равно по нашей терминологии это не водопады, а пороги: уступов нет, просто резко наклоняется к югу, в сторону Замбези, русло и вода бурлит на перекатах.

Наконец появляется вторая машина. Уже темнеет, мы спешим фотографировать, а мистер Калиати куда-то исчезает и вскоре появляется с инженером-французом, одним из руководителей строительства.

Инженер любезно соглашается показать нам строительство, но просит сначала надеть шахтерские каски. Мы, естественно, соглашаемся, и инженер, освещая нам дорогу сильным ручным фонарем, уводит нас в глубь тоннелей, попутно объясняя схему гидростанции.

Оказывается, на протяжении ближайших двух с половиной миль река Шире, образуя пороги, падает на 160 футов. Именно этой ее особенностью и воспользовались гидростроители: выше по течению, прямо от русла Шире, они пробили сквозь гнейсовый холм отводные трубы под совсем небольшим углом наклона; на противоположной стороне холма, выйдя на другой край излучины Шире, выходные отверстия труб (излучина сократила их длину до трех четвертей мили) оказались на большой высоте над долиной Шире. Если перевести все в более привычную метрическую систему, то получалось, что, пройдя по трубам, вода потом низвергалась в Шире с высоты примерно в пятьдесят метров и всей своей массой обрушивалась на турбины. Инженер сказал нам, что по отводным трубам будет проходить в среднем двадцать пять процентов годового стока Шире.

Беседа наша состоялась в самом начале тоннелей (их диаметр тринадцать футов), которые здесь, из-за того что выветривание раздробило гнейсы, были взяты в металлическую оправу и дополнительно укреплены металлическими крестовинами. Ста футами дальше металлическая оправа сменилась бетонной (в этой части тоннель имел форму лошадиной подковы), а потом строители доверились прочности самих гнейсов.

Инженер посветил нам на гнейсы: они были серыми, с белыми прослоями.

По дну тоннеля, по узкоколейке, катила вагонетка с мотовозом. Пахло сырым цементом. По бортам тоннеля тянулись черные провода с редкими незащищенными лампочками.

Из тоннеля мы вышли в ночь, еще светлеющую на западе тепло-лиловым светом. Желтая лодочка месяца покачивалась над тускнеющим заревом, и сияла яркая звезда. Чернели холмы с черными силуэтами деревьев. Звенели цикады, и гудели моторы. Пылали трубки дневного света.

– Гнейсы из тоннеля идут на дробилку, а затем – в бетон, – сказал нам инженер.

– Когда вступит в строй первая очередь? – спросил Липец.

– По плану – в мае следующего года. К Блантай-ру уже протянута линия электропередач.

Инженер принес с собой какие-то проспекты, но в последний момент не решился подарить их нам, а мы постеснялись попросить их.

Мы попрощались с инженером, и машины наши, как сани под горку, нырнули в темноту.

Мы мчались теперь по черной дороге сквозь черную саванну.

Деревни здесь не жались к шоссе, и угадать их в темноте было почти невозможно. Их выдавал лишь редкий собачий лай и редкие огни очагов – затерянные во мраке, но уютные, добрые – и выдавал запах домашнего дыма.

Я сидел, высунувшись в открытое окно, смотрел на звездное небо и пытался найти Южный Крест. Мне опять не повезло: я так и не выделил его среди прочих созвездий южного полушария.

Мы проскочили ярко освещенный аэропорт Чилека, где завтра нам предстояло стартовать на Замбию, а потом дорогу нам осветили густо-желтые фонари Лимбе.

Утром мы прощались с мистером Смитом.

– Я никогда не сочувствовал коммунистам и никогда не встречался с ними раньше, – сказал он. – Я немножко удивлен, но еще больше рад, что вы– вот такие…

Миссис Энн всплакнула напоследок.

Машины, набирая скорость, везли нас к Чилеке, а я, глядя на знакомые уже пейзажи, думал, что основное цветовое ощущение, которое останется у меня от Малави, – это голубой цвет. В городах – это цветущая джакоранда. В саванне и горах – голубой воздух. Даже в самую ясную погоду – и утром, и днем, и вечером – воздух Малави насыщен зримыми голубыми фотонами, и голубая фотонная дымка смягчает резкие линии, скрывает лишние, дробящие общую картину подробности.

Пейзажи при этом кажутся нежнее, лиричнее, задумчивее, чем есть они на самом деле, но это прекрасно, и это незабываемо.

А как вписывается в голубой фон реальная жизнь страны – сказать об этом в немногих строчках я не способен.

Прощанье в аэропорту было еще более трогательным, и миссис Энн не отнимала платка от заплаканных глаз.

Когда мы сели в самолет, могучие клешни красно-голубого краба раскрылись, и мы поднялись в воздух.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Перелет Чилека – Лусака.

Ливингстон и снова Томсон.

Столица Замбии. Встреча с друзьями.

Замбези и водопад Виктория. Карибская ГЭС.

День на Карибском водохранилище.

«Медный пояс» и поездка в Китве.

Еще раз – Египет. Впереди Москва

Прямой путь от Блантайра до Лусаки лежит на запад– почти точно по компасу. Мы летели сложнее: сначала на север в сторону Форт-Джонстона, но там не приземлялись и сразу взяли курс на Лилонгве – будущую столицу Малави (теперь она уже столица).

Внизу – возделанная земля, ровные, по линейке проложенные дороги. Деревни сперва выглядели хаотично – небрежно разбросаны прямоугольные хижины, возле них – круглые, тоже поставленные как бог на душу положит… Но чем ближе мы подлетали к Лилонгве, тем организованнее выглядели деревни: вытянулись в строгие шеренги хижины, зазеленели густокронные, похожие на среднеазиатские карагачи деревья вдоль дорог…

Аэропорт в Лилонгве – пока крохотный: небольшая диспетчерская и ангароподобное здание под соломенным верхом возле нее.

За Лилонгве мы покинули пределы Малави. Курс – на Форт-Джемсон.

Аэропорт Форт-Джемсона декоративен, сделан под африканскую хижину: соломенная крыша, округлые очертания, ярко цветущие деревья вокруг – розовая лофира, буйно-алая акация, канны… Разодетые в красное, синее, фиолетовое индианки вместе с нами покидают самолет, сочно вписываясь своими одеждами в красочное полотно аэропорта. Они прилетели, а мы в Форт-Джемсоне проходим неизбежные пограничные и таможенные формальности, ибо уже находимся в Замбии, и даже завтракаем.

Было в Форт-Джемсоне знойно, душно. Солнце пекло неимоверно, а тень не спасала: жара там стояла такая же, но без блеска, без слепящей глаза желтизны.

Не знаю, можно ли объяснить жарой, или есть на то иные причины, но едва мы поднялись в воздух, как я почувствовал себя мальчишкой – восторженным, впервые увидевшим необыкновенное мальчишкой. Плохо ли, хорошо ли – ум мой тренирован строгой логикой. Но я взглянул на карту и вдруг почувствовал, что объясняюсь с кем-то потусторонним в стихах:

Идем над долиной Луангвы, —

услышал я в своем мозгу. —

Лилонгве давно позади,

И странные горы Мучинга

Синеют уже впереди.

Гляжу я на карту – не верю!

На землю гляжу – вот она:

Страна Бангвеоло и Мверу,

Из книжек и сказок страна!

Балладные звуки названий

Тамтамом гудят в голове:

Болота Тупембе, Кафуэ,

Намвала, Кариба, Китве…

У меня сперва было такое ощущение, какое испытывает юный человек, качающийся на качелях, когда он летит вниз с большой высоты: перехватывает дыхание и нечто пронзительное проходит через всю душу.

А теперь мне предстоит признаться в прозаическом: мало известное у нас озеро Бангвеоло (или Бангвеулу) – оно находилось за синей стеной Мучинга – вернуло меня в Лондон.

Стараясь не отвлекать внимание читателей от основной темы книги, я не писал здесь о Лондоне, как и раньше не писал о Париже, но, пролетая над долиной Луангвы – скупой и безжизненной, словно обойденной человеком, мысленно вернулся в Англию.

Три события произошли там в моей жизни, и я позволю себе перечислить их по порядку.

Первое – встреча с Учелло, которая произошла в Национальной галерее, а если точнее – с его знаменитой картиной «Битва при Сан-Романо», написанной в середине пятнадцатого столетия. Я долго сидел перед ней на потертом плюшевом диване и размышлял над словом «искусство». Оно в нашем языке и от «искусно», и от «искусственно». Искусная искусственность, так сказать, и удивительно, как еще пятьсот лет назад сумел столь точно понять и воплотить в своем творчестве этот принцип итальянский художник Паоло ди Доно, прозванный Учелло – Птица!

Птица до сих пор летит над миром, вызывая споры манерой писать нарочито условные фигуры, с нарочитой небрежностью располагая их на полотне почти без всякой осязаемой перспективы. Потом многие пытались зачеркнуть своеобразный опыт Учелло, пытались выбросить из искусства искусственность и искусно фотографировать действительность… И пошли великие непримиримые споры… А Птица все в полете…

Вторая, не менее волнующая встреча – встреча с кораблем «Дискавери» – черным, с навощенной желто-коричневой палубой кораблем, стоящим у набережной Темзы на вечном приколе. На нем знаменитый английский исследователь Антарктиды Роберт Фалькон Скотт совершил свое первое путешествие к берегам загадочного материка…

Но есть в Лондоне еще одно удивительное место, которое именуется Вестминстерским аббатством. Чем оно знаменито – известно почти всему миру: кроме того, что там обычно проходит коронация, там еще хоронят людей, которых англичане считают великими.

Например, там похоронен некто мистер Брайтон, которого англичане считают первым чемпионом мира по боксу: в 1733 году Брайтон отстоял свое звание в бою, который продолжался… 212 часов; правда, с перерывами на обед и сон.

Там же похоронен некто Роберт Пил, в середине прошлого века создавший британскую полицию; сокращенно его звали Боб, и отсюда – сохранившееся до сих пор жаргонное название английских полицейских: «бобби», «боббисты»…

Похоронен в аббатстве и Бен Джонсон, младший современник Шекспира, великолепный драматург, – гиды вспоминают о нем только потому, что по чьей-то прихоти он единственный во всем Вестминстере вкушает вечный сон… стоя.

И похоронены там такие люди, как Ньютон, Дарвин…

Среди подлинно великих находится там и могила Ливингстона; по черно-серому мрамору выбита золотыми буквами надпись:

Перенесенный верными руками

через сушу и море,

покоится здесь

Давид Ливингстон,

миссионер, путешественник

и друг человечества.

Я долго стоял над этой плитой – есть все-таки что-то оскорбительное в том, что могилы своих действительно великих людей англичане бросают под ноги прихожан и туристов, – стоял и думал о Ливингстоне.

Когда у нас в стране вышло наиболее полное издание его сочинений, я опубликовал о нем рецензию, в которой привел – с чужих слов – эпитафию.

Теперь – я вспоминаю о Лондоне– я видел ее своими глазами, и я позволил себе сентиментальный жест: присев среди толпы, положил ладонь на холодный истоптанный мрамор могильной плиты.

А сейчас, над долиной Луангвы – ее почему-то называют у нас теперь «Лвангва», – я мысленно видел совсем близкое отсюда, но скрытое горами Мучинга озеро Бангвеоло…

От него, от озера Бангвеоло, началось последнее посмертное путешествие Давида Ливингстона.

Больной, отказавшийся принять помощь от европейцев, ибо не считал цель своей жизни достигнутой, он принял смерть на его плоских тростниковых берегах. Принял своеобразно – его нашли стоящим на коленях у койки: то ли он хотел помолиться, то ли попытался– но не получилось – выпрямиться во весь свой рост в последнюю свою минуту.

Как всякий крупный человек, как выдающаяся личность, Ливингстон отнюдь не был лишен того, что мы, потомки, обычно именуем «противоречиями». Так, он долгое время полагал, что «целью географических открытий является обеспечение успеха миссионерской деятельности»… Позже он сам понял, что это не совсем так, и порвал с Лондонским миссионерским обществом.

Объективно он способствовал великому процессу заселения Земли, проникновению европейской цивилизации во внутренние районы Африканского континента и почитал это за благо. Субъективно же он обладал такими качествами, что после смерти его случилось невероятное. Африканцы, его спутники по путешествию, похоронили сердце Ливингстона в своей земле, а тело его набальзамировали и девять месяцев несли на руках через горы и саванны к морю, к порту Занзибар, где передали останки Ливингстона английским властям.

Из Занзибара гроб с телом Ливингстона попал в Азию, в Аден, и лишь оттуда – на родину путешественника, в Англию, в Вестминстерское аббатство.

Воистину удивительное путешествие!

Но, пролетая над долиной Луангвы, я думал не только о Ливингстоне – я думал еще о Джозефе Томсоне, сыне каменщика, который ранее путешествовал по Кении, – я уже писал о нем.

Последнее путешествие Томсона протяженностью в тысячу миль проходило по малоизвестным тогда землям между Замбези и озерами Ньяса и Бангвеоло – проходило по территории нынешних государств Малави и Замбии в последнем десятилетии прошлого века.

Непосредственные географические исследования не очень-то занимали в то время Томсона: он выполнял сложную торгово-дипломатическую миссию – заключал договоры с местными, ничего не понимающими в юриспруденции вождями, дающие особые привилегии над всей «Северо-Восточной Родезией» представителям «Бритиш Саут Эфрика компани», – и, надо признать, добился успеха.

Успеха для компании. Сам же он тяжело заболел и уже не смог вылечиться. Джозеф Томсон скончался в Лондоне в 1895 году в возрасте тридцати семи лет.

Ливингстон был сыном мелкого торговца чаем, едва сводившего концы с концами, Томсон, как я уже писал, – сыном каменщика… Наживались на колонизации лорды и финансовые тузы. Но ни лорды, ни финансовые тузы не осуществляли колонизацию своими руками – впереди шли сыновья земледельцев и каменщиков, и они же оседали на новых землях: лордам незачем было покидать родовые поместья. Сложный это процесс – колонизация, и трудно дать ему однозначную оценку.

Пригороды Лусаки, столицы Замбии, – это аккуратные круглые деревушки и аккуратные, лагерного типа, поселки из узких прямоугольных домиков.

Путь до отеля занял совсем немного времени – мы остановились в лучшей гостинице города «Риджуэй-отель», которая, к сожалению, находилась не в центре Лусаки, а у въезда в столицу со стороны аэропорта.

Но и то было уже хорошо, что можно умыться после долгого – жаркого и душного – перелета и распрямить затекшие суставы.

Я едва успел совершить омовение, как раздался стук в дверь нашего номера, а дальше произошло событие, подобное которым нередко именуют в статьях как: «такое случается только в романах»…

В наш номер ввалилась бледно-зеленая измученная личность, в коей я не без труда узнал Михаила Горнунга, моего давнего московского знакомого, с которым последний раз в Москве мы виделись года четыре назад…

– Тебе письмо от жены, – хрипло сказал он. – Мы летели вместе с ней от Москвы до Лондона и семь часов просидели в Копенгагене. Авария там была какая-то… Я, знаешь, трое суток не спал – измотали нас всякие визы. Я, знаешь, пойду, – говорит он, – еще увидимся, – и протягивает мне мелкосложенную записку, развернув которую я узнаю беспорядочно скачущий, не поддающийся никакой организованности почерк своей супруги.

– Иди, – говорю я Горнунгу и хлопаю его по плечу. – А все-таки увиделись!.. И может, еще увидимся…

Бледно-зеленая личность – а Горнунг один из самых опытных наших тропических путешественников, объехавший бог весть сколько тропических стран, – бледно-зеленая после долгого перелета личность удаляется, а я остаюсь наедине со скомканными листками…

В отличие от Малави, где нет ни одного советского человека, в Замбии есть посольство, есть свой народ.

Вероятно, наш первый вечер в Лусаке прошел бы совершенно бездарно – до центра города пешком не дойти, и мы лишь обошли массивно-могучий англиканский собор, что находился напротив гостиницы, – если бы ребята из нашей колонии не проявили доброго гостеприимства по отношению к нам.

Вечером мы укатили к ним в гости. Они так же нуждались в «слове» о родной стране, как и мы в «слове» о стране, в которую приехали…

А потом мы попросили вывезти нас за город и показать Южный Крест – так и не удалось мне еще увидеть его за свои африканские странствия. Добрые наши знакомые усадили нас в машину, и вскоре мы очутились на возвышенности, под которой слабо мерцали огни Лусаки. Мы внимательно оглядели небосвод с непривычными южнополушарскими созвездиями: вокруг было пусто и купол неба низко, словно позволяя получше разглядеть себя, опустился над нами. Я нашел Южный Крест там, где ему и положено было находиться: в южной части неба, невысоко над горизонтом… Но когда я повернулся лицом к северу, то и там обнаружил нечто уж очень напоминающее Южный Крест…

Наша растерянность длилась недолго: мы взялись за руки и торжественно поклялись, что Южный Крест – именно тот, который я увидел первым, что на том мы стояли и будем стоять, и никто нас не разуверит, что видели мы не Южный Крест, а некое совсем другое созвездие!..

Лусака – город молодой. Англичане основали его посреди пустынной, слабо населенной саванны в 1905 году, и первоначально он назывался Лусаака, по имени вождя из племени лендже, который числился также великим охотником на слонов (его внук до сих пор живет в Лусаке и считается почетным гражданином города).

Любопытно, однако, что датой основания города считается не тот год, когда он действительно был основан, а год первого упоминания Лусаки в печати – это столь важное событие случилось 31 июля 1913 года, и в 1963 году Лусака отпраздновала свой «золотой» юбилей.

Еще позже Лусака стала столицей Северной Родезии.

В 1931 году северородезийское правительство поручило экспертам-градостроителям найти место для административного центра колонии, и они остановились на Лусаке, причем подвигло их на это решение три обстоятельства: центральное положение города, большие запасы воды и хороший климат (Лусака находится на высоте примерно 1300 метров над уровнем моря).

В мае 1935 года Лусаку официально провозгласили административным центром Северной Родезии, а теперь это столица Республики Замбии с быстро растущим населением: в 1951 году в Лусаке жило немногим более тридцати тысяч человек, а теперь уже около ста сорока.

На следующий день нас немного повозили по городу в огромном автобусе, в котором группа наша просто затерялась, причем возили главным образом по центральной улице Каиро-роуд, где сосредоточены все крупнейшие магазины.

Нас завезли на гончарную фабрику, принадлежащую некоему мистеру Депремо – весьма любезному фабриканту, который сам показывал нам, как глина превращается в чашки и тарелки.

Мы побывали в так называемом ботаническом саду в окрестностях Лусаки. Я написал «так называемом» потому, что у нас с ботаническими садами связано представление о хотя бы минимальной их научной организованности. В Лусаке же все было иначе. Просто странствовал по свету совершенно одинокий, не имеющий ни семьи, ни родственников моряк, и больше всего в жизни мечтал моряк расстаться с морем, приобрести клочок земли и высадить там диковинные растения, которые видел он в разных странах мира… Он не обходил портовые кабаки, но он и не оставлял в них все свои заработки: он еще приобретал семена диковинных растений.

И моряк – сейчас это невысокий, плотный, совершенно седой, с красно-кирпичным лицом человек – осел в Северной Родезии, в нынешней Замбии, и вырастил сад, не ботанический в точном смысле слова, конечно: просто красиво, с красивыми деревьями разбил парк с ручьями и прудами, с полянами и тенистыми уголками.

Тем моряк и живет. У него по-прежнему нет ни семьи, ни близких, и он с грустью говорил нам о своей тревоге: кто знает, что случится с его садом, когда и для него наступит неизбежный для всех конец…

Вечером мы сидели у пруда, замкнутого в каре жилых и служебных строений «Риджуэй-отеля». Легкие шелестящие фонтаны ниспадали в черный пруд, на поверхности которого чуть покачивались глянцевые листья кувшинок. Некие экзотические рыбки, выставляя из воды носы, звонко чмокали губами, словно посылая воздушный поцелуй, и снова исчезали в темной глубине.

Мы тянули холодное пиво, не спеша обсуждая предстоящий маршрут: самолетом до города Ливингстона, а там – река Замбези и там – величайший в Африке водопад Виктория…

Я уже признавался, что не люблю предвосхищать события и стараюсь не читать заранее книг о тех местах, куда еду. Но что водопад Виктория стал известен благодаря Ливингстону, я, конечно, знал и перед отъездом посмотрел, как он его описывает.

Прежде всего Ливингстон приводит его туземные названия. Древнее название, по свидетельству путешественника, звучит как Сеонго или Чонгуэ, что означает «Радуга» или «Место радуги». Но ко времени приезда на водопад Ливингстона за ним закрепилось название Моей оа Тунья, что переводится с языка племени накололо как «Гремящий дым» – образное название, не правда ли? Далее Ливингстон признается, что «пытаться описать его (водопад. – И. З.) словами – безнадежное занятие». И еще одно признание: «Моей оа Тунья так необыкновенен, что всегда должен казаться чудом».

Не уверен, что всех моих товарищей так уж волновала завтрашняя встреча с чудом, но разговор, повторяю, лениво кружил вокруг него, когда к столику нашему подошли два человека. Один – высокий блондин в шортах со сдвинутыми на лоб черными очками; другой – невысокий, сильно прихрамывающий мужчина с седым ежиком волос.

– Товарищи, мы вам не помешаем? – спросил высокий, с черными очками на лбу. – Разрешите представиться. Я – Гелий Шахов, корреспондент Всесоюзного радио по Восточной Африке. А это, – Гелий Шахов показал на своего спутника, – мой большой друг, глава венгерского торгпредства в Кении… Мартон Ваш, прошу любить и жаловать.

– Гелий… Но может быть, вы скажете отчество?

– Как ни странно, Алексеевич. Но лучше просто Гелий.

Через несколько минут мы выяснили, что Гелий Шахов – ближайший приятель Дунаева, с которым я так славно путешествовал по Кении и Уганде, и вообще, как это обычно бывает в среде пишущей братии, сразу же у всех нашлись общие знакомые.

– Что закажем? – деловито спросил Гелий Шахов.

– На ваш вкус…

Мартон Ваш свободно, хотя и с некоторым акцентом, говорил по-русски, и, пока официант выполнял заказ, Шахов тихо, почти на ухо, мне рассказал его историю.

Мартон Ваш – сын старого венгерского революционера, эмигрировавшего в Советский Союз.

В Советском Союзе он и вырос, а когда началась война – ушел на фронт. Он выполнял ответственнейшие задания советского командования, неоднократно был тяжело ранен и вообще чудом остался жив.

– Иногда по праздникам он надевает регалии, – уже совсем шепотом сказал Гелий Шахов. – Вы знаете, у него вся грудь в орденах.

После освобождения Венгрии Мартон Ваш вернулся на родину и теперь выполняет ее уже мирные поручения за рубежом.

Мартон Ваш – мы все почти моментально перешли на «ты» и стали называть его, как и Гелий, Мартик, – Мартик оказался человеком в высшей степени нетерпеливым. Темпы обслуживания посетителей бара, принятые в Замбии, его явно не устраивали: он тотчас убежал к стойке, потом прибежал обратно, потом привел официанта и что-то темпераментно сообщил ему…

Мы почувствовали себя несколько неловко, но Гелий Шахов, угадав наше настроение, спокойно сказал:

– Не обращайте внимания. Мартик в своей роли, его не переделаешь.

Разговор коснулся нашего завтрашнего перелета до города Ливингстона, и Гелий Шахов меланхолично заметил:

– А мы туда – машиной. Мартик договорился с чехословацким послом. Завтра в шесть утра тронемся.

Вот тут, как пишут в старинных романах, все внутри у меня «оборвалось». Пятьсот километров по земле или пятьсот километров по воздуху – разница для географа?!

Я начал робко, издалека, косясь на Панкратьева, невозмутимого нашего «чифа», как говорят в Африке.

– Одно место в машине есть, – сказал все сразу понявший Гелий Шахов, и я умоляюще уставился на Панкратьева.

– Поезжай, – сказал он. – Там встретимся.

– Но я должен согласовать это с Мартиком, – честно предупредил Гелий Шахов. – Организатор поездки – он.

Гелий встал и двинулся к бармену, с которым что-то обсуждал Мартон Ваш.

– О чем разговор? – на косом своем ходу, припадая на искалеченную ногу, спросил нас Мартик. – Можем взять даже двоих!

Вторым прорвался Мамлеев (были еще претенденты), и дело, таким образом, приобрело законченность.

Утром ни мне Мамлеева, ни Мамлееву меня будить не пришлось: мы одновременно выскочили из соседних номеров в коридор, чуть не стукнувшись лбами.

Внизу, в баре, мы еще успели выпить по чашке крепкого кофе.

А потом началась фантастическая гонка: достаточно сказать, что пятьсот километров мы преодолели примерно за пять часов, минут сорок потратив на завтрак в городе Чома. Дорога была грунтовая улучшенная, этим тоже кое-что сказано.

Я получил огромное наслаждение, участвуя в этой бешеной гонке, – Мартик Ваш прямо-таки выпрыгивал из машины, если кто-нибудь пытался обогнать нас, и никому не позволил сделать это, – я получил большое личное удовольствие, но как географ не получил практически ничего. Саванна на всем протяжении от Лусаки до Ливингстона удивительно однообразна.

Впрочем, две блестящие ниточки железнодорожного полотна, протянувшиеся от «Медного пояса» на севере страны к границе с Южной Родезией, напоминали мне о существующих сложных экономических взаимозависимостях. Но это, как говорится, из другой оперы, и об этой опере нам еще придется вспомнить.