Текст книги "Война за империю (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

Соавторы: Евгений Белаш
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 30

Август 1944 года

Корабль был стар. Он никогда не принимал участие в сражениях, но без него и ему подобных солнце славы Британских военно-морских сил закатилось бы бесповоротно много лет назад. Ведь с тех пор, как на смену ветру пришла энергия пара, уголь стал кровью, питающей флот. А корабль служил 'сollier', то есть угольщиком, построенным на рубеже веков.

Он много прожил, и многое повидал, ходил по всем морям и океанам, которые когда-либо видели британский флаг. Его промораживал ледяной ветер далекого севера, и раскаляло беспощадное солнце тропиков. Про углевозы не складывали поэм, их не упоминали в газетных статьях, служба на этих кораблях не считалась престижной и достойной упоминания. Но на них десятилетиями держалась вся военно-морская мощь любой страны, имеющей хоть сколь-нибудь современный боевой флот. Без пара не будет движения и форштевень не вспенит податливые волны, а топки прожорливы, поглощая уголь щедрой мерою.

Шло время, заслуженные ветераны углевозы один за другим уходили в прошлое, их места занимали танкеры – плавучие цистерны, наполненные жидким топливом. Однако, совершенно неожиданно, те немногие угольщики, что не были разрезаны на металл или переоборудованы под другие грузы, вновь стали в строй. И не просто заняли соответствующие места в реестрах, но превратились в корабли стратегической важности, столь же значимые, как линкоры и авианосцы.

Углевозы очень прочны, кроме того они имеют бортовые и подпалубные цистерны для увеличения и уменьшения осадки, а также многочисленные продольные переборки поперек корпуса, чтобы уголь не пересыпался. Все это служит дополнительной защитой. И в довершение, капитанский мостик, жилые помещения и машинное отделение находятся в кормовой части судна, то есть даже масштабные повреждения носа и средней части не ведут к гибели и потере управляемости. В новых условиях морской войны эти качества оказались столь же важны, как дециметровые калибры и возможность поднимать в воздух орды самолетов.

Корабль шел вперед, тяжело, переваливаясь на волнах. В его трюм было залито на два метра цемента – для упрочнения дна. Весь остальной свободный объем занимали уголь, зола, бревна и пустые бочки – для увеличения плавучести при пробоинах и гашения ударной волны. Над углевозом вился воздушный эскорт из одного 'Веллингтона' со звеном 'Бофайтеров', а мощная радиостанция и радарная установка позволяли держать прямую связь с командирами самого высокого ранга и обшаривать небо всевидящим лучом.

Корабль 'sapper', то есть 'сапер', уже вошел в зону, обозначенную на картах, как территория минной угрозы, но пока ничего не происходило. Бывший угольщик пошел длинными зигзагами, перепахивая море, как швея крестит иглой шов. На седьмой минуте такого движения корпус содрогнулся, по левой скуле в воздух взлетел водяной столб, поднимаясь до уровня сигнальной мачты. Мириады водяных брызг рассыпались в воздухе, как граненый хрусталь, искрясь и переливаясь в лучах весеннего солнца. Хотя все члены команды и так были соответствующе экипированы, среди них не нашлось того, кто не проверил машинально – надет ли пробковый жилет.

Почти сразу же рванула еще одна мина – эта уже бесконтактная, с акустическим детонатором, реагирующим на звук или магнитным – на металл. А может быть и с новейшим гидродинамическим, чувствующим малейшее колебание столба воды. Кувалда гидравлического удара тяжко ударила в борт, заставив содрогнуться весь корабль. Часть швов разошлась, но цементная подушка погасила энергию взрыва и не допустила существенной течи.

Еще один взрыв. И еще. Снова и снова…

Мины висели в подводной мгле, как чуткие щупальца невидимого чудовища, притаившегося на дне. Как ядовитые стебли, караулящие жертву, чтобы коснуться ее металлического бока и выпустить ядовитые шипы. Взрывы шли уже с минимальным перерывом, часто сливаясь в частые серии. Обычное судно давно боролось бы за выживание, устраняя многочисленные течи в изувеченном корпусе, взывая о помощи. Но упорный 'сollier' шел вперед, как бульдозер, прокладывая просеку в невидимом лесу; как ледокол, крушащий торосы.

Первая бомба упала по правому борту, ее фонтан затерялся на фоне очередной мины. Немецкие тяжелые истребители уже сцепились в схватке с эскортом корабля-сапера, а бомбардировщики метали бомбы, целясь в надстройку, потому что попадание в палубу лишь поднимало в воздух куски металла и тучи угольной крошки, смешанной с золой. А торпеды вредили углевозу примерно так же, как и мины, то есть до определенного момента – никак.

Двухсотметровый угольщик, перепахивающий очередное минное поле в западном устье Ла-Манша, стягивал к себе все больше самолетов, становясь эпицентром яростной баталии. Обломки и огонь поднимались от воды и судна к небу, а с высоты падал металл и шел огненный дождь.

* * *

Черчилль сделал глоток воды, оставил стакан. Простое, незамысловатое движение далось с неожиданным трудом. Пальцы не то, чтобы не слушались… Скорее действовали сами по себе, так что приходилось контролировать перемещение взглядом. Рука чуть подрагивала, незаметно под рукавом, но ощутимо для владельца.

Премьер поджал и без того тонкие бледные губы, давя неконтролируемую вспышку злобы. Тело не могло предать его сейчас, в самый важный момент! Только не теперь… Усталость, хронический недосып, невероятная, непредставимая ответственность – все это понятно и очевидно. Но только не теперь.

'Мы отдохнем, непременно отдохнем' – пообещал он своему уставшему, изношенному телу. – 'И будем спать целые сутки напролет'.

Но не сегодня, не сейчас…

Маршал авиации Хью Даудинг, командующий Королевскими Военно-воздушными силами, приял гримасу премьера по-своему.

– Поэтому я и решил, что сначала следует обсудить это с вами… Прежде чем…

Маршал многозначительно умолк. Черчилль понимающе кивнул. Встал со стула и подошел к окну. Взглянул на вечерний Лондон, строго соблюдающий светомаскировку и стремительно поглощаемый сумеречными тенями.

'Даже дома заботы не отпускают меня…'

Черчилль встряхнул кистями рук, как после омовения, и вернулся обратно, за стол, на котором лежали три серые папки с одинаковыми штампами. Их принес Даудинг. Премьер сел в кресло, чувствуя, как обрюзгшее тело буквально расплывается по сидению. Политик чувствовал себя медузой, аморфной, беспомощной медузой.

'Только не сейчас!'

Он стиснул зубы, сжал кулаки и выпрямился.

– Хорошо, что вы ознакомили меня с этим… – сухим и ломким голосом сообщил он. – Нам нужно обдумать, как все это представить…

Он помолчал, думая, не оставить ли здесь многозначительную паузу, но решил, что не стоит.

– … Ее Величеству.

– Он выросла, – неожиданно заметил маршал.

– Что? – недоуменно вопросил премьер, окончательно выбитый из колеи неуместным, фамильярным замечанием собеседника.

– Она выросла, – повторил Даудинг. – Не в том смысле, какой обычно вкладывают в эти слова. Выросла, как государственный деятель, как командир и Королева.

Последнее слово авиатор ощутимо выделил голосом.

– Да, – вымолвил Черчилль.

– Я думаю, нам стоит описать ситуацию в точности, как есть, – сообщил Даудинг. – Вашими стараниями Ее Величество уже не то дитя, коим было не так давно. Теперь поздно смягчать и приукрашивать недобрые вести.

– Моими стараниями, – эхом повторил Черчилль. И с неожиданной, пугающей самого себя откровенностью, сказал:

– Иногда я… боюсь того, что сделал. Иногда я думаю, что мне не стоило вовлекать ее в наши… скорбные дела. Быть может, стоило все же решать сиюминутные политические проблемы своими силами. Я приобщил Элизабет к войне, дал ей вкусить сполна ответственности и побед. Но тем самым и намертво привязал ее к своим собственным стремлениям, амбициям… и возможным поражениям.

Премьер потянулся за стаканом и сделал еще глоток. Вода показалась вяжущей и горьковатой на вкус.

– Как бы то ни было, сделанного не обратить вспять, – сумрачно, но без осуждения сказал маршал. – Нельзя все время побеждать, иногда приходится приносить и дурные вести.

– Да, – проговорил министр. – Да…

За окном полоснул длинный световой луч – где-то в отдалении включили стационарный прожектор ПВО. Включили и выключили.

– Расскажите мне своими словами… – Черчилль шевельнул бровью в сторону папок, лежащих на столе, как акт о смертной казни, составленный в трех копиях. – Надо обдумать, как все это представить, беспристрастно и объективно, но… без чрезмерного сгущения красок.

Даудинг шевельнул усами, словно разминая губы в упражнении по риторике, повел шеей, будто воротник мундира натирал ее.

– Первоначально численность коммунистического Воздушного Фронта превышала наши оборонительные силы в полтора-два раза. В зависимости от разнообразных условий, – сказал маршал. – Но нам удавалось достаточно легко держать паритет и уравнивать силы, потому что мы сражались, действуя от хорошо организованной обороны, оперируя силами на меньшей дистанции и с хорошим взаимодействием. Кроме того, значимую роль играл немаловажный фактор так называемой 'повторной ротации' – мы теряли самолеты и людей преимущественно на своей территории, поэтому ущерб смягчался за счет ремонта техники и возвращения в строй выживших. Это уменьшало общие потери на четверть, а то и больше. Коммунисты же, как правило, несли безвозвратные потери. Их выжившие становились нашими пленными. Теперь…

Даудинг перевел дух, готовясь перейти к самой неприятной части краткого отчета.

– После Саутгемптона они ослабили интенсивность налетов на собственно Метрополию и перешли к массированным минным постановкам с воздуха, отправляя по пятьсот и более бомбардировщиков за один вылет.

– Нас бьют нашим же оружием, – мрачно буркнул Черчилль. – Мы накинули удавку на их морские перевозки, они пытаются сделать то же в ответ?

– Именно так. И они уже не пытаются, а делают, притом небезуспешно. Мины дешевы – смесевая взрывчатка, корпус из прессованного картона и прочих эрзацев. Единственный сложный агрегат – комбинированный взрыватель, но их все равно можно штамповать, как Pie Points. Красные перекрывают устья портов и Ла-Манш с обеих сторон. Они уже давно занимались минными постановками, но главным образом с кораблей. А теперь как будто тумблер переключили – в игру активно включилась авиация. И это очень плохо.

– Наши летчики стали хуже воевать? – осведомился премьер?

– Нет. Но теперь схватки происходят главным образом над морем и близ вражеского побережья, соответственно безвозвратные потери КВВС возросли, а боевые возможности уменьшились, потому что сражения идут за границей берегового щита ПВО. Кроме того, теперь их легкие истребители с малым радиусом действия могут лучше прикрывать бомбардировщики. Прошли славные времена, когда 'Грифоны' совершали дальние рейды на нашу территорию вообще без эскорта. Коммунисты сменили тактику… И кроме того, они постоянно наращивают силы.

– Да, разведка докладывает о росте производства авиации в СССР и Германии, – согласился Черчилль. – Но насколько я помню, числа вполне умеренны. Кроме того, им дорого это далось, в Германии даже было несколько выступлений против новой политики цен и трудовой дисциплины, да и русским тяжело – мобилизационные ограничения, запрет перевода с авиационных заводов et cetera.

– Числа умеренны потому, что до нас еще не добрались все выпускаемые самолеты, – отрезал маршал. – Из-за естественного разрыва между ростом производства и подготовкой летного состава. Что касается недовольства в России и Социальной Республике, то их оценка выходит за рамки моих полномочий. Я сужу о результате, а он заключается в том, что Воздушный Фронт постоянно наращивает силы. По оценке данных, которые нам доступны, большевики смогли поднять производительность своего авиапрома почти на треть. Господин премьер-министр…

Маршал авиации наклонился вперед и положил на стол раскрытую ладонь, указывая на папки с бумагами.

– Раньше мы несли приемлемые потери, отбивали их набеги и даже могли позволить себе регулярные акции показательной порки, наподобие 'Якоря'. Но уже сейчас общий баланс потерь вызывает опасения. Если коммунисты смогут поднять производство самолетов еще хотя бы на сто машин в месяц и выдержат прежнюю интенсивность налетов еще три-четыре месяца, то их число начнет бить нашу организованность и тактическое превосходство. И, что хуже всего – это станет очевидно для всех сторонних наблюдателей. Сэр Уинстон, нам нужно больше самолетов и летчиков. И это уже не промышленный, а политический вопрос, потому что резервы Метрополии опустошены дочиста, мы больше не в состоянии наращивать производство. Точнее, в состоянии, но на считанные проценты, за счет оптимизации и жесткой экономии.

– Мы не можем требовать от Доминионов наращивания поставок и призыва, – глухо проговорил Черчилль. – Они и так дали больше ожидаемого, заставлять их выложить еще – значит расписываться в собственной слабости и отталкивать к нашим врагам. Америка останется в стороне, пока Ходсон и изоляционисты крепко держатся в седле. Они продадут все, что угодно, но у нас уже нет денег, чтобы закупать больше техники. Останется только торговать территориями и влиянием, но это все равно, что кричать на весь мир 'мы проиграли!'.

– Тогда нам остается только молиться, чтобы большевики не смогли бросить на чашу весов еще хотя бы одну воздушную армию. И держаться. Но английский дух не вечен, господин премьер-министр…

Черчилль сделал вид, что не услышал последней фразы.

– Теперь давайте подумаем, как представить эти данные Ее Величеству, – спокойно и выдержанно сказал он. – В свете, который не скрывает угроз, но при этом позволяет смотреть в будущее с умеренным оптимизмом.

Зазвонил телефон – темно-коричневый, под цвет столешницы и потому почти незаметный. Несколько мгновений Черчилль молча смотрел на надрывающийся аппарат, затем поднял трубку и все так же, без единого слова, прижал к уху.

Разговор вышел очень коротким, точнее даже не разговор, а монолог невидимого собеседника, поскольку премьер произнес лишь одно слово:

– Это достоверно?

И после короткого ответа повесил трубку.

Даудинг видел Черчилля во всех возможных видах – злого, рассерженного, разъяренного, оптимистичного, ироничного, язвительного, торжествующего… Но никогда еще не видел, чтобы 'Пожарный Империи', всесильный 'Бульдог' Черчилль бледнел на глазах.

Премьер-министр скрестил пальцы и поджал губы, которые на фоне мертвенно-бледного лица казались синими, как у утопленника. Он медленно вдохнул и выдохнул, шумно, как паровоз, сбрасывающий давление в котле.

– Что произошло, – негромко спросил маршал авиации.

– Сообщение. Не подтвержденное, сверхсрочное, но скорее всего верное, – отозвался Черчилль. Его лоб пошел глубокими складками, глаза прищурились – разум политика набирал обороты, осмысливая услышанное и готовясь к яростной вспышке деятельности.

– Произошло покушение. В один день. В Вашингтоне на Ходсона, в Нью-Йорке на Рузвельта. Президент убит, вице-президент тяжело ранен.

– Дьявольщина… – только и сумел выговорить пораженный авиатор.

Одним рывком премьер поднялся на ноги, с такой легкостью, словно его внушительные телеса были наполнены блау-газом для дирижаблей.

– Господь слышит мои молитвы, – лихорадочно пробормотал 'Бульдог'. – Еще ничего не потеряно!

Глава 31

Шейн отступил в угол, пытаясь стать как можно менее заметным, пригладил ладонями костюм и поправил узел галстука. Он чувствовал себя не в своей тарелке, слабо понимая, почему внезапно понадобился патронам здесь и сейчас. Не каждый день и даже не каждое десятилетие убивают президента Соединенных Штатов, а уж двойного покушения не было вообще никогда в истории страны

За стенами разверзся форменный ад – нет на свете существа более хитрого, изворотливого, скользкого, чем репортер большого города, и все газетчики в округе, стекались к Нью-Йоркской больнице специальной хирургии, построенной еще в 1863 году. Несмотря на позднее время, магниевые вспышки и свет автомобильных фар превратили вечер в день. Толпа шумела, ее волнение и многочисленные выкрики сливались воедино, как множество басовитых пароходных гудков в порту.

– Надо было везти в Пресвитерианскую больницу! – надрывался врач, белый халат на нем топорщился, как будто под него насовали ваты.

– Не надо, – сурово возвестил мужчина в безликом сером костюме, явственно выдававшем работника Секретной службы. Его коллеги совместно с городской полицией держали оборону на входе и рассыпались по всему зданию, словно больница вот-вот должна была подвергнуться нападению.

Впрочем, кто знает… когда в один день убивают президента и ранят вице-президента, все возможно. Люди в сером смотрели на Питера с подозрением, но в целом достаточно нейтрально, не мешая его терпеливому ожиданию почти у самой палаты, где временно разместили вице-президента Франклина Рузвельта. Кто мог отдать такой приказ о внимании к персоне Шейна, Питер даже не пытался угадать. И коротал ожидание в обдумывании простого вопроса – зачем сильные мира сего неожиданно призвали незаметный винтик государственной машины. Это было непонятно, странно и потому весьма … угрожающе. Особенно в свете предшествующих событий.

– Пожалуйста, пройдите за мной.

Рядом материализовался очередной 'серый', с видом безучастным и одновременно требовательным. Шейн стоически перенес очередной обыск, в ходе которого остался без наручных часов и маленькой металлической расчески. Наконец, широкие двери палаты приоткрылись перед ним, лишь на одну створку и самую малость – ровно настолько, чтобы протиснуться боком. И закрылись сразу же за спиной с глухим похоронным стуком.

В обычное время здесь, вероятно, размещалось не менее пяти человек, но сейчас все кровати и прочее 'лишнее' оснащение было вынесено. Большая белая комната всецело принадлежала лишь одному пациенту. Шейн мимоходом удивился – куда делся многочисленный штат, всегда сопровождавший вице-президента? Секретари, стенографисты, курьеры и прочие. Но затем все сторонние мысли вылетели из головы.

Франклин Рузвельт лежал под одеялом, вытянув руки вдоль тела. Кисти, высовывающиеся из рукавов пижамы, казались бледными до прозрачности. Голова его покоилась на двух подушках, а взгляд был устремлен за окно, туда, где угадывалась в сумерках сине-серая полоса Ист-Ривер. Шейн помялся у входа с непривычной для себя робостью, думая, что ему делать дальше, но долго гадать не пришлось, пациент сам обратил на него внимание.

– Проходи, мальчик мой, – с неожиданной, почти отеческой теплотой сказал вице-президент. Голос его был тих и надтреснут, в нем отчетливо слышался легкий хрип, но речь все равно казалась тверда и уверенна. – Здесь стул, садись. Поговорим.

Шейн сел на предложенный стул, металлический и неприятно холодящий даже сквозь одежду. Невольно отодвинулся чуть подальше от стеклянной тумбы с какими-то очень неприятными на вид инструментами.

– Времени мало, – сказал вице-президент. – Скоро я окончательно выйду из строя, до утра самое меньшее… Поэтому если хочешь что-то спросить – говори сейчас.

Шейн стиснул зубы, чувствуя, как сводит спазмом челюстные мышцы. Сейчас или уже никогда… И Питер решился.

– Мой отец учил, что все неясные вопросы надо прояснять, а у нас такой вопрос имеется, – сказал он так, чтобы собственный голос звучал твердо и жестко. Получалось не очень хорошо, но Питер старался. – Я вел переговоры с ирландцами, провел их относительно успешно, Галлоуэй отправил в Штаты своего человека с наказом не допустить его возвращения. И теперь Гарольд Ходсон убит

– Трагическая потеря.

– Стрелок, убивший президента, застрелен. Но его уже опознали, – тщательно подбирая каждое слово, вымолвил Питер. – Это ирландский террорист и социалист.

– Неисчислимы и коварны происки мирового коммунизма, – заметил вице-президент. – Думаю, что мои неудавшиеся убийцы так же были наняты красными. Мы не будем этого слишком явно афишировать, такие жесткие обвинения следует очень тщательно обосновывать, но каждый желающий – узнает.

Шейн долго собирался с силами, чтобы произнести следующую фразу, понимая, что после нее дороги назад уже не будет.

– Вы меня использовали, – сказал он. – Я был уверен, что все эти переговоры для того, чтобы подготовить ирландское подполье к возможной оккупации. А вы… вам всего лишь нужен был стрелок со стороны, снайпер, чтобы…

Шейн умолк, подумав, что выражение 'всего лишь' несколько неуместно. Питеру захотелось прокричать прямо в лицо калеке, что его, Питера Шейна, верного бойца, солдата Америки, превратили в обычного посредника для заказного убийства.

– Теперь я соучастник… – тихо проговорил Шейн. – Соучастник убийства президента Соединенных Штатов…

– Мы с Гарольдом искренне уважали друг друга, но наши разногласия оказались непреодолимы. И уважение к уму и талантам оппонента только укрепляло понимание того, что конфликт уже не может быть разрешен… конвенционными методами. Удивительное совпадение, что все пришлось на один день – и его… действия, и мои. Судьба иногда проявляет своеобразное чувство юмора…

Вице-президент говорил очень ровно, лишь замедленный темп речи и лихорадочный блеск в расширенных зрачках указывали на то, что оратор не стоит за кафедрой, а лежит на больничной койке. И тон, смысл его слов… так говорят если не с равным себе, то, по крайней мере, с достойным настоящей откровенности.

– Мы с ним оба стоили друг друга. Только у меня получилось, а у него… почти получилось. Расстрелянная из пулеметов машина и две пули у меня в ноге – малая цена за … мою победу в нашем затянувшемся диспуте. Но, как я понимаю, тебя сейчас беспокоит в первую очередь собственная судьба.

– Да.

– Ты справился, и теперь ты здесь.

– Почему?

– Потому что наступают суровые времена. Времена волшебства и больших возможностей, когда самым ценным капиталом становятся верные люди. Ты очень хорошо поработал, и пора сделать следующий шаг.

– Сейчас будет предложен выбор. Или я окончательно приму вашу сторону, или не приму и тогда следует ждать неприятностей? – сардонически хмыкнул Шейн. Он внезапно почувствовал, насколько устал от всего – от интриг, двойной работы, постоянного риска, неожиданных поворотов. Устал, и потому бросал слова, как мячи для бейсбола, прямо в лицо раненому, уже не заботясь о производимом впечатлении.

– А тебе нужен выбор? – неожиданно спросил Рузвельт.

Шейн хотел что-то сказать, но осекся.

– Мой юный друг, ты ненавидишь коммунизм, честолюбив и способен на многое. Но у тебя нет возможностей, чтобы взлететь по-настоящему высоко, – Рузвельт улыбнулся доброй, дружелюбной улыбкой, сквозь которую, однако, едва заметно проступил волчий оскал. Затем продолжил уже совсем другим, очень серьезным тоном:

– У меня мало времени. Я не молод, не здоров, и это … приключение так же не добавит мне долгих лет жизни. А впереди очень много работы. И много врагов, скрытых и явных, потому что сторонники Ходсона остались везде, и многие будут мешать нашему делу всеми силами. Мне и дальше пригодится зрелый, честолюбивый патриот, в чьей верности не нужно сомневаться. Патриот не по рождению, а по собственному выбору. В такой ситуации тебе действительно нужно что-то выбирать?

Вопли снаружи усилились. Раздавались свистки полиции, непрерывно гудели автомобильные клаксоны. Прожекторы крестили темнеющее небо световыми столбами, словно в Англии, при очередном авианалете. Похоже, Нью-Йорк медленно, но верно сходил с ума.

– Пожалуй, нет… – медленно проговорил Питер. – Но я не понимаю… Черт подери, вы ведь могли просто попросить Черчилля, он выслал бы хоть целый батальон вам в помощь. Зачем нужен был стрелок со стороны?

– Нет, не могли, – спокойно ответил вице-премьер. – Это сделало бы нас обязанными 'Бульдогу'. А в игре, которая уже идет к кульминации, без того хватит долгов и обязательств.

Шейн добросовестно подумал и произнес лишь одну короткую фразу:

– Да, выбирать не нужно.

Лежащий улыбнулся, но глаза его холодно блеснули, как осколки льда, прикрытые тяжелыми веками.

– Это хорошо. Возьми недельный отпуск, поезжай к отцу, отдохни. Потом возвращайся на службу и жди новых указаний от нас. Ты будешь нужен, и в достаточно скором времени.

Дверь приоткрылась, очередной агент Секретной службы негромко сообщил:

– Ваша жена здесь, она поднимается и будет через минуту.

– Все, ты свободен, – повелел вице-президент.

Шейн молча склонил голову, будто одновременно и прощался, и признавал старшинство собеседника, его право указывать. Питер тихо покинул палату, незамеченным спустился по широкой лестнице, минуя охрану, испуганный медперсонал и репортеров, которые просачивались в больницу, как микробы. На спокойном, невыразительном лице курьера не отразилось ровным счетом ничего, хотя в душе у него бушевал шквал эмоций. Шейн понимал, что сделал самую большую ставку в своей жизни, которая может закончиться для него в равно степени как возвышением, которое обещал будущий президент США Франклин Делано Рузвельт, так и пулей из подворотни, которая обрубит все веревочки, связывающие высокопоставленным экспансионистов со снайпером, убившим Гарольда Ходсона.

Но бывают случаи, когда разум не в силах взвесить, учесть абсолютно все. Тогда настает момент, когда надо или выходить из игры, или безоглядно ставить все на удачу, на благосклонность фортуны.

И Питер Шейн сделал ставку.

* * *

В кабинете Сталина было жарко. Лето в этом году вообще выдалось на редкость теплым, нечастые и короткие ливни перемежались неделями удушающего пекла. Но температуру в небольшом зале нагнетало не только солнце за окнами…

За длинным столом сидели Молотов – нарком иностранных дел; глава правительства Маленков; Берия – руководитель разведки и главный куратор военного производства; Великанов – рулевой Госплана. И нарком обороны Жуков. Люди, управляющие СССР – каждый из них отвечал за широчайший круг проблем и нес тяжкий груз огромной ответственности. Они привыкли к власти, привыкли пить ее вкус ежедневно и ежечасно.

Сейчас пять человек замерли в молчании. В молчании и терпеливом ожидании, потому что самое главное решение сейчас принималось не здесь, а за неприметной дверью в стене, противоположной окнам. Там, где находилась личная комната отдыха Сталина. Место, где генеральный секретарь иногда уединялся в перерывах между совещаниями, чтобы на несколько минут забыть о насущных думах, а затем вернуться к работе с новыми силами.

Однако теперь Верховный не отдыхал, он держал совет с единственным человеком во всем Советском Союзе, которого называл по имени-отчеству.

– Борис Михайлович… что нам теперь делать?

Начальник Генерального Штаба СССР привычным жестом поправил очки. Он был слишком стар и опытен, чтобы удивляться чему-либо, поэтому лишь отметил для и про себя, что такого Сталина он еще не видел. Собственно, такого Сталина вряд ли вообще кто-то видел, по крайней мере, из ныне живущих.

Вождь всегда был сдержан и подобен глыбе, о которую разбиваются любые невзгоды. То, что обычный человек воспринимает как ужасную катастрофу, для Сталина было лишь поводом к очередному раунду нескончаемой битвы. Гражданская война, послевоенные бедствия, коллективизация и индустриализация, внутренняя оппозиция и сговоры, трения с немецкими союзниками, европейские катаклизмы… Они могли приводить Сталина в ярость, но вождь никогда и никому не позволял видеть себя растерянным и тем более – испуганным. Культивируемая много лет привычка стала натурой, неотъемлемой часть образа.

До сего дня.

– Что делать? – повторил Верховный, в сторону, не глядя на штабиста.

– Это… беда, товарищ Сталин, – заметил Шапошников.

– Это катастрофа, – необычно пустым, дребезжащим голосом отозвался генеральный секретарь. – Все строилось на том, что Америка останется в стороне. Но Ходсон убит, изоляционисты рассеяны и теряют время. А Рузвельт жив и теперь использует каждую минуту.

Сталин сжал кулак и тихо проговорил, почти прошипел, как гремучая змея перед броском:

– Проклятый паралитик.

Шапошников достал из кармана чистый белый платок, спокойными, уверенными движениями развернул его и тщательно протер круглые стекла очков. Сталин молча наблюдал за этими манипуляциями, понимая, что начальник Генерального Штаба не столько следит за чистотой оптического прибора, сколько собирается с мыслями, готовясь сказать нечто очень важное.

– Сначала предполагалось, что мы дожмем англичан минной и воздушной войной, при нейтралитете Америки, – начал Шапошников, когда, наконец, водрузил очки обратно на нос. – До весны следующего, сорок пятого года, времени хватило бы. С лихвой. Но теперь это уже никак невозможно. К тому времени Рузвельт и его клика сумеют провернуть штурвал государственного управления, нейтралитет закончится, а к такому противостоянию мы не готовы ни сейчас, ни в ближайшие лет пять-семь, самое меньшее. Конечно, есть вероятность, что экспансионисты не смогут или не успеют переломить государственный курс изоляционистов, но со смертью Ходсона и выдвижением Рузвельта на первое место это крайне маловероятно…

– Они сумеют, – с тяжелой, мрачной обреченностью вымолвил Сталин. – Они сумеют… У изоляционистов нет фигуры, хоть сколь-нибудь сравнимой калибром с покойным Ходсоном. А Рузвельт сможет быстро объединить вокруг себя всех колеблющихся, перетянув их в свой лагерь. Им понадобится от силы полгода, чтобы сформировать несколько полноценных армейских корпусов, еще меньше – чтобы протолкнуть через Сенат какой-нибудь закон о безвозмездной помощи Британии… И вся наша работа пойдет насмарку.

Верховный сделал несколько тяжелых шагов, как школьник, получивший двойку, почти отирая плечом стену.

– Мы проиграли, – очень тихо, почти шепотом сказал он. – Надо отменять операцию…

– Нет.

Сталин вскинул голову и развернулся к штабисту, резко и энергично, но молча. На его лице промелькнула вспышка сумасшедшей надежды. И сразу пропала, задавленная невероятным усилием воли.

– Что же нам делать? – повторил генсек.

– То же, что в таких ситуациях всегда делали коммунисты. Идти вперед, до победы. Мы еще не проиграли, – с сумрачным спокойствием повторил Шапошников. – Я не политик, потому не берусь рассчитывать долгосрочные последствия смены власти в Штатах. Но как военный могу сказать – теперь надо или отменять высадку, или … переносить ее с будущей весны на эту осень.

Сталин по-прежнему молчал, но Шапошников понимал, что сейчас перед ним самый внимательный слушатель из всех, что когда-либо внимал словам штабиста.

– Высадка в декабре уже невозможна – слишком высок риск многодневных бурь. В ноябре тоже, погода слишком неустойчива, если десант и удастся переправить, то снабжение с большой вероятностью захлебнется в штормах. Но если удастся зацепиться за берег и устранить угрозу британского флота, то мы будем в состоянии поддерживать уже налаженные коммуникации, невзирая на погоду, хотя и на пределе. В любом случае успех или неудача собственно десанта определится в течение десяти дней, самое большее – двух недель. Это и будет время пиковой нагрузки на коммуникации в проливе. Поэтому, если начать операцию в конце октября, можно успеть.