Текст книги "Лунные горы"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

…Намечается ли создание сельскохозяйственных кооперативов? Такие кооперативы уже имеются в районе Найроби, но на Белом нагорье уж очень сильны частнособственнические тенденции и в кооператив люди идут неохотно… Сколько выкупленных земель уже распределено? В среднем по Белому нагорью почти половина, а по всей Центральной провинции даже восемьдесят процентов.

– Но ставка, первоначально сделанная на мелкие хозяйства, неверна, – почти повторяя англичанина, говорит нам Мвендиа. – Кении нужны крупные сильные хозяйства с умным фермером во главе…

«Кулацкие хозяйства», – мысленно уточняю я для себя и вспоминаю столыпинские реформы на Руси.

Долго, наверное, блуждать еще Кении по запутанным дорогам в будущее…

Вамбуа не менее нас остался доволен визитом в областное управление и теперь полон энергии – он готов осуществить любой наш проект.

А проект уже готов. Сравнительно недавно в Москву приезжала небольшая делегация кенийских общественных деятелей, и среди них Кирори Матоку. В поездках по Советскому Союзу, – а делегация посетила кроме Москвы Ленинград и Армению – кенийцев сопровождал Герман Николаевич Гирев. И теперь он вспоминает, что Кирори Матоку живет в деревне Руримо неподалеку от Ньери, грех, право же, не навестить его.

Название деревни кажется Вамбуа знакомым, но, как проехать туда, он не знает. Впрочем, Вамбуа сейчас уже ничто не остановит. Он спрашивает первого встречного, второго, потом энергично атакует полицейского и от него узнает, в каком направлении ехать к деревне.

Уже после того как Ньери осталось позади и мы выехали на шоссе, Вамбуа встретил знающего прохожего и уговорил его сесть в машину. Мы покатили мимо банановых и кукурузных плантаций, мимо ровных рядов кофейных деревьев – в Кении выращиваются лучшие сорта кофе – арабика и робуста, и кенийцы гордятся своим кофе и экспортируют его – и наконец свернули на проселок, сразу нырнувший в эвкалиптовую рощу.

Появление вазунгу – европейцев – в глубинной деревушке привлекло всеобщее внимание, но, когда Вамбуа разъяснил цель нашего визита, любопытные, показав нам дом Кирори Матоку, деликатно разошлись.

Деревня Руримо, в которой мы очутились, была совсем не похожа на все прочие деревни, которые мы видели. Дома не жались здесь робко стеной к стене, но с сибирской щедростью были разбросаны по земле африканской. Именно дома, а не глиняные хижины.

Микробас наш остановился у сложенного из камней, с зеленой дверью дома под заржавевшей гофрированной крышей. Нам сказали, что дом принадлежит Кирори Матоку, но выглядел дом нежилым.

Вскоре мы заметили высокого человека в черном костюме, изо всех сил спешившего к нам. Спешить ему было трудно, ноги его с вывернутыми внутрь ступнями заплетались, и корпус поэтому странно раскачивался, но все-таки человек почти бежал, и мы пошли ему навстречу.

Кирори Матоку и Герман Гирев обнялись, как старые друзья. А потом мы расселись на бревнах, валявшихся вокруг недостроенного дома, и я рассмотрел Кирори Матоку. Был он уже немолод, и голова его казалась покрытой париком из серой каракульчи – он сам сказал нам, что ему уже шестьдесят семь лет и восемь лет он провел в тюрьме – его выпустили всего четыре года назад. Он сохранил способность весело смеяться, и только, когда он задорно смеялся, его светло-коричневое, еще не старое лицо покрывалось сеткой морщин…

Позднее мы еще раз увиделись с Кирори Матоку – он нагнал нас в Найроби и каждому привез в подарок фаршированную курицу, – но я, вспоминая, видел его все-таки не в тропическом саду нашего отеля в Найроби, а в деревне Руримо, сидящим на бревнах, в окружении индюков и кур, деловито сновавших у дома, на фоне зеленых, с красными проплешинами холмов… Там, на холмах, виднелись дома под черепичными крышами, плантации бананов, курчавые деревья вокруг них. У недостроенного дома и сарая росли эвкалипты и кипарисы и пахло свежеструганным деревом и чуть примятой зеленой травой…

До ареста Кирори Матоку был зажиточным крестьянином-предпринимателем. Ему принадлежали два грузовика, автобус, он имел немало шиллингов на счету в банке, он владел земельным участком размером в шесть целых двенадцать сотых пять тысячных акров – цифру Кирори Матоку назвал с типично крестьянской скрупулезной точностью… Он и в разговоре с нами печалился не столько о том, что просидел порядочный срок в тюрьме, сколько о том, что потерял и машины, и землю, и дом, и деньги…

Но что же привело его в тюрьму?.. Во время одной из эпидемий в местном госпитале одна за другой умерли двадцать пять кенийских женщин… Кирори Матоку обвинил в их смерти врачей и призвал жителей окрестных деревень отомстить врачам и разгромить госпиталь… Увы, типичный случай стихийного протеста, вызревшего в среде неграмотных, забитых людей… Толпу, которую возглавлял Кирори Матоку, разогнали солдаты. Они спасли врачей и госпиталь, а самого Кирори Матоку бросили в тюрьму.

Его допрашивали, его избивали, его пытали, его шесть раз подводили к виселице, грозя повесить и требуя, чтобы он признался в принадлежности к террористам… Но в чем он мог признаться?

Его переводили из лагеря в лагерь. Он называет их: Лангата, Маньяни, Макино Рори, снова Маньяни, Союзи на берегу озера Виктория, Одьяго, Лодуа, Караба, Майовам… Он не понимал, почему его переводят из лагеря в лагерь, из тюрьмы в тюрьму, он не понимал, чего от него добиваются и почему вдруг однажды в лагере Союзи английские солдаты открыли из пулеметов огонь по ногам выстроившихся в шеренгу заключенных – именно тогда ему перебили обе ноги…

Теперь он на свободе. Жена дождалась его – она стоит рядом, немолодая полная женщина в голубой косынке, концы которой завязаны на затылке. И уцелели оба сына, хотя им тоже пришлось побывать в тюрьме.

А теперь Кирори Матоку обеспокоен строительством дома, которое затянулось дольше, чем он рассчитывал, и огорчен, что не может хорошо принять нас– они живут пока в сарае. Он надеется вновь открыть магазин (у него раньше была небольшая лавка) и рассчитывает, что власти компенсируют ему потерю грузовиков и автобуса и вернут землю. Самому ему не пришлось учиться, но он надеется, что сыновья его получат высшее образование, и, может быть, даже в Советском Союзе.

…Когда мы уезжали, он долго махал нам рукой и, ковыляя, шел следом за микробасом по тенистой эвкалиптовой аллее.

А за ним виднелась строящаяся деревня с каменными домами под гофрированными крышами, плантации бананов и кукурузы, стройные черные кипарисы, а еще дальше расстилались мягко очерченные зеленые холмы Африки с красными проплешинами в тех местах, где люди свели растительность.

Дорога от Ньери до Найроби идет, в общем, на юг, по местам, сравнительно густо заселенным и почти сплошь возделанным. Во всяком случае, это самый развитый сельскохозяйственный район из всех, которые мы видели. От акациевого редколесья и буша здесь остались одни воспоминания. Вдоль шоссе – плантации бананов, кукурузы, а у селений растут деревья манго и орех кэшью, родственник среднеазиатской фисташки, завезенный в Восточную Африку из Южной Америки. Но больше всего плантаций сизаля – они определенно преобладают и прочнее всего прочего западают в память. На огромной скорости, которую развивает на хорошей дороге наш микробас, плантации сизаля кажутся сплошь матово-сизыми, но на подъемах они распадаются на отдельные, похожие на раскрытые сосновые шишки – гигантских, правда, размеров – кусты… На сизалевых полях – машины, трактора с какими-то особыми навесными устройствами… Много цветущего сизаля, выбросившего вверх огромные стрелы – сейчас они кажутся похожими на чахлые сосны, выросшие на болоте или в густом тенистом лесу, который неожиданно вырубили, и сосны оттого выглядят растерянными и жалкими.

Пенеплен на этом участке нагорья почти не расчленен – лишь изредка возникают вдали островные горы да в начале пути встречались террасированные склоны с полями.

День разгулялся, было солнечно, светло, но не жарко, и чудесно было ехать, высунувшись в окно и подставив лицо упругому ветру.

Вамбуа так гнал микробас, что, несмотря на две основательные задержки, в Найроби мы успели, как и планировалось, к ланчу.

Вамбуа сказал нам пословицу своего племени вакамба: «Мужчина, не имеющий семьи и дома, не человек».

Вамбуа еще должен заехать за нами после ланча, и мы решили попросить его показать свой дом.

А пока мы снова в нашем уютном отеле, сидим за столом, и за соседними столиками сидят постояльцы – японцы, немцы из Западной Германии, американцы, англичане. Они обосновались в «Эйнсуорт-отеле» прочно, надолго и могут не спешить. А у нас на Кению остались считанные часы, и мы спешим.

И Вамбуа, зная, что скоро расстанется с нами, тоже спешит и, едва передохнув, подъезжает к отелю.

Нашу просьбу он встречает с радостью. Мы все одновременно смотрим на часы и решаем, что за небольшой срок, оставшийся до пресс-конференции, успеем все-таки заехать к Вамбуа.

Вамбуа гонит микробас, сокращая дорогу одному ему известными проулками и закоулками, и почти моментально мы оказываемся на окраине Найроби.

В полном смысле на окраине. Дом, возле которого остановил свой микробас Вамбуа, стоит у пустыря, а за пустырем виднеется какой-то аэродром – не Эмбакаси, другой какой-то.

Дома здесь двухэтажные, каменные, с нишами-балкончиками.

Вамбуа не пришлось бежать за женой на второй этаж – она была на улице и болтала с соседками у развешенного па веревках стиранного белья. Тут же играли ребятишки, и Вамбуа смог представить нам свое семейство без всяких проволочек.

Его супруга – ее звали Ндулу – оказалась совсем молодой и очень стройной женщиной, ужасно смутившейся при появлении такого количества вазунгу. У нее было миловидное, широконосое и большеротое лицо, и забавно торчали на затылке крохотные косички с вплетенными в кудряшки веревочками…

Ну, а мальчишка по имени Мваниа – он был как все мальчишки его двухлетнего возраста: он ходил в короткой распашонке, выставив вперед голое коричневое пузико, он одной рукой тер кулачком нос, а второй на всякий случай держался за подол цветастого маминого сарафана.

Соседи – они в эти дневные часы все находились на работе, а соседки весьма и весьма одобряли наш визит, и охотно фотографировались вместе с нами и вместе с семьей Вамбуа, и охотно отходили в сторону, когда семейство Вамбуа фотографировалось самостоятельно…

Мы уехали от гостеприимного дома с хорошим ощущением в душе, с уверенностью, что Вамбуа, уже имеющий семью и квартиру и собирающийся стать фермером, будет в глазах своего племени настоящим мужчиной.

Вечером нас посетил Кирори Матоку с сыном Денио и племянником, имени которого я не запомнил. Мы попросили принести обед в номер, ели фаршированных куриц и пили друг за друга «Столичную». Кирори Матоку почти не пил, лишь пригубливал водку. Сын его сидел в небрежной позе и небрежно пил. Он был высок, худощав и строен. На голове – пятно седых волос, след от четырехлетнего пребывания в тюрьме. Сын работал журналистом в газете «Пан Эфрикен» и откровенно говорил, что мечтает учиться в Москве на факультете журналистики.

А племянник очень гордился прической – волосы у него были длиннее, чем обычно у африканцев, и он то и дело проводил ладонью по шевелюре. Его большие светящиеся глаза казались обведенными, как у модниц, черным. Круглое лицо его светлело после каждой рюмки водки. Когда он не гладил шевелюру, то держал руки, скрестив их, на животе.

Разговор наш затянулся до позднего вечера.

А утро оказалось пасмурным, с очень мелким, моросящим дождем, как бы тут же, на глазах, выпадающим из негустого тумана. Во дворе отеля приглушенно пахло влажной зеленью.

Вамбуа отвез нас в аэропорт Эмбакаси. Сам он был в бежевом костюме, голубом жилете и в красном галстуке в клеточку. Широконосое, с вывернутыми губами лицо Вамбуа было печально, и невесело смотрели при прощании его небольшие умные глаза.

Но мы, переходя запретные кордоны аэропорта и оглядываясь на Вамбуа, верили в его счастье.

…В здании аэропорта холодный сквозняк. У прилавка с сувенирами толкутся летчики-американцы в оранжевых комбинезонах – они из морской военной авиации.

В таблице перевода иностранных денежных знаков на местную валюту синими чернилами зачеркнуты южноафриканские рэнды – они не обмениваются.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Прилет в Энтеббе. Дорога на Кампалу.

Первые впечатления об Уганде. Озеро Виктория.

Кампала. Ливень. Поездка в Джинджу.

Сахарный завод. Гидростанция.

Истоки Нила и бывшие Рипонские водопады.

Памятник Спику

Странное ощущение: стартуя в Эмбакаси на Энтеббе, я летел навстречу своей, пусть не очень древней, но все-таки своей собственной и вполне определенной мечте – я летел к озеру Виктория, летел к истокам Нила. Мне переменчиво вспоминались Александрия, Каир, Луксор, Хартум, и не выходил из памяти порть-ежка, служитель отеля Эйнсуорт, сомалиец по происхождению, забредший в Кению в поисках средств к существованию. Это был молодой человек, подтянутый и стройный, всегда одетый в один и тот же темный костюм и одну и ту же темную рубашку; на общем темном фоне – и одежды, и кожи – удивительно светлыми казались его карие глаза. Сомалиец искренне интересовался Советским Союзом, его политикой и экономикой, он читал Толстого, Достоевского, Горького, Маяковского, Пастернака и мечтал накопить деньги, чтобы поехать учиться в Советский Союз…

Впрочем, мне трудно объяснить, почему я вспоминал именно о нем.

Летели мы в Энтеббе на «Комете-4», и сидел я рядом с двумя здоровенными американскими парнями, тоже летевшими в Уганду.

Я надеялся за время полета ликвидировать свою дневниковую задолженность, но очень мешают стюарды: умудряются все время чем-то подкармливать, разрешая перерыв разве что минут в пятнадцать.

Очень хочется мне выглянуть в окошко, чтобы поскорее увидеть озеро Виктория, или Укереве, как его еще называют, но мое кресло – в середине самолета, и в окно ничего не видно.

Впрочем, на перелет ушло всего около часа, и вот уже «Комета» подруливает к белому, с высокой башней зданию аэропорта, на фронтоне которого написано «Энтеббе». Прежде чем выйти, и пассажиры, и их ручная кладь подверглись дезинфекции: вдоль рядов прошелся санитар с пульверизатором и еле заметная синеватая струйка какого-то раствора распылилась по самолету.

Наконец, мы ступили на землю. Жарко, душно. Небо безоблачно, но замутнено влагой и оттого блеклое. Успеваю заметить густо-зеленые холмы за аэродромом и уходящие к ним кирпично-красные дороги.

Перед аэропортом – толпа монахинь в серо-голубых перепоясанных одеяниях; одни улетают, другие провожают; все – европейки.

На спиралевидном стрельчатом указателе расстояний примечательная цифра: до Москвы – 3853 мили. Далековато… И все-таки ближе, чем от Владивостока до Москвы.

Энтеббе – городок небольшой, живет в нем немногим более десяти тысяч человек, но до провозглашения независимости считался он столицей Уганды: еще в начале нашего века англичане перенесли столицу из Кампалы, старого центра страны, в маленький городок на берегу озера Виктория. Теперь роль стольного города вновь вернулась к Кампале, и мы немедленно отправились туда, как только закончились формальности в аэропорту.

Уже по приезде в Кампалу и после того, как устроили нас в номере «Гранд-отеля», я записал в дневнике: «Видел озеро Виктория. Это ли не чудо?!»

Как почти всякое чудо, и это чудо свершилось обыкновенно: распахнулись неширокие, с невысокими домами улицы Энтеббе, и я увидел серую водную гладь с чернеющими вдалеке островками из архипелага Сесе… Я мысленно представлял себе озеро Виктория гигантским синим или небесно-голубым стеклом, искусно вмонтированным в красный Африканский материк и не без изящества обрамленным влажнозеленым лесом… Ничего подобного!

Небо солнечно и матово-сине, а озеро вопреки всяческим законам преломления и отражения света вобрало в себя, сохранило лишь скучно-матовые оттенки…

У нового нашего микробаса оказался открывающийся верх, я сдвинул его и встал во весь рост. Вовсе не каждую минуту можно было смотреть на это – пусть блекло-серое – чудо, на озеро Виктория, величайшее из африканских и третье по величине в мире озеро. То холмы, в которые врезалась дорога, то леса скрывали его. Лес здесь – по типу он подходит к влажноэкваториальным лесам – сильно, и не без причины, порублен, но местами еще густ, и местами в зеленый фон его врывались серые рощи листопадных деревьев… Кое-где дорога все-таки прижималась к озеру, и тогда я видел, как серая вода почти незаметно переходит в серый вязкий ил, который у нас на севере называют няшей…

И так удивительна человеческая фантазия, что сочетание матово-серого цвета с зеленым вызвало в памяти совершенно до того забытую детскую игру, в которую, не знаю, играл ли кто-нибудь еще… Будучи совсем юным человечком, я любил разыскивать осколки толстого стекла, а потом терпеливо натирал их поверхность о стену дома на Можайском шоссе, где жил тогда… Поверхности стекла от соприкосновения со стеной становились матовыми, но зато неожиданно загадочно-глубокий зеленый цвет обретал излом стекла. Там, между двумя матовыми плоскостями, как в дебрях тропического леса или в глубинах океана, скользили почти неуловимые тени, возникали мимолетные непонятные картины, которые при совсем небольшой фантазии легко было принять за африканские, южноамериканские и еще за какие угодно…

И вот я вижу матово-серое озеро, и постепенно сереющее перед дождем, утрачивающее голубизну небо, и вижу густо-зеленый тропический лес, и, как в изломе матового стекла, мелькают красно-коричневые дороги, высоченные, в два человеческих роста, башнеобразные термитники почти красного цвета и лишь чуть более темные хижины, и идут по дорогам ярко одетые африканки, и тянутся банановые плантации, и лежат у самой дороги на перевернутых ведрах плоды дынного дерева, помидоры, бананы – на продажу…

Не все детские сказки хороши. Но иной раз совсем неплохо вернуться в детскую сказку, увидеть давно забытые фантазии… И такое они, детские фантазии, производят подчас оглушающее впечатление, что, впервые увидев озеро Виктория, я даже не вспомнил о его таинственных связях с ледовитыми морями, омывающими с севера мою родину, не вспомнил о замечательном, тонком наблюдении великолепного ученого – Визе.

У въезда в Кампалу стоит у дороги щит, извещающий проезжих, куда именно они приезжают, надпись на котором сделана в староготической манере.

А Кампала поражает прежде всего индийскими пагодами – причудливыми и богатыми, – вокруг которых течет суетливая и шумная африканская жизнь.

Перед зданием «Гранд-отеля» на приподнятом, как лобное место, участке расположен базар, где торгуют удивительными барабанами, обтянутыми шкурами зебр. Там торгуют и многим другим, но барабаны – они вне всякого сравнения и основательно потрясли мое воображение.

Художники – они, как ни странно, народ более стойкий. Нас еще не устроили в номера, а художники уже схватились за этюдники.

– Пойду отшатаю этюд, – говорит Мирэль Шаги-нян и тревожно посматривает на хмурое небо.

Откуда это выражение – «отшатаю этюд», – Мирэль объяснить не может. «Все так говорят», – утверждает она.

Но этюды «отшатать» художникам не пришлось, а мне не пришлось полюбоваться зебровыми тамтамами – хлынул дождь.

Не дождь – ливень. Торговцы на базарчике прикрыли свои сокровища рогожами, а мы, вместо того чтобы бродить по городу, сидим в отеле и смотрим на залитые водою улицы.

Мирэль все-таки не сдалась. Со всеми своими художническими причиндалами она ворвалась в наш с Дунаевым номер («Я вам не помешаю?»), расставила этюдник и, загораживая свое творение от нас всем корпусом, изумленно бормочет:

– Дикая красотища! Сумасшедшие краски!

Это про то, что творится за окном.

А за окном, на глаз менее восторженный, недурной урбанистический пейзаж: белые плосковерхие дома с четкими черными линиями крыш, козырьков, окон; зеленые, местами пожелтевшие акации с редкой листвой; расчерченное на белые прямоугольные фигуры темно-коричневое спортивное поле; а на втором плане – неширокая улица, двухэтажные дома с покатыми крышами, веранды на столбиках, как на сваях; а еще дальше – серовато-синие, заросшие лесом холмы, на которых влажно белеют виллы.

…А гром все гремит, хотя дождь идет уже очень мелкий; посветлело, словно дождь сыплется из прозрачных облаков.

Вечером мы все-таки бродили по городу. Ливень омыл и очистил его, а время прекратило его деловую жизнь. Мы ходили мимо закрытых магазинов и смотрели на витрины, обходили темные здания офисов и банков и приглядывались к не слишком многочисленным прохожим.

Мне посчастливилось сделать только одно точное наблюдение: в 1964 году угандийки носили платья с высокими наложенными плечами – такие платья носили русские женщины в годы второй мировой войны.

Когда мне было лет пятнадцать-шестнадцать, я писал стихи. Грех сей свойствен большинству впечатлительных людей такого возраста, но, когда я писал стихи, я рассуждал примерно так:

«Да, с точностью почти математической установлено, что Шекспиры, Гете и Пушкины появляются примерно раз в столетие и притом в самых неожиданных местах. Но кто сказал, что именно я и не есть тот избранник двадцатого столетия и моей родины, который станет ее новоявленным Шекспиром или Пушкиным?!» И действительно, никто не утверждал противоположного – правда, я ни к кому и не обращался с таким вопросом, – и у меня имелось свое собственное, весьма высокое мнение о своей собственной персоне…

С той наивной поры прошло четверть века. Я, как и полагается взрослому человеку, давно избавился от иллюзий и давно не пишу стихи. Я уже знаю имена высокоталантливых поэтов, которых потомки, всегда более благодарные, чем современники (Шекспира по-настоящему оценили через триста лет после его смерти), быть может, признают Шекспирами, или Пушкиными, или Блоками, или Пастернаками…

Но сегодня, когда я в сущности занят писанием отчета о своих путешествиях по Восточной Африке, мне жаль, что я так и не научился писать стихи.

Тот небольшой отрывок из своих воспоминаний и впечатлений, который я сейчас представлю на суд читателя, я хотел бы назвать «Балладой о миссис Брюс». Баллада, как известно, требует жанра стихотворного. Я же, к сожалению, вынужден обратиться к прозе – пусть не к «презренной», но все же к прозе.

Супруги Брюс – миссис и мистер – прогуливались по ботаническому саду Энтеббе, мимо которого мы пока только проезжали, и мистер шел впереди, а миссис шла сзади.

Они продирались сквозь милейший уголок сада, заросший колючими кустами, когда миссис Брюс радостно воскликнула:

– Давид, не шевелись! У тебя на шее сидят две мухи цеце!

Миссис Брюс ловким профессиональным движением изловила мух, придушила их, зажав в ладони, и показала мужу.

Супруги на радостях даже прослезились.

Надеюсь, моим читателям известно, что муха цеце – переносчица страшной, до самого последнего времени неизлечимой болезни, которую принято называть сонной. В Найроби, в краеведческом музее, мы видели муляж этой мухи, увеличенной до размеров солидного мраморного пресс-папье.

– Да, если такая укусит… – сказал один из наших, не из числа тек, кто имел отношение к естествознанию…

На самом деле муха цеце лишь чуть-чуть больше самой обыкновенной комнатной мухи, но укусы ее, увы, опаснее.

Впрочем, мне кажется, пора объяснить, почему мухи цеце, обнаруженные миссис Брюс на шее супруга, так обрадовали ее и самого мистера Брюса.

Люди без слабостей, по-моему, скучные и бесперспективные люди, ждать от них чего-нибудь выдающегося не приходится.

Так вот, у мистера Брюса была слабость, и даже не одна: он был влюблен в Африку и он терпеть не мог муху цеце.

И у миссис Брюс была слабость: она беззаветно любила своего супруга, и потому столь же беззаветно любила все, что любил он, и столь же яростно ненавидела все, что он ненавидел.

Не удивительно поэтому, что муха цеце стала врагом номер один для семейства Брюс.

Мистер Брюс служил военным врачом в восточноафриканских английских колониях. Миссис Брюс числилась при нем не то санитаркой, не то ассистенткой; во всяком случае, она получала маленькую зарплату, которую ей педантично выплачивал собственный муж.

Первоначально супруги Брюс невзлюбили ту муху цеце (а их около двадцати видов!), которая, как они же и установили, заражает домашний скот болезнью под названием нагана. Грубо говоря, нагана – это сонная болезнь лошадей и коров… Отряд отправляется в поход на сытых здоровых лошадях, но через некоторое время лошади перестают есть, быстро худеют, превращаясь в скелет, обтянутый шкурой, и гибнут… Брюс сам едва вернулся живым из одной такой экспедиции, которую его биограф, замечательный писатель Поль де Крюи, не без оснований поименовал «разбойничьей». Но эта тема – особая тема.

Мистер Брюс всегда был страстным охотником и, как все хирурги, имел профессионально-безжалостные руки.

Миссис Брюс не питала никакой склонности к охоте, и никто не назвал бы ее руки безжалостными.

И все-таки миссис Брюс вместе с мистером Брюсом пришлось провести сотни опытов на лошадях и коровах, ей пришлось перепотрошить десятки антилоп, прежде чем они нашли трипаносому, возбудительницу наганы, и поняли, как распространяется болезнь…

А в Уганду супруги Брюс прибыли в ту пору – это конец прошлого столетия, – когда десятки тысяч угандийцев ежегодно погибали от загадочной болезни, ранее почти не случавшейся на берегах озера Виктория… Супруги Брюс без особого труда распознали в загадочном заболевании сонную болезнь, чрезвычайно сходную с наганой.

Должен признаться, что, когда перед поездкой в Уганду я изучал карту озера Виктория, название архипелага Сесе весьма определенно ассоциировалось в моем представлении с названием все той же коварной мухи.

Видимо, я ошибся. Во всяком случае, когда супруги Брюс стали дотошно выспрашивать у местных жителей, не водится ли у них муха цеце, угандийцы гордо отвечали:

– Нет, никакой мухи цеце у нас не водится. Но конечно, мы не хуже других, и у нас есть свои кусающиеся мухи. Только это вовсе не цеце. Они называются киву…

Те мухи, которых миссис Брюс так ловко изловила на шее супруга, ничем не отличались от цеце, но по-угандийски назывались киву.

Так раскрылась загадка, а потом начались будни. Вооружившись сачками, супруги Брюс отправились в самые что ни на есть гибельные места на охоту за мухой цеце. Слишком крупный и тяжелый, мистер Брюс как охотник за мухами уступал в ловкости своей маленькой, подвижной супруге. Она ловила этих киву десятками и сотнями, но и они нападали и на нее, и на ее супруга, жалили их, и миссис и мистер Брюс гадали, успеют ли они доказать, что именно киву разносит сонную болезнь, прежде чем сами погибнут от нее.

По удивительному стечению обстоятельств они не заболели сонной болезнью и доказали, что виной всему киву. С помощью местных жителей супруги Брюс составили карту распространения киву и убедились, что киву свирепствует лишь на берегах Виктории.

И тогда супруги Брюс предложили фантастический план: они предложили властям переселить на несколько лет всех прибрежных жителей в глубь страны, чтобы ликвидировать очаг заражения… Несколько сотен тысяч смертей всего за несколько лет служили таким убедительным аргументом, что власти постановили: переселить.

…В. А. Догель и вскользь упомянутые мной русские путешественники В. Н. Никитин, В. В. Троицкий и В. В. Пузанов побывали в Уганде, когда все там еще напоминало о недавней трагедии. Догель пишет, что сонная болезнь проникла в Уганду из лесов Конго и нашла в этой стране благодатную почву. Ко времени приезда Догеля жители уже начали возвращаться в прибрежные районы, хотя страх перед мухой киву по-прежнему был велик. Прибрежные леса у Виктории считались заповедными, и в них запрещалось появляться людям, чтобы вновь не вспыхнула эпидемия. Там же, где люди все-таки селились, они вырубали вокруг своего селения джунгли.

Догель не занимался специально мухой киву, а зоолог Троицкий совершил научный подвиг, забытый у нас. Желая проверить свои представления о сонной болезни, мечтая, чтобы «русская наука» оказала «огромную помощь неграм Африки в борьбе со страшной болезнью», он в полном одиночестве около месяца плавал вдоль гибельных берегов озера Виктория, изучая образ жизни личинок мухи киву, которые, по его мнению, развиваются в воде.

«Не было дня, когда моя жизнь не находилась бы в серьезной опасности по той или другой причине», – меланхолично констатирует В. В. Троицкий, подводя итог своему одинокому странствию.

Ни Догель, ни Троицкий, ни Никитин не вспоминают в своих записках о супругах Брюс, и вполне возможно, что к тому времени о них там просто все забыли.

Но мне хотелось хотя бы коротко рассказать о них – о миссис Брюс в особенности, – ибо с их помощью вернулась в конце концов нормальная здоровая жизнь на еще недавно смертельно опасные берега Виктории.

По потолку, по стенам нашего номера в «Гранд-отеле» бегают розовые гекконы. Почему им это удается – бегать вниз головой по потолку, – никому неизвестно, ибо ни присоски, ни клейкие вещества на лапках у них не обнаружены. Гекконы же, не считаясь с современным уровнем научных знаний, носятся по номеру, как и где им заблагорассудится.

Эти милейшие голубоглазые ящерицы стали в Уганде личными врагами Валентина Александровича Догеля, и я его вполне понимаю.

Мир насекомых в окрестностях Энтеббе весьма разнообразен: по свидетельству Догеля, некий местный энтомолог за четыре года собрал коллекцию в шесть тысяч различных видов.

Догель, конечно, не рассчитывал собрать за несколько недель столь же обширную коллекцию, но привезти в Петербург хотя бы небольшую коллекцию ему очень хотелось.

А теперь представьте себе такую ситуацию: вечер, в комнате горит лампа, и при свете ее зоолог заполняет дневник. И вдруг в неплотно закрытое окно влетает насекомое, чрезвычайно ценное для науки, и садится на стену.

Как в этом случае поступает истинный зоолог?.. Он, естественно, отбрасывает в сторону карандаш, он, естественно, бросается искать сачок, находит его, бежит к чрезвычайно ценному насекомому, а геккон, откуда ни возьмись, на глазах у зоолога цап-царап – и проглатывает чрезвычайно ценное для науки насекомое…

Я не располагаю точными сведениями, насколько богатую коллекцию насекомых собрал и привез на родину Валентин Александрович Догель. Но я совершенно уверен, что, не мешай ему прыткие голубоглазые гекконы, стенды зоологического музея пополнились бы еще многими – увы, не попавшими в коллекцию – экспонатами.

В две первые свои поездки по Африке я тоже возил с собою сачок и морилку с цианистым калием. В Гвинее с превеликим трудом мне удалось собрать небольшую коллекцию чешуекрылых и еще кое-каких насекомых, но ее за одну ночь слопали домовые муравьи, крохотные такие, едва различимые простым глазом создания… Позднее я отказался от коллекционирования живых существ – при стремительных наших переездах очень уж трудное это занятие – и больше не вожу с собою сачок и морилку.