Текст книги "Война за империю (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

Соавторы: Евгений Белаш
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Еще минута. Потом трубку заполнил добродушный баритон, и никак нельзя было сказать, что его обладатель прилег отдохнуть менее двух часов назад.

– Клэр, что за спешка? Джентльмены не звонят друг другу ранее десяти часов утра.

Как и положено истинному американцу, Ченнолт не признавал никакой аристократии, не испытывал пиетета перед чинами и погонами. Но маршал авиации сэр Хью Даудинг, командующий противовоздушной обороны Метрополии и тактическими авиационными соединениями, ему определенно нравился. Ченнолт чувствовал в британце духовного собрата – одновременно и авантюриста, и человека долга.

– Сэр Хью, есть новости. По поводу нашего последнего разговора.

– Говорите.

Голос маршала неуловимо изменился, он, словно подобрался, исчезла легкая аристократическая снисходительность.

– Те, о ком мы говорили на днях, – даже в разговорах по закрытым и защищенным линиям Ченнолт всегда соблюдал максимальную осторожность. – Мой экипаж их встретил и постукался кулачками. Еле унес ноги.

– Это был хороший экипаж?

– Из лучших. Сегодня вечером у меня будет подробный отчет, отправить завтра утром?

– Американский юмор, я оценил. Шлите, как только отчет будет закончен, я сейчас отправлю к вам специального курьера. Но почему не сейчас?

– Экипаж измотан, есть раненые. Сейчас они будут не вспоминать, а придумывать.

– Можете изложить суть парой слов?

Ченнолт задумался почти на четверть минуты, потирая переносицу, маршал на том конце провода терпеливо ждал, пока американец сформулирует мысли.

– То, чего мы опасались, подтвердилось. На поле новые игроки. С другой стороны забора.

И все-таки Даудинг не выдержал.

– Клэр… это они?

– Да, это они. Русские смогли довести до кондиции собственные ночные истребители. Все остальное в докладе. Надо ускорить наши приготовления … к 'Якорю'.

– Курьер отправится немедленно. Остальное обсудим лично.

Они повесили трубки одновременно.

Глава 22

Март 1944 года

Черчилль сел в уютное кресло, вытянул уставшие ноги. Очень хотелось пару глотков чего-нибудь горячительного. Весь мир считал, что британский диктатор обожает коньяк и вообще питается главным образом алкоголем. На самом деле Черчилль был весьма умерен в потреблении спиртного, предпочитая хороший виски. Эту привычку он приобрел в молодости, на юге Африки и в Индии, где пить простую воду мог только безумец, а кипятить удавалось не всегда. Отсюда родился примитивный, но действенный рецепт – плеснуть в стакан на палец виски и долить водой. Бурда получалась, прямо скажем, специфической, но, по крайней мере, от желудочно-кишечной заразы уберегла.

Немного скотча – сейчас желание было острым, как никогда. И сигару.

Но пришлось отказать себе и в том, и другом. Поздний вечер уже протягивал руку грядущей ночи, премьер не спал уже почти двое суток и чувствовал, что стаканчик виски сейчас не взбодрит, как обычно, а наоборот – отправит в глубокий сон самое меньшее часов на десять, что слишком много. А сигара усугубит.

Впрочем, табак и скотч оказались не единственными сущностями, в которых 'Бульдог' отказал себе ради высших целей. Можно сказать, что весь сегодняшний день стал временем великого самоограничения, смирения, а также истязания гордыни.

'Якорь'

Операция, которая готовилась не один месяц, в такой тайне, что … Собственно, режим секретности, окружавший задумку, и сравнить то было не с чем. Ни одна военная операция Королевства доселе не удостаивалась таких мер по обеспечению закрытости.

Но оно того стоило. Однозначно стоило.

После провала Дарданелльской операции в пятнадцатом году, ставшей личным фиаско Черчилля, он излечился от пристрастия к эффектным военным авантюрам. Порядок бьет класс, хорошо организованная и планомерная процедура всегда перемелет яркий экспромт. На это он поставил собственную карьеру и судьбу страны в минувшем году, отказавшись от мира с немецкими и русскими коммунистами. И пока что расчет себя вполне оправдывал.

Но теперь пришло время разукрасить полотно впечатляющим штрихом. Добавить ярких красок в серые будни индустриальной военно-морской войны. Да… красно-оранжевый будет очень к месту. Огонь пожаров, цвет очищения.

Премьеру захотелось вскочить и быстро пройтись по комнате в своем особняке. Деятельная натура требовала активности, решений, адреналинового накала. Тем более в такой день, точнее в такую ночь, со столь высокими ставками! Но Черчилль лишь еще больше расслабился, чувствуя, как оковы усталости наконец то слегка отпускают старые и нездоровые ноги. Не сегодня… В любой другой день, но не сегодня, не сейчас.

Бог свидетель, чего это ему стоило – уйти в самый важный момент, самоустраниться от череды событий, которые мчались, как раскрученная карусель на ярмарке. Быть не в штабе, среди мастеров, изощренных в своем деле, как отточенные скальпели хирурга. Но здесь, отойдя от всех дел, ожидая известий, как рядовой британец, обычный человек, который каждое утро открывает газету, липкую от скверной краски, чтобы прочитать свежие новости о ходе изматывающей войны. Все равно, что кормить льва травой.

И все же бывают моменты, когда свирепому хищнику приходится становиться вегетарианцем, ради блага государства.

Элизабет… Она прекрасно играла роль валькирии, королевы-воина, за чьей спиной стыдно скрываться мужчинам и защитникам. И все же образу не хватало некоей завершенности. Последнего росчерка пера в искусной росписи на важнейшем документе. Для того чтобы явить стране и миру совершенство облика, Ее Величеству требовалось совершить еще одно действие.

Элизабет должна была выиграть сражение. И не просто оказаться на первых полосах всех изданий мира, быть сфотографированной в окружении офицеров и карт. Королеве следовало почувствовать острый, не диетический вкус схватки без всяких посредников. А воинам – увидеть, что правитель страны не нуждается в тени премьера за спиной. Но чтобы достичь этой грандиозной цели, премьеру недостаточно просто сесть поодаль и никому не попадаться на глаза.

Ирония судьбы… Именно Уинстон Черчилль отобрал проект операции из целой серии предложений. Санкционировал разработку и курировал до самого конца. Он дал детищу название – 'Anchor' – 'Якорь'.

Но пережить триумф и принять славу суждено другим.

Вернее, другой.

Диктатор расслабил напряженные плечи и шею, закрыл глаза. Он знал, что не уснет до самого утра, что ни один телефон не зазвонит в ночной тишине, и курьер не постучит в дверь. Утром он сам снимет телефонную трубку и прикажет связать с Приоратом Бентли.

* * *

Кто-то полагается на тактическое мастерство и способности к импровизации. Кто-то на тщательно расписанный график и учет всех возможных факторов. Кто-то совмещает означенные подходы с той или иной степень успеха. План 'Якорь' относился к последним. Действия всех участников были расписаны едва ли не поминутно, но при этом оставляли возможность для отступлений и маневра с учетом текущей ситуации. Операцию могли спланировать только те, для кого карты и схемы стали смыслом жизни, а сухие строки отчетов – хлебом насущным. Операцию могли осуществить только те, для кого привычными стали рукояти штурвалов, а не пустые руки; те, кто давно забыл, что самолет – это не крылатый демон войны.

Иными словами, только Королевские военно-воздушные силы оказались в силах совершить задуманное.

Боевые действия открылись ночью, после полуночи, с застрельщиков – отдельных машин и малых групп, которые, подобно жалящим осам, начали прощупывать северное побережье Франции, будоража континентальную ПВО. Воздушный Фронт коммунистической коалиции – больше двух тысяч одних истребителей – был кувалдой, предназначенной для сокрушения избранных целей. Но для динамичной, но в то же время всеохватной обороны подходил куда хуже. Недостаточная оперативность связи между русским и немецким командованием сказалась на координации и сразу обозначила некоторое отставание в ответных действиях. С каждым часом это отставание усугублялось, накапливая драгоценные минуты форы для КВВС. Меж тем напор усиливался. Английские самолеты завязывали схватки в ночном небе, прорывались к наземным объектам, постоянно мельтешили на радарах, создавая впечатление, что атака направлена на все побережье.

К четырем часам утра для командования Фронта стало очевидно, что это не попытка надавить на нервы и не очередной раунд воздушного противостояния, исход которого однозначно определяется только после войны, путем кропотливого сравнения отчетности в архивах. Но к тому времени было уже поздно. Передовые группы Королевских ВВС понесли огромные потери, многие полностью утратили боеспособность, но силы Фронта оказались распылены. Первая и самая главная фаза 'Якоря' прошла успешно – теперь отставание континентальной авиации, ее запоздалая реакция на действия англичан стали необратимыми и фатальными.

Около шести утра премьер-министр Черчилль все-таки сдался и после тяжелой, изнурительной борьбы выпил стакан скотча – махнул, как в пабе субботними вечером – одним глотком. Против ожиданий алкоголь не подействовал, взбудораженный организм буквально испарил виски, как каплю на раскаленной плите. И в это же время основной поток британских бомбардировщиков уже надвигался на побережье.

Самолеты выходили на цели с рассветом, атаковали и уходили поодиночке. Раньше такая тактика означала верное самоубийство, но раздерганные силы Фронта уже не могли организованно преследовать отходящего врага. В хаосе помех русские и немецкие самолеты получали множество одновременных и взаимоисключающих приказов, стараясь делать одновременно все, и в итоге опаздывали везде.

Некоторые 'Москито' и 'Бофайтеры' с РЛС, действуя в точности по немецким шаблонам, атаковали и блокировали аэродромы, чередуя пологие пике на машины 'красных' и резкие развороты, чтобы избежать зенитного огня. Другие – маленькими группами, описанными в плане как 'команды рейнджеров' – атаковали важные цели уже при свете дня. Тяжелые истребители 'Темпест' и 'Тайфун' с авиапушками и реактивными снарядами пикировали на зенитные батареи, сквозь стену огня, буквально прокладывая своими корпусами путь для идущих следом бомбардировщиков.

Со стороны могло показаться, что британцы намерены выжечь все северное побережье, от Шербура до Дюнкерка. Но если бы некий всевидящий наблюдатель смог разобраться в хаосе титанической битвы и отделить истинные мишени от ложных и случайных, то он сразу отметил бы настоящую цель 'Якоря'. Таковыми стали порты, разгрузочные сооружения, ремонтные базы, главные наземные развязки, которые питали морские терминалы. И, конечно, корабельные стоянки, не чисто военные, эти штурмовать было слишком затратно, но все остальные сколь-нибудь значимые скопления кораблей получили свое. Досталось и Норвегии, но за эти действия отвечала отдельная группа.

Даже дезорганизованный Воздушный Фронт был слишком велик и опасен, чтобы сдаться и позволить врагу захватить полное господство в небе. Восходящее солнце, наливающееся дневной желтизной, скрывалось за дымами сбитых самолетов. Десятки серо-черных следов перекрещивали синее небо, сплетаясь с огненными трассами сотен пулеметных и пушечных очередей.

КВВС и Фронт никогда не сходились лицом к лицу, в полной силе, ранее они действовали отдельными частями. И сейчас два гиганта отчаянно сражались, меча друг в друга серебристые силуэты самолетов, бичуя снарядами, поражая бомбами и ракетами. Немецкие перехватчики и советские тяжелые истребители бросались в атаку, идя в лобовую, подныривая под вражеский строй и пикируя сверху. Английские бомбардировщики и истребители прикрытия то и дело искрили яркими вспышками попаданий, горели, выпадали из строя. Пораженные машины разваливались прямо в воздухе, исчезали в лохматых клочьях взрывов или с замедленной, печальной предопределенностью планировали к земле.

Но силы одного из великанов уже были подорваны, хотя в то время мало кто это понимал. С каждым часом схватки Фронт терял организованность, до тех пор, пока каждый полк, каждая эскадрилья не стали сражаться уже только за себя и свой маленький кусочек неба. А англичане сохранили хоть какую-то управляемость и отчаянно напирали с силой и отчаянностью, какие могут быть только у того, кто сделал главную ставку, кинув на игральный стол все фишки и заложив собственную жизнь.

К полудню возможности КВВС окончательно исчерпались. Люди еще могли сражаться, но техника – уже нет. Понеся огромные потери, британские авиачасти возвращались на базы, преследуемые одиночными истребителями с континента. Воздушный Фронт полностью утратил боеспособность, расколотый, как ваза с причудливым и сложным орнаментом, которую одним движением смахнули на пол. Северное побережье Европы, где сходились основные морские коммуникации, порты и склады для будущего десанта, затянуло дымом многочисленных пожарищ.

* * *

Черчилль положил телефонную трубку, достал из коробки сигару, обрезал шапочку и чиркнул спичкой. Настоящей, правильной сигарной спичкой, чья длина ровно три целых и пятнадцать сотых дюйма. Или восемь сантиметров, если измерять в богомерзкой метрической системе. Настоящий ценитель не должен торопиться во время раскуривания, ведь срез должен затлеть равномерно по всей поверхности.

Сигарный дым слишком крепок, его не вдыхают, а набирают в рот и будто полощут слизистую оболочку. Черчилль шевельнул челюстью, смакуя сдержанный, суровый вкус настоящей 'La Aroma de Cuba'.

Через четверть часа автомобиль унесет его в штаб, где будет много, очень много забот. Но как известно, у победителей даже раны болят меньше. А они победили. Закончилась бессонная ночь, полная тревоги, надежд и потаенного страха неудачи. Сделана самая большая жертва, которую всевластный премьер когда-либо приносил ради страны и другого человека. Жертва, о которой мало кто узнает, и никто не оценит по достоинству.

'Мы победили. Снова, как ранее, как и впредь. Я победил' – подумал сэр Уинстон, вновь затягиваясь сигарой.

Глава 23

– Итак, товарищи…

Сталин прошелся вдоль стола, мягко ступая ногами в коротких сапогах.

– Я бы сказал, что ситуация… очень… серьезная.

Обычно в этом кабинете собиралось не менее пяти-шести человек. Здесь, в большой комнате, за длинным узким столом, покрытым синеватого оттенка сукном, принимались коллегиальные решения по наиболее важным вопросам войны и мира. Но сегодня состав приглашенных был необычно мал и странен.

Прошло меньше суток после поражения Воздушного Фронта в битве за побережье. Точный ущерб уточнялся, сведения о потерях так же оставались расплывчатыми, главным образом из-за того, что многие машины совершили вынужденную посадку на чужих аэродромах, а то и в чистом поле. Однако даже самый завзятый оптимист уже не мог отрицать, что для описания случившегося самым точным определением является 'грандиозное поражение'.

Разумеется, как это всегда бывает после больших битв, вражеские потери оценивались в разы больше, нежели собственные. Если собрать все заявки и донесения, то выходило, что каждый самолет Королевских военно-воздушных сил, от тридцатитонных 'Стирлингов' до последнего 'Суордфиша' был сбит минимум дважды. Но в такие чудеса не верили и сами военные, а уж тем более – Сталин.

Помимо неописуемого урона для репутации, материальный ущерб так же превзошел все возможные пределы. Однако главная потеря измерялась не в сбитых самолетах, убитых пилотах, утопленных кораблях. Не в разочаровании всех союзников двух сильнейших коммунистических держав и не в ликовании их врагов. И даже не в миллионах человеко-часов, которые потребуются для восстановления портов, верфей, погрузочных комплексов и складов, для производства новых самолетов и тренировки летчиков.

Самое страшное заключалось в том, что англичане показали способность одним ударом вывести из строя всю транспортную систему побережья. То есть – подрубить корень возможной десантной операции, полностью прервав ее снабжение, превратив десантников в самую большую на свете орду военнопленных. И все это случилось на пике последовательного, хорошо подготовленного и очень дорогостоящего воздушного наступления СССР и Социальной Республики. Того самого наступления, которое как раз и должно было обескровить ВВС и экономику Британии, лишив ее возможности для любого масштабного и организованного сопротивления.

Это было даже не поражение. Это была катастрофа. И если отмену десанта осенью сорок третьего еще можно было замаскировать в стиле 'не очень то и хотелось', то погром, учиненный 'истощенными' КВВС в марте сорок четвертого, стал оглушительной и принародной пощечиной.

А дальше началось самое удивительное.

После событий такого масштаба и значимости Сталин сначала будто чего-то выжидал. И только на следующий день вызвал к себе всего трех человек – наркома обороны Жукова, начальника Генерального Штаба Шапошникова и наркома военного авиастроения Поликарпова.

Это могло означать все, что угодно, но самое вероятное – разнос и 'оргвыводы' для военных, которые всего месяц назад уверили Вождя, что план авиационного пресса и обескровливания английской экономики выполняется вполне успешно и приносит несомненный результат. Учитывая масштаб катастрофы, 'выводы' обещали стать очень неприятными.

– Серьезная… ситуация…

Сталин и так говорил, как правило, без спешки, обдумывая каждую фразу. Но на этот раз он буквально отделял слова друг от друга, оставляя между ними длинные паузы. Шаг – слово. Три шага – короткая фраза. Снова шаг и новое слово. Жуков сидел с каменным, непроницаемым выражением лица, лишь чуть заметно подергивалось веко левого глаза. Поликарпов, будучи профессионалом высочайшего класса, но при этом мягким и душевным человеком, не скрывал, что сильно нервничает. Он крутил в пальцах карандаш 'кохинор' и не отрывал взгляд от синего сукна. Только Шапошников сидел спокойно и безмятежно, словно все происходящее его не касалось.

– Товарищи, – негромко, едва ли не задушевно вымолвил Верховный. – Вы обещали… советскому народу… и его представителям… что если нам удастся организовать масштабное… непрерывное… постоянное авиационное давление на Англию…

Сталин дошел до конца стола и, развернувшись, двинулся в обратном направлении, к трем внимательным слушателям.

– … То таким образом… мы сможем подорвать… их экономическую силу. Потому что авиация потребляет самое лучшее, на что способна экономическая сила. И потери эти будут почти невосполнимы.

Теперь речь генерального секретаря стала более плавной и быстрой. Это могло быть как добрым знаком, так и признаком растущей ярости, прорывающей плотину внешней сдержанности.

– Что же мы видим?.. Мы видим совершенно обратное.

Сталин остановился, глубоко вдохнул. Пригладил усы и неожиданно обратился прямо к наркому обороны.

– Товарищ Жуков, что мне объяснить советскому народу?

– Товарищ Сталин… – от долгого молчания обычно низкий и резкий голос Жукова сорвался. Нарком склонил голову, но не виновато, а скорее по-бычьи, будто готовясь к атаке тореадора. – Товарищ Сталин, мы совершили просчет, но…

– Это верно, – в голосе Верховного отчетливо звякнул ледяной металл. Сталин крайне редко перебивал выступающего, если такое все же случалось, то означало, что генсек взбешен до предела и сдерживается с огромным трудом.

– Это очень верно сказано! – Сталин резко махнул рукой. – Я так и скажу советскому народу, что – просчитались! Поэтому едва закончив одну войну, мы немедленно вступили в другую и ее прос… проигрываем.

Он замолчал, тяжело дыша, раздувая ноздри, как тигр в ожидании добычи.

Карандаш в пальцах Поликарпова хрустнул и сломался. В полной тишине щелчок прозвучал оглушительно, как пистолетный выстрел. Сталин подошел к окну, за которым вовсю бушевал ранний март, так, что казалось, будто наступил, самое меньшее, май.

– Что делать? – отрывисто спросил Верховный, не оборачиваясь.

Поликарпов ссутулился и еще ниже склонил голову. Жуков бросил быстрый вопросительный взгляд на Шапошникова. Штабист чуть заметно качнул головой, словно приказывая 'молчи'. Самый старый и опытный из всех приглашенных, Борис Михайлович Шапошников лучше всех разбирался в оттенках эмоций лидера страны и понял, что это вопрос был риторическим и подготовительным. Сталин указывал, что он хочет услышать от собеседников и давал немного времени для подготовки.

Сталин вернулся к столу сел, не во главу собрания, а напротив Шапошникова, так что на одной стороне оказались генеральный секретарь и нарком авиастроения, а на другой военные.

– Мы не можем отступить, – тяжело вымолвил вождь. – Уже слишком поздно. Тогда эта лиса Черчилль отпразднует заслуженную победу, а наши позиции в Америке растают, как свечка. Мы не можем проиграть. Теперь только победа. Любой ценой. Что для этого нужно сделать?

Шапошников поправил очки в круглой оправе, провел ладонью по приглаженной прическе, разделенной прямым пробором. И только после этого сказал:

– Товарищ Сталин, победить мы можем. Но для этого придется войти в одну реку второй раз. Разрешите описать подробно?

– Разрешаю, – коротко бросил Верховный.

– План воздушного наступления строился на сравнении промышленного потенциала трех стран – Советского Союза, Коммунистической Германии и Британии. Но мы недооценили возможности Англии по мобилизации сил Канады, Австралии и других доминионов. Генеральный Штаб рассчитывал, что англичане прибегнут к их помощи, но ошибся в оценке ее объемов. Это была наша ошибка, объяснимая, но непростительная. И я полностью принимаю на себя вину за этот просчет.

– Не надо … самоуничижения, товарищ Шапошников. Вы просчитались, это понятно. Как можете исправить?

– Как я и сказал – мы войдем в одну реку два раза подряд, – Шапошников снова поправил очки. – Мы продолжим начатое.

– Что?.. – Сталина очень редко кому удавалось удивить, и это оказался как раз тот случай. Верховный чуть подался вперед, сверля штабиста холодным немигающим взглядом.

– Вы… предлагаете… продолжить? – с расстановкой, замогильным голосом спросил генсек.

– Да, – с обезоруживающим спокойствием ответил начальник Генштаба. В глазах Жукова на мгновение промелькнуло нечто схожее с лютой завистью. Хотя нарком обороны и сам был предельно тяжелым, неуступчивым и властным человеком, выдержать в такой ситуации прямой взгляд Сталина он вряд ли смог.

– Продолжайте, – вкрадчиво, почти мягко предложил Верховный.

– Товарищ Сталин, в целом стратегия была выбрана верно, но мы переоценили себя, недооценили врага и плохо продумали тактику. Мы целились в верхушку пирамиды, а надо было сокрушать ее самое. Целиком.

– Уточните свою мысль.

– Мобилизация, товарищ Сталин. Экономическое оружие сработает, но для этого использовать его надо без ограничений. Мы рассчитывали, что текущие возможности военно-воздушных сил и промышленности с лихвой перекроют возможности английского авиапрома. Теперь на стороне Англии доминионы, соответственно нам нужно сделать следующий шаг и превзойти эту новую силу снова. На данный момент…

Штабист осекся, вздохнул и поправился:

– До последних событий общая численность Воздушного Фронта составляла четыре-четыре с половиной тысячи машин, численность колебалась в зависимости от потерь и рабочего списания. Это совокупно, в семи воздушных армиях, наших и немецких. Как видим, этого оказалось мало. Следовательно, нужно восполнить потери, понесенные после их… 'Якоря' и поднять численность Фронта еще минимум на четверть. С упором на дальние истребители и бомбардировочную авиацию.

– Товарищи, – негромко и с некоторой робостью воззвал Поликарпов. – Это невозможно! Авиастроительная промышленность работает на пределе, ведь британский фронт – далеко не единственный, кому нужна авиация. Если поднять план еще больше…

Нарком воодушевился и повысил голос:

– Это, конечно, возможно, теоретически. Но таким образом мы добьемся лишь некоторого превышения производства, процентов на пятнадцать, может быть двадцать. Сможем удерживать такой темп месяц или два, а затем достигнем предела выносливости работников. Технику начнет корежить брак!

– Поэтому я и сказал о мобилизации, – сухо напомнил Шапошников. – Это действие охватывает все сферы жизни государства. Увеличить производство необходимой техники за считанные месяцы возможно, равно как и подготовку летного состава. Невероятно трудно, но возможно. И, разумеется, эти усилия должны быть совместными. И нашими, и немецкими. В одиночку не потянем.

Поликарпов взмахнул руками в жесте не то отчаяния, не то протеста, но сказать ничего не успел.

– У вас есть необходимые расчеты? – спросил Сталин, четко обозначив, в каком направлении должна развиваться дискуссия.

– Да, – Шапошников наклонился и достал из портфеля, прислоненного к ножке стула, тонкую серую папку. – Есть.

– Это все, что вы можете предложить? – осведомился Верховный.

– Нет, товарищ Сталин. Не все.

К первой папке присоединилась вторая. Сталин не сделал ни единого жеста, не попросил передать документы, поэтому начальник Генштаба пока оставил тощую стопку у себя.

– Расширенный базис военного наступления потребует изменения, как стратегии, так и тактических приемов. Немцы подсказали очень интересный метод, на который их натолкнули действия на море…

Шапошников кратко изложил суть идеи. Сталин нахмурился, но скорее в глубоком раздумье, чем недовольстве или отрицании.

– Это посильно, – вступил в разговор Жуков. – И не потребует развертывания каких-то особых мощностей. Дешево и массово. Может сработать.

– Ракеты тоже были дешевы и массовые, – брюзгливо заметил Верховный. – Сколько тысяч мы их отгрузили немцам? И чем закончилось?

Впрочем, идея определенно увлекла Сталина, так что он не стал развивать претензию дальше. Генеральный секретарь задумался, откинувшись в кресле с высокой прямой спинкой и смотря в стену. После примерно минутного молчания он совершенно другим, очень спокойным и деловитым тоном произнес:

– Борис Михайлович, оставьте ваши записи. Вы свободны. Обсудите соответствующие вопросы с товарищем Жуковым. Только, пожалуйста, помните, что 'экономическое оружие обоюдоостро, и часто наносит одновременно себе такие же раны, как и противнику', – Сталин внезапно процитировал неуживчивого и точного в определениях Александра Свечина, одного из родоначальников советской стратегии, теоретика военной мобилизации.

– Завтра будем думать все вместе, с остальными ответственными товарищами – Маленковым и другими, – завершил совещание Верховный. – А вы, товарищ Поликарпов, останьтесь. Поговорим о самолетах.

* * *

– Конфузия у летунов вышла, – сказал Покойник, почесывая подбородок.

– И еще какая, – в тон ему отозвался Солодин, обозревая окрестности с видом орла на охоте.

Давным-давно здесь проходила железная дорога, построенная еще при царизме. Но после долгих лет верной службы началась Мировая война, после Гражданская. И так две нитки стальных путей пришли в запустение – грузоперевозки сначала сместились, затем вовсе прекратились, а после было сочтено целесообразным прокладывать новую трассу совсем по другому маршруту. Лес год за годом наступал на дорогу, вытягивая щупальца корней. Дожди облизывали рельсы ржавыми языками. Дорога ветшала и ржавела, приходя в запустение.

До тех пор, пока три месяца назад сюда вновь не вернулись люди. Теперь посреди леса, в отдаленных от городов, глухих местах, буквально из ничего возник полигон для тренировки личного состава очень особого и очень важного соединения, у которого не было даже номера. Только две коротких буквы.

'ГС'.

– Кстати, слыхал, как этот 'Ге' и 'Се' обозвали у тех… – Покойник мотнул головой в сторону, где на обширной вырубке возвышалась ровная линия одноэтажных деревянных домов. – 'Гнев Сталина'.

– Красиво обозвали, – искренне восхитился Солодин. – Прямо в точку попали. Пииты.

Трактор Иванович Покойник происходил из тульских крестьян. Почему семью прозвали 'Покойниками' давно забылось, а 'Трактором' назвал отец, за любовь к разным самодвижущимся машинкам. За пятьдесят лет крестьянский сын вырос в талантливого – от бога – механика, способного починить все, что угодно. Именно от Покойника Солодин перенял оборот 'веревочкой привязать, соплей приклеить' и именно Трактора Ивановича полковник вызвал в свое подчинение первым, исполняя приказ Сталина.

– Ну, да и бог с ними, и с 'Гневом', и тем более с летунами, – решительно сообщил Солодин. – Не наши заботы, своих хватает. Пока нет приказа об обратном, делаем, что должны.

– Зачем звал? – спросил Покойник. Небольшого роста, сутулый, он был похож на печальную обезьяну, но в узких глазах светились недюжинный ум и добродушие.

– Ты ведь любишь работу? – с дружеским ехидством вопросил инженер.

– Очень, я ее ем и сплю, – подозрительно отозвался механик. – Только у меня забот по уши, забыл?

– Нет, но сейчас ты мне нужен в другом месте.

По железке прогромыхал короткий состав, его тащил к ангарам трудяга 'ФД', пыхтящий и пускающий густой дым из трубы. Несколько вагонов с непонятными конструкциями были тщательно укрыты брезентовыми полотнищами и дополнительно закрыты маскировочными сетями.

– Пара не хватает, – машинально поставил диагноз Покойник. – Пароперегреватель винтить надо… Так что от меня надо то?

– Завтра едешь на границу с Польшей. Там груз из Германии.

– Чего? – не понял механик, почесывая в затылке. Короткий седой ежик скрипел так, будто вместо волос у Покойника была металлическая стружка.

– Завтра с утра я тебе вручу стопку разных предписаний и прочих бумаг. И поедешь ты с переводчиком и чекистами, будешь там технику принимать.

– Какую? – поняв, что речь идет о чем-то техническом, старый механик сразу успокоился, придя в состояние интереса и полной готовности.

– Мне нужны ихние танки, французские трофеи. Договорился с кем надо.

– Бисы, что ли? – не понял Покойник.

– Нет, А-Эм-Икс. Сороковые. Немцам не нужны, а нам пригодится.

– А, понял, это те, у которых вместо нормальной башни яйца какие-то. Я то приму, особенно если с переводчиком и состояние надлежащее… Но нам зачем?

– На них башен нет, то есть не будет, – задумчиво отозвался Солодин. – А нужны они нам, чтобы 'Гнев Сталина' гремя огнем, сверкая блеском стали, сеял страх среди врагов коммунизма. И вот, что нам нужно с ним сделать…

Часть третья

Ожесточение

'Экономическая сила страны сказывается не в качестве тех пушек и снарядов, которые она заблаговременно сложила у себя в амбарах, а в ее способности воспроизводить их в надлежащем числе во время самой войны'

Л.Троцкий 'Война и техника', 1915 год