Текст книги "Лунные горы"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Если этот проект будет осуществлен, то электроэнергию получат все мало-мальски крупные поселки в Уганде, это во-первых, во-вторых, будет построена вторая гидроэлектростанция на тех же водопадах (длина порожистого участка достигает пятидесяти километров), но примерно в восьми километрах ниже по течению, у местечка Баджагали, и, в-третьих, значительно увеличится экспорт электроэнергии в соседние страны, в ту же Кению, лишенную крупных рек, пригодных для большемасштабного гидростроительства…Вместе с гидом-администратором мы поднялись по металлической лестнице на плоскую крышу здания ГЭС. Так, когда читаешь или пишешь «высота плотины– тридцать метров», кажется эта высота незначительной. Совсем иное дело, когда глазом соизмеряешь перепад уровней.

Сейчас справа от меня спокойная, плотная – брось камень, и едва ли потонет – масса поднятой плотиной воды. Слово «водохранилище» в данном случае не подходит, водохранилищем служит самое озеро Виктория, но мысль эта проходит вторым планом, ее оттесняет, забивает ощущение тяжести и величавости водной массы, ее невозмутимости…

А слева все в нервном трепете, там струится и лучится в брызги разбитая в тоннелях вода, там она суматошно обтекает камни, сверкая на них солнечными зайчиками, там она вновь вспенивается на порогах и вновь сливается в темнеющие струи дальше, ниже ближних порогов. В такой суматошной воде даже рыбе жить трудно, даже рыба может потонуть там и держится поэтому ближе к берегу, ближе к редким заводям… Но все про эту рыбу с трудным ее житьем знают мальчишки-рыболовы и знают рыболовы-бакланы: они и дежурят как раз там, где рыбе только-только в пору отдышаться…

…Внизу, у водослива, как из гигантского пульверизатора – 620 тонн в секунду – бьют струи измельченной в снежную пыль воды, и снежная пыль, попадая на солнце, сразу же тает и глубинно-холодной порошью оседает на матовые листья агав, на алые кусты бугенвиллей, на позеленевший от постоянной влажности желто-зеленый бамбук, на финиковые пальмы, которые здесь такие же декоративные, как и у нас на Кавказе, – оседает растаявшая снежная порошь на завезенные с океана кокосовые пальмы, на густо-зеленые манго и пылающие акации… Еще задолго до того, как я вообще начал странствовать по свету, в разгоряченном мальчишеском мозгу рисовалась не однажды такая картина: я сижу на берегу тропического океана, на коралловом песке под кокосовой пальмой, и жарит солнце, а я тихо – чтоб никто не услышал, про себя – напеваю: «Гривы инеем кудрявятся, порошит снежком в лицо…» Свершилось?.. Или не торопиться с выводом, или лучше поверить в бесконечное разнообразие чудес, в бесконечную щедрость чуда ко всем, кто его ждет?..

Над плотиной, над зданием гидростанции пролетают – всегда строго выдерживая курс – стаи бакланов и уток.

Перед зданием ГЭС финиковые пальмы почему-то затоплены и торчат лишь пучки их перистых листьев. Некоторые пальмы уже погибли, некоторые еще зелены. Возле пальм плавают бакланы, выставив из воды только маленькую клювастую головку на змеиной шее. Некоторые бакланы отдыхают, сидя на листьях финиковых пальм. А один баклан сидит на столбике, оставшемся от финиковой пальмы, – черная птица на черном копье – и, распахнув мокрые крылья, горизонтально машет ими над водою – сушит.

Удивительно, что у истоков Нила стоит такой образцово-показательный английский городок, как Джинджа. В архитектурном плане, во всяком случае, а он именно таковым и воспринимается мною: как последнее, архитектурно-рельефное, почти природное препятствие на пути к истокам Нила.

Городок невысок – в центре преобладают двухэтажные здания, и лишь изредка и английский колорит, и архитектурная соразмерность взрываются, как у нас в Москве высотными зданиями, индийскими остроконечными пагодами. Периферия городка занята зелеными виллами, окруженными подстриженными зелеными загородками и подстриженными зелеными газонами. А цвет городка неожиданный – охряно-белый, – и цвет этот действительно неожиданно вписывается в общезеленый, под весеннюю тональность, фон. (Я вообще уже успел заметить, что в Уганде очень популярны красно-охряные тона – в оные красят стены домов, редкие заборы и прочее, что поддается принудительной окраске.)

Растут в городке Джинджа, у истоков Нила, откуда-то завезенные пальмы и, по-моему, украшают городок.

А вот откуда заведено это – понять не могу: деревянные резные бордюры на подкрышниках, на верандных скатах деревянных же домов…

Резное деревянное оформление домов в городке Джинджа у истоков Нила!

Нет, не стану грешить против истины – хотел бы, ибо очень растрогала меня эта деталь, – но не скажу, что «тянет» резьба на нашу вологодскую, или архангельскую, или североподмосковную даже, – нет, не «тянет». Но средней нашей русской полосе не уступает, и это уже поразительно!

Я стараюсь вести повествование, следуя своему маршруту, и потому неохотно забегаю вперед, но впереди у нас еще фактически три страны, и я не могу сейчас удержаться, чтобы не сказать: нигде ничего подобного я больше в Африке не встретил.

Только Джинджа совершенно неожиданно породнила меня с северными умельцами нашими, с резных дел мастерами, с вологодскими кружевницами, что вяжут коклюшками удивительные кружева, вдруг вспомнившиеся мне в городке у истоков Нила, в городке, столь далеком от наших резчиков и коклюшниц…

А в остальном городок-то ведь и в самом деле английский – и площадки для гольфа вам, и поля для регби. И водят по улицам вдоль вилл спаниелей, боксеров, фокстерьеров и скотчтерьеров, симпатично-кривоногих такс и пуделей, которых в Африке в отличие от Европы вовсе не стригут подо львов, и прогуливают сеттеров, и черно-подпалых гордонов, и рыжих ирландцев; спрос на охотничью, умеющую плавать собаку в окрестностях Джинджи вполне понятен, и вполне понятна своеобразная «мода» на такие породы.

Итак, Уганда. Итак, озеро Виктория.

– Где же мы все-таки находимся? – спрашивает Володя Дунаев, подозрительно всех оглядывая.

Герман Гирев загадочно помалкивает.

Мирэль рисует. И Левон Налбандян тоже рисует.

– Вы, географы! Может, вы ответите? – настаивает Дунаев. – У истоков Нила мы или нет?

– У истоков, – говорю я.

– Знаете что, когда дело касается Африки, лучше бы вам помалкивать, – в голосе ведущего в нашей группе африканиста, Людмилы Алексеевны Михайловой, явственно чувствуется металл; африканист сидит на земле, обхватив руками колени, и смотрит сквозь очки в сторону озера Виктория.

Вера Шапошникова достает из сумочки блокнот и самописку.

Над Нилом пролетают бакланы. Выстроившись «ключом» или «клином», они почти всегда летят вниз по течению, в сторону водопадов, где задохнувшаяся в глубине рыба, утрачивая осмотрительность, слишком близко поднимается к поверхности.

Там, где рисует Мирэль Шагинян, трава выжжена, и смуглое лицо Мирэли, по-моему, стало еще смуглее.

Герман срывает травинку и отправляет ее в рот; он, наверное, точно знает, где находятся истоки Нила.

– Вы хотите знать, где начинается Нил? – смешивая краски, спрашивает Левон Налбандян. – Па-жа-луйста!

– Я всю жизнь рассказываю студентам, что истоком Нила является река Кагера, – в голосе Людмилы Алексеевны металла становится еще больше. – Кагера как-никак на другом конце озера и даже в другом государстве…

– Кагера?.. Па-жа-луйста! – соглашается Левон Налбандян.

Вот так: ехали, ехали и бог знает куда приехали… География – она наука сложная. Извозчику не всякий раз доверишься…

– По-моему, реки на всех материках текут примерно одинаково, – говорю я. – Одно дело сплошной водный путь… В сущности Кагера – маленькая речка, впадающая в Викторию.

Вера Шапошникова записывает, что Катера – маленькая речка, впадающая в Викторию.

– По данному вопросу вам лучше воздержаться от спора со мною, – ведущий африканист нашей группы теперь уже не сидит, а стоит, и стеклышки очков гневно блестят на меня из-под широких полей войлочной кавказской шляпы.

– Если принять вашу точку зрения (в полемическом пылу мы почему-то перешли на «вы»), то Ангара начинается в Монголии, а не вытекает из Байкала, – говорю я. – Ее вместе с Енисеем тоже можно искусственно протянуть от истоков Селенги.

– Мне больше нравится, чтобы Нил начинался здесь, – с мягкой, почти извиняющейся улыбкой говорит Володя Дунаев. – Приятно, знаете ли, побывать у истоков…

– Кагера или не Кагера, а моя картина будет называться «Истоки Нила», – говорит Мирэль.

– И все-таки я попросила бы… – в голосе Людмилы Алексеевны не остается уже ничего, кроме металла.

Вера Шапошникова убирает блокнот и самописку в сумочку.

У меня пропадает желание спорить. Увы, это одна из недоступных моему разумению географических загадок: за исток Нила действительно принимается небольшая речка Кагера, мышиным хвостиком прилепившаяся к огромному озеру. Помимо Кагеры немало и других мышиных хвостиков у озера, но они – от мышей размером поменьше, и потому предпочтение отдано Кагере.

Длина Кагеры около 400 километров. Длина Селенги порядка 1000. В два с половиной раза больше, но, право же, не нашлось еще оригинала, объявившего Селенгу началом Ангары!.. Но почему Байкал – это, так сказать, водораздел между реками, а Виктория – нет?

Я отхожу в сторону и в мрачном одиночестве принимаюсь расковыривать перочинным ножом коричневый термитник. Как лягушки в воду, прыгают, исчезая с глаз, голубые жучки-скакуны, живущие на термитниках. Догель описывает забавных угандийских термитов с носатыми «солдатами», которые, заподозрив опасность, бьют своими твердыми носами, как в тамтамы, по сухим листьям, устраивая немалый шум.

Те, которыми занялся я, – обычные, это термес белликозус по-латыни, и именно их коричневые башни все время встречаются на дорогах Уганды.

Бледные от постоянной темноты, неприятные на вид термес белликозус удирают от солнца по широким ходам, прячутся внутри своего средневекового замка.

Бакланы ныряют в светлую воду Нила.

Мальчишка в красной рубашке швыряет в истоки Нила камни.

– А! Иди сюда, – подбегая ко мне, кричит ведущий африканист нашей группы. – Не хватало еще нам с тобою из-за Нила поссориться! Дай лапу!

Я «даю лапу». Мы с Людмилой Алексеевной Михайловой не поссорились. Наверное, каждый остался при своем мнении. Я, правда, умиленный чувством всепрощения, попытался объективно встать на точку зрения «кагеристов» и нашел в их пользу лишь один мало-мальски стоящий довод: и после Виктории, ниже по течению, Нил протекает через озера – Кьогу, Альберт, например… Почему же тогда не считать Викторию первым звеном в цепочке нильских озер и не протянуть Нил от Кагеры?.. Потому, мне кажется, что через Кьогу и северную оконечность озера Альберт Нил именно протекает, будучи уже большой полноводной рекой, и речные струи его прослеживаются в тихих водах этих озер, из которых первое еще сравнительно недавно в геологическом смысле было частью Виктории. Кагера же просто впадает в озеро, исчезая в нем подобно десяткам других речек.

Не знаю, постаралась ли Людмила Алексеевна стать на точку зрения «викторианцев», чтобы тоже объективно взвесить все «за» и «против». Может быть, и нет. Может быть, ее географическому сердцу вопреки строгому логосу просто радостнее было учащенно биться от того, что рядом – истоки Нила, а не всего-навсего его верховье.

Вот почему, наверное, мы помирились и вот почему потом уже не возвращались к спорам об истоках Нила.

От гостиницы «Крестид-крейн» к истокам Нила вела яркая красно-кирпичная дорога, вдоль которой росли гладкоствольные веерные пальмы, похожие на королевские из тропической Америки.

Собственно, Дэвиду не было никакой необходимости везти нас к Нилу на микробасе – все тут под рукой, все за околицей, и дорога быстро упирается в реку и там кончается.

Ширь Виктории скрыта от нас невысокими холмами, и виден лишь раструб, постепенно сужающийся в Нил. Там, где русло реки уже явственно обозначено, поперек Нила протянулась темная цепочка небольших островков, на которых с помощью бинокля я различил охотничьи засидки, сделанные из светлых камней. Дует легкий ветерок, и воздух насыщен запахом желтой мимозы, похожим на запах караганы, или акации, как обычно у нас ее называют. Тихо, как перед дождем, и лишь чуть шумит вода на затопленных перекатах, да рябится вода над подводными камнями. Каркают и кружатся над Нилом черно-белые вороны. Плавают, время от времени ныряя, какие-то птицы и среди них бакланы и утки. Где-то над Викторией еле слышно погромыхивает гром.

Я сбежал к самой воде по размытому, в водороинах, конечному отрезку дороги. Впрочем, к самой воде мне подойти не удалось – топь, заросшая осокой. Зато простор для лягушек. «Кэур! Кэур!» – орут-скрипят они, заглушая птичий свист.

Обратно я медленно поднимался по красной, словно выкрашенной перед праздником дороге, стиснутой с двух сторон ярко-зеленой, неподстриженной здесь травой. На дорогу, на ее заброшенную часть, выползали гибкие зеленые плети тростника. На желто-зеленой безлистной акации сидела белая хохлатая птица с черными крыльями и что-то насвистывала.

У памятника Спику стояла маленькая изящная машина и лежали на траве мулатка в сиреневом платье и англичанин с рыжими подстриженными усиками; модные, на шпильках, туфли, наверное, натерли ноги молодой женщине, и она сбросила бежевые туфли, повернув к Нилу розовые пятки. Наше появление отнюдь не помешало воркованию влюбленных. Они лишь изредка посматривали в нашу сторону, потому что я, увешанный двумя фотоаппаратами, полевой сумкой, биноклем, быть может, казался им самой экзотичной, хотя и временной, деталью истоков Нила.

Памятник Спику прост. Он похож на прямоугольное каменное надгробье, гладко отесанное сверху и украшенное листовыми жилками в нижней части. Грунт перед памятником – он высотой в половину человеческого роста – выложен крупными плитами, выкрашенными в кирпичный цвет тут же собранной землей. Каменная ограда, открытая к лестнице, придает памятнику архитектурную законченность.

На верхней плоскости плиты – надпись:

«ДЖОН ХЕННИНГ СПИК

28-го июля 1862 года

первым открыл исток Нила с точки, отмеченной обелиском на противоположном берегу. Этот памятник стоит напротив того места, где были ныне затопленные водопады Рипона, названные так Спиком».

В бинокль я хорошо разглядел округлые кроны деревьев на том берегу, белый, скошенный сверху обелиск и каменный навес-беседку возле него.

Памятник или, как его скромнее называют, мемориальная доска Спику у Рипонских водопадов была водружена здесь по инициативе Джеймса Огастеса Гранта, спутника Спика по путешествию, который, однако, не разделяет с ним славы первооткрывателя истоков Нила.

В одном из своих предсмертных писем к Ричарду Фрэнсису Бертону, начальнику двух экспедиций в Африку, в которых участвовал Спик до своего триумфального похода к истокам Нила (Бертон получил его в год своей смерти, в 1890 году), Грант вспоминает Спика, «чудесного малого, смелого, талантливого, прямодушного, с добрым сердцем».

Такая характеристика, даже написанная четверть века спустя после гибели Спика, делает честь Гранту.

Многое в ней верно. Но Спик был более сложной фигурой, чем казалось его спутнику на склоне лет.

Спику необычайно везло в Африке. Уже в первой экспедиции, в Сомали, его изловили местные кочевники, разогнавшие весь отряд во главе с Бертоном. Кочевники присели отдохнуть перед тем, как по всем правилам прирезать Спика, а он умудрился развязать путы и удрал. Номады открыли по нему стрельбу из луков и всадили в каждую ногу по стреле, но оперенный таким образом путешественник лишь удвоил скорость бега, оставив далеко позади преследователей.

В данном случае везенье не отделишь от уменья постоять за себя, но, что Спик, направляясь к истокам Нила, вошел в королевство Буганда с юга, – это уже везенье чистой воды, это уже, как принято говорить, счастье.

Томсон, о котором я выше рассказывал, во время своего путешествия по нынешней Кении подружился с неким Мумиа, вождем племени ванга, обитавшим в Кавиронде, у восточного побережья озера Виктория (ныне так называется самый восточный залив этого озера). Мумиа проникся величайшей симпатией к Томсону, по-человечески подружился с ним (Томсон, надо полагать, вообще был обаятельным человеком) и впоследствии столь же дружески относился ко всем белым пришельцам (Мумиа прожил баснословно долго, в стиле наших кавказских горцев, и умер только в 1949 году!).

Так вот, уже после того, как Томсон покинул пределы Кавиронды, в гости к Мумиа явился миссионер Джеймс Хэннингтон, назначенный первым епископом Восточной Экваториальной Африки, и происходило сие в 1885 году, то есть спустя двадцать три года, как Спик и Грант побывали в Буганде.

Мужественный епископ горел искренним желанием обратить в истинную христианскую веру всех нехристиан и именно с этой целью держал путь в Буганду.

Мумиа сказал ему следующее: вы можете идти в Буганду, если вам так хочется, но ни в коем случае не входите в эту страну с востока: у народа баганда существует поверье, что их покорят восточные пришельцы, и по приказу кабаки убивают всех, кто с востока переступает границу страны…

Но что дикарские суеверья – епископу?!. Разве не защищал его подлинный всевышний?..

Епископ не послушался Мумиа, вступил в Буганду с востока, и 29 октября 1885 года он и вся его свита полегли под ножами бугандийцев…

Объективно – он шел от побережья Индийского океана – Спик тоже должен был войти в Буганду с востока… Но он вошел в Буганду с юга, огибая с юга им же открытое озеро… Он не открыл бы истоков Нила и он не вернулся бы в Англию, если бы не это самое везение… В Англии, к сожалению, везти ему перестало.

В Восточной Африке Спик впервые появился в качестве спутника Ричарда Фрэнсиса Бертона. Они вместе первыми из европейцев достигли берегов озера Танганьика, но, поскольку Бертон возглавлял экспедицию, пальму первенства в этом открытии я лично отдал бы ему… Позднее, уже на обратном пути, Бертон заболел, а Спик, прослышав о другом большом озере, один вышел на берега Виктории…

Собственно, никто тогда так это озеро не называл. Окрестные жители называли его просто ньяса, что означает «вода», или «большая вода». Точно так же окрестные жители называли Байкал просто лама, что означает «вода», или «большая вода», и точно так же местные жители называли моря – Охотское море, например – лама… Традиция эта, как видно, географически весьма широка: единичное, уникальное в древности никак специально не называлось; поименовывалось обычное, часто встречающееся – река или местность, – чтобы можно было одно отличить от другого. Предки зря умственную энергию не расходовали, экономили – зачем, в самом деле, называть единичное, что и так ни с чем не спутаешь?!

Самая история поисков истоков Нила восходит к глубочайшей древности.

Истоками Нила интересовались древние египтяне, греки, римляне, и скорее всего последним мы обязаны легенде, никак в то время не подтвержденной: Нил начинается среди огромных озер, расположенных на юге Африки. Никто не мог ни подтвердить легенду, ни отвергнуть ее. Но она жила, и когда Бертон открыл озеро Танганьика, то без всяких к тому доказательств решил, что Нил берет начало именно из Танганьики.

Спик же решил, открыв Викторию, что из Виктории начинается Нил, доказательств чему он также не имел.

В Англии бывшие сопутешественники перессорились, и Спик вызвался доказать свою правоту.

Организовать экспедицию было не так-то просто, но молодой Спик проявил себя подлинным дипломатом: он объявил на заседании Королевского географического общества, что называет открытое им озеро именем царствующей особы… А теперь представьте себе, какой царствующей особе не хочется, чтобы одна из величайших и знаменитейших рек земного шара начиналась бы из озера, носящего имя царствующей особы…

Короче говоря, экспедицию организовали и в помощники Спику выделили Гранта.

Они вместе преодолели огромное расстояние, отделяющее побережье Индийского океана от Великих Африканских озер. Они вместе делили все трудности и опасности и оставались добрыми товарищами.

На западном побережье озера Виктория, когда до истоков Нила осталось всего несколько дней пути, Спик предложил Гранту отделиться и заняться исследованием сопредельных областей. К истокам Нила он решил идти один.

Не в полном смысле слова один, конечно, – во главе каравана африканцев, но белокожего товарища он попросил отойти в сторону.

Истолковать поступок Спика можно по-разному. Я убежден, что он руководствовался теми же мотивами, что и полвека спустя Роберт Пири в своем последнем путешествии к Северному полюсу.

Чем ближе становился Северный полюс, тем меньше в караване Роберта Пири оставалось белокожих – европейцев или американцев, как хотите, называйте их.

К Северному полюсу Пири пришел в сопровождении пяти человек. Вот их имена: Матью Хенсон, Ута, Эгингва, Сиглу, Укеа. Четыре последних – эскимосы. Первое имя звучит по-английски, но принадлежит американскому негру; впоследствии он прославился не столько походом на Северный полюс, сколько тем, что стал первым государственным пенсионером среди негров Соединенных Штатов Америки – так своеобразно были отмечены правительством его заслуги перед отечеством.

Но на Северный полюс пришел один белый – Роберт Пири.

Точно так же, как полустолетием раньше, к истокам Нила тоже пришел один белый – Джон Спик, причем история не сохранила имен его спутников.

Выйдя к истокам Нила, Джон Спик взгрустнул. Он думал о том, сколько невзгод претерпел на пути к своей цели, он вспоминал родину…

Я спросил нашего гида Дэвида, как баганда называют Нил на своем языке, на луганде. Дэвид ответил, что он учился в английской школе и знает только одно название – Нил.

Мне не захотелось объяснять нашему проводнику, что на его родном языке верхнее течение Нила называется Кивира.

Загрустившего Джона Спика название Кивира, однако, не устроило: он назвал верховье Нила Соммерсет-Нил, он дал реке имя графства, в котором родился и вырос.

Впоследствии кто-то решил, что предпочтительнее называть истоки Нила именем коронованной особы, и, уже без участия Спика, Соммерсет-Нил превратился в Викторию-Нил, а следующий участок – в Альберт-Нил.

Для Спика же, когда он переименовывал Кивиру, все было просто. Сложности возникли, когда он решил назвать водопады у истоков Нила.

Баганда называли все водопады просто камни, как мы говорим «пороги».

Спик же решил присвоить водопаду у истоков Нила имя Рипона. Думаю, что он сделал это не без некоторого смущения. Экспедицию его организовывал и, что называется, пробивал крупный английский геолог и географ, многолетний президент Королевского географического общества Мёрчисон. Но в тот самый год, когда Спик отправился в свою знаменитую экспедицию, президентом географического общества стал некий преуспевающий чиновник-политикан Джордж Робинсон Рипон, фигура в науке совершенно случайная.

Спик это, конечно, понимал, и Спик не мог не думать с благодарностью о Мёрчисоне, подлинном вдохновителе экспедиции. Но Джон Спик отлично представлял себе роль начальства в развитии цивилизаций, и в личных судьбах в особенности, и присвоил водопадам, от которых начинался Нил, имя Рипона, впоследствии крупного колониального чиновника, и только.

История, правда, тут кое-что подправила: после постройки гидростанции Оуэн-фолс водопады Рипона исчезли, их затопило…

Спик и Грант, воссоединившись, благополучно вернулись в Англию.

В 1864 году, в возрасте всего тридцати семи лет, Джон Хэннинг Спик погиб у себя на родине во время осенней охоты.

Обстоятельства его гибели остались загадочными. Подозревают – хотя это и не доказано, – что дело не в несчастном случае.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Утро в Джиндже. Джинджа – Кампала – Масинди.

Вечер в Масинде. «Нет ли среди вас космонавтов?»

Школа. Национальный парк Мёрчисон-фолс.

Слоны. Водопады. Нил и белый шквал на Ниле.

Звери. Возвращение в Масинди

Вечером мы снова ходили к Нилу. Солнце зашло, но заря еще не погасла, когда мы вышли к реке. На другом берегу, далеко за Нилом, стояли могучие деревья, вмонтированные в закатное небо, – деревья, удивительно похожие на кряжистые дубы, выросшие на открытом месте. Так подумали все, и все заговорили о дубах, о наших лесах, о доме, но говорили отчего-то вполушепот, словно боялись, что кто-нибудь услышит наши северные разговоры здесь, на дальнем юге…

Небо быстро потухло, но уходить не хотелось. Теперь уже молча, мы смотрели сквозь стебли злаков на оранжевые огни плотины, на тихую, с розовато-серым подсветом нильскую воду.

Бесшумно, как гусеница, прополз по мосту поезд с зажженными окнами.

Вспыхнули в траве светляки. И шло вокруг шумное, но скучное собрание цикад: все выступавшие твердили одно и то же.

…Утро выдалось приглушенно-пасмурным с бледно-желтой полоской восхода. Ветерок дул такой слабый, что чуть колыхались лишь обвисшие сухие листья на деревьях. Не очень энергично, как бы разминаясь, делая зарядку, щебетали птицы. Гудели маневренные паровозы.

По шоссе к городу катил трудовой люд. Джинджа – крупный промышленный центр Уганды с хлопкоочистительными, ткацкими, швейными, сахарными, пивоваренными, маслобойными и прочими предприятиями, и даже с медеплавильным заводом, работающим на рудах месторождения Килембе, что находится на восточном склоне горного массива Рувензори.

Первый заводской гудок я услышал в семь утра, и тотчас возрос темп движения на шоссе. Второй гудок прозвучал в семь тридцать.

Последняя встреча в Джиндже – с кенийцем Самуэлем Даппи. Он прослышал, что в «Крестид-крейн» остановились русские, и пришел выяснить, как ему поступить в университет имени Патриса Лумумбы. Это был высокий сутулоплечий парень с очень серьезным малоподвижным лицом, в рубашке и брюках, в штиблетах без шнурков. Разговаривая, он все время прикладывал руку к губам, словно хотел еще сильнее приглушить свой и без того тихий голос.

– Асанта-сана, спасибо, – сказал он нам на прощанье на суахили и снова приложил пальцы к губам.

О дрéвнейшей истории Кении, если не считать ее прибрежных районов, известно сравнительно немного.

В Кении родился и многие годы прожил один из выдающихся современных археологов и антропологов Луис Лики, человек, настолько увлеченный своим делом, что порою – впрочем, в принципе это не редкий случай – это идет ему же во вред. Лики убежден, что родина человека и человечества – Центральная Африка, Кения, Танзания и Уганда прежде всего. На территории Танзании он нашел останки первочеловека, по его мнению, зинджантропа, а потом и презинджантропа, возраст которых он определил примерно в два миллиона лет.

Я убежден, хотя здесь не место обсуждать это и доказывать, что последняя цифра завышена и что именно самоувлеченность Лики своим благородным делом привела его к невольному искажению истины. Насколько я могу судить, прочитав статьи Лики, он склонен не очень считаться с фактами, противоречащими его гипотезам.

Но, я повторяю, Лики делал и делает благородное дело, и уже тот факт, что он обнаружил останки человека, претендующие на чин наидревнейших, выдвигает его в первые ряды исследователей человеческого прошлого.

И я разделяю гипотезу Лики и ряда других ученых, что родина человечества – Африка.

Но с конкретными историческими фактами пока что плохо, и вообще у африканцев только-только пробуждается интерес к своему прошлому. До сих пор историей африканских народов занимались преимущественно европейцы.

В Кении они обнаружили целую систему древних, ныне совершенно забытых дорог, целеназначение которых далеко не всегда удается определить, тем более что дороги подчас тянутся на сотни километров. И в Кении же они обнаружили следы земледельческих цивилизаций: террасированные склоны, ирригационные системы, противоэрозионные сооружения.

На территории Уганды наидревнейшие события разворачивались энергичней и многообразней, и далеко не последнюю роль в этом сыграло озеро Виктория. Не только великие реки сыграли прогрессивную роль в развитии человеческого общества – великие озера тоже. Я думал об этом раньше и убежден сейчас, что следы первых цивилизаций в Сибири будут обнаружены на берегах Байкала. Пока мое предположение не подтвердилось, но мне приятно было узнать, что угандийская цивилизация берет начало от берегов озера Виктория.

У меня было время подумать об этом, пока Дэвид гнал наш микробас в сторону Кампалы.

Уже в Уганде мы узнали, что в Энтеббе существует историко-археологический музей, располагающий, в частности, двумя с половиной тысячами экспонатов, доказывающих, что сто тысяч лет назад на берегах озера Виктория и в долине реки Кагеры была развита макролитическая культура, или культура «ручного топора», как ее в Уганде именуют.

Позднее примерно в тех же районах возникла так называемая Сангоанская культура (от залива Санго на Виктории), тоже представленная каменными орудиями, но несколько иного типа.

Мы уезжали из Джинджи на запад, а на востоке и юго-востоке, вблизи Какоро, Тезо, на острове Лолуи, оставались, к сожалению не увиденные нами, загадочные наскальные рисунки, созданные, вероятно, около тысячи лет тому назад. При раскопках в пещере Нсонгези, давших немало для понимания прошлого Уганды, археологи обнаружили человеческие останки, по которым было сделано заключение, что некогда эти районы населяли племена, родственные нынешним бушменам, жителям юга Африки. Эти «прабушмены» и были, вероятно, авторами наскальных рисунков.

На севере страны, в районе Карамоджа, обнаружена культура каменного века, названная Магозианской. Она родственна, по мнению специалистов, аналогичным культурам Сомали, представлена мелкими каменными орудиями и возраст ее – пять – семь тысячелетий.

Но самой интересной в истории Уганды кажется мне культура Биго. Она не очень древняя, она непосредственно предшествует традиционной и, так сказать, династической истории Уганды и целиком укладывается в железный век.

Культура Биго – это культура больших поселков-крепостей, чаще всего земляных крепостей, культура железа и раскрашенной керамики. Непосредственно в Биго археологи обнаружили широкие рвы глубиной в четыре метра и длиной примерно в семь километров, причем рвы эти не вырыты, а вырублены в скалах.

Неизвестно, кто создал культуру Биго. Легенды угандийцев сохранили сведения о загадочных народах бахима-бачвези и бабито, и археологи, выделившие в культуре Биго две фазы, предполагают, что бахима-бачвези были основателями культуры, а бабито – их продолжателями.

Кампала проплыла перед нами несколькими замедленными кинокадрами: снова причудливые индийские пагоды, снова уличная суета вокруг них, оживленные улицы, красиво расположенные на холмах дома… В Кампале живет около шестидесяти пяти тысяч человек, но лишь половина из них – африканцы по происхождению. Расположенная у железной дороги, с хорошим для Африки климатом, Кампала активно притягивала к себе в последние годы иноземных дельцов.