Текст книги "Война за империю (СИ)"

Автор книги: Игорь Николаев

Соавторы: Евгений Белаш
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 24

Шейн отхлебнул еще глоток пива и подавил вздох.

Шотландцы… Если и есть кто-то более утомительный в общении, чем англичане, то это, безусловно, шотландцы. Буйные, шумные, всегда готовые поскандалить, подраться и хорошо выпить.

В минувшем году, во исполнение мобилизационной политики и сохранения общественного порядка, всем питейным заведения Королевства было предписано заканчивать работу в половине десятого вечера. В итоге после девяти часов в пабах начиналась вакханалия, когда припозднившиеся гуляки усиленно выбирали свою норму потребления. И если в более-менее приличных районах соблюдалась хотя бы видимость порядка, то здесь, на окраине Глазго, Шейну поневоле вспоминались 'ревущие двадцатые' родной Америки.

Глазго пришел в сильный упадок после Мировой войны, но на рубеже тридцатых и сороковых пережил некоторый подъем, став одним из основных центров военного производства. После начала неограниченной воздушной войны роль города еще больше возросла, так как он оказался за пределами действий авиации 'красных'. Здесь было много заводов, много работяг и с лихвой хватало приключений для чужаков.

В центре темного прокуренного зала развеселая компания сдвинула длинные скамьи и устроила пародию на церковный хор, перемежая не богоугодное занятие обильными излияниями. Пива при этом проливалось больше, чем попадало в глотки.

Шейн молча махнул рукой, требуя еще кружку, расплатился мятой банкнотой с надорванными изжеванными краями. Не казенной, а честно заработанной на торговле швейным скарбом.

Странствия между континентами и британскими городами начали утомлять. После приснопамятной встречи с двумя могущественными людьми, кошельком и мозгом 'синего кабинета', жизнь Питера претерпела определенные изменения. Внешне все осталось без изменений – Шейн все так же исполнял обязанности курьера, передавал информацию в обе стороны, попутно укрепляя репутацию мелкого, но оборотистого коммивояжера. Несмотря на то, что англичане все более косо смотрели на мелких частников из-за океана, Шейну удавалось поддерживать легенду и даже получать прибыль от своей 'торговли'.

Однако теперь к основной работе добавились и иные обязанности. Некоторые коллеги Питера называли это 'работой на левую руку', о действиях которой, разумеется, не известно руке 'правой', то есть официальному работодателю. До определенного момента эта работа заключалась в мелких поручениях, не выходящих дальше быстрого обмена парой фраз с условленным прохожим. Шейну было очевидно, что его тщательно проверяют, поручая мелкие дела, оценивая оперативность и аккуратность.

Все изменилось после сокрушительного рейда британской авиации, всколыхнувшего и воодушевившего весь свободный мир. У Шейна создалось стойкое впечатление, что у невидимой 'левой руки' эта великая победа вызвала строго обратные чувства, встревожив и заставив ускорить некие приготовления. Заданий прибавилось, теперь они стали куда сложнее. И опаснее.

Радовали лишь две вещи – 'левая рука' хорошо платила, и Шейн, не без оснований полагал, что становится по-настоящему полезен 'Синему кабинету'. А это, со временем, могло открыть очень хорошие перспективы.

Пиво было теплым и горчило, кружка липла к руке, в прокуренном пабе уже почти не осталось воздуха, его заменила густая, вязкая субстанция, сотканная из запахов пота, скверного алкоголя, табака, а также изощренного сквернословия. Шейн отпил еще и ниже надвинул старую шляпу. Раньше он использовал образ рубахи-парня, который быстро становился своим в любой компании. Благо, разница между английскими рабочими и американскими 'реднеками' была невелика, а Шейн с детства привык к обществу работяг, немногословных и упорных в труде, буйных и неистовых в гулянии. Но сегодня, для разнообразия, он притворился смертельно уставшим от трудов человеком, что сидит себе тихо в углу, за дальним концом стойки, и обретает смысл жизни в методичной борьбе с кружкой. Главное – ни с кем не встречаться взглядом, но при этом делать это естественно, тогда быстро станешь для всех форменным невидимкой – все увидят, но никто не запомнит.

Приближался заветный момент, когда пробьет половина десятого. И еще один день впустую, а между тем риск только растет.

Бросить все, что ли… – впервые подумал Питер. Последовать совету отца, послать эту Европу к черту?

– Здаров!

У подсевшего рядом был типичный вид рабочего среднего разряда. Не мастер и не специалист – одет бедновато. Но и не из низов – платье более-менее опрятное, значит, может позволить себе 'тот, другой' костюм, как Том Сойер от Марка Твена. И щегольская кепка – шик и предмет гордости для тех, кто не мог позволить себе что-то большее, вроде новых ботинок. Шейн молча качнул головой, так, чтобы лицо оставалось в тени полей шляпы, стукнул донышком кружки по стойке, засаленной настолько, что посуда могла кататься по ней, как по льду.

– Знавал я одного доброго малого, – негромко сообщил безымянный сосед. – Патриком звали. Хороший был человек, хоть и ирландец. Сгинул на войне, в девятнадцатом. Вроде как ты него чем-то смахиваешь. Не родственники случаем?

– Не, – буркнул Шейн, внутренне собравшись и чуть плотнее подцепив пальцем ручку старой кружки. Он прикинул, как – случись что – стукнет этой самой кружкой соседа и закончил мысль чуть заплетающимся голосом:

– Я слыхал о нем. Тот рыжий был.

Человек в кепке склонился чуть ближе и произнес:

– За мной выйдешь, от входа направо и за угол. Там черный ход для ящиков с выпивкой. Открыто.

После чего с виноватым видом развел руками, сообщил, что ошибся и направился к выходу, ловко лавируя между гуляками.

Шейн несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Как обычно перед настоящим делом чуть перехватило дыхание и дрожали пальцы. Это быстро пройдет, он знал точно.

Момент истины наступил. Теперь Питер или приколотит первую ступеньку к лестнице успеха и карьеры совсем иного уровня … или еще до полуночи его закопают в безымянной могиле. На улице не бросят – незачем светиться, а в реку вряд ли кинут – далеко везти.

В подвале было темно и сыро. Низкий потолок, похожий на крышку сундука, подернулся пятнами плесени, время от времени с него срывалась одинокая капля. Единственным источником света служил старый медный подсвечник о трех свечах, зеленый от старости и влаги. Свечи были плохими, время от времени с них приходилось снимать нагар. Шейн удивился такой старине, он ожидал хотя бы одинокой электрической лампочки, но затем вновь вспомнил волшебное слово, объясняющее все несообразности – 'мобилизация'. Впрочем, быть может, так и рассчитывалось, чтобы сразу подавить волю того, кто окажется здесь, под землей.

Помимо самого Питера в подвале разместилось еще четверо. Опытным взглядом Шейн сразу оценил троих, как охрану и боевую группу, нацепив на них мысленные ярлычки. Номера один и два – громилы с расплющенными носами и ушами, вооружены короткими дубинками, в которые наверняка залит свинец. Стоят за спиной, нависают угрожающими глыбами. Безыскусные, но наверняка быстрые и опытные в драке. Номер три – тот, что вызвал Шейна из паба. Пиджак этого самого 'третьего' чуть оттопыривался на боку, совсем незаметно, но американец сделал соответствующую пометку в уме – пистолет.

И четвертый…

В подвале не было ни стола, ни стульев, только ящики и несколько пустых бочонков, рассохшихся, как глотка пьянчуги к концу дня воздержания. Питера после короткого, но дотошного обыска посадили на один из них, а напротив сел очень интересный человек, четвертый в компании.

Он был уже не молод, но в то же время высок и жилист, ни грана стариковской медлительности или сутулости. Немного старомоден в одежде, будто застрял в начале двадцатых – только сорочки с высоким стоячим воротником не хватает. Подстрижен коротко, но не как военный, с аккуратным пробором. И взгляд… очень внимательный, оценивающий взгляд синих, как утреннее небо, глаз. Человек смотрел на американца с доброжелательным интересом естествоиспытателя, готового наколоть на булавку нового жука.

– Мое почтение, – сказал, наконец, четвертый. В его словах не было ни следа ирландского акцента, впрочем, как и любого другого – безликая, чисто литературная речь. Неудивительно, учитывая, что синеглазый 'естествоиспытатель' некогда был одним из лучших лингвистов мира. Пока однажды решительно не порвал с мирной жизнью, во многом под впечатлением от гибели брата, не вернувшего с Великой войны.

– Добрый… вечер, – Шейн хотел сказать 'день', но подумал, что это не совсем уместно.

Ни единого звука не проникало сквозь толстые стены из красного кирпича. Внутри же подвала лишь капала вода, тихонько потрескивали свечи и звучали два человеческих голоса.

– Вы долго и последовательно добивались встречи со мной, – задумчиво проговорил 'энтомолог'. – Видимо, мой юный друг, вы пренебрегаете сентенцией 'не желай, а то сбудется'. Что ж, ваше желание осуществилось. Говорите.

– Ангус Галлоуэй, если не ошибаюсь, – Шейн решил, что уместный обходной маневр не помешает.

– Да, это я, – без рисовки и позерства согласился один из лидеров радикального ирландского подполья.

– Позвольте спросить, почему Глазго?

– Я наполовину шотландец, впрочем, вам это наверняка известно. Мы с покойным братом Патриком были сводными братьями – один отец, разные матери. И хотя Галлоуэи издавна были всей душой преданы священному делу освобождения Ирландии, шотландская земля так же близка моему сердцу.

– Я полагаю, вы уже составили представление о том, кто послал меня, – Шейн счел, что пора приступить к делу, но опять же, не сразу, в лоб, а аккуратным обходом.

– Я составил представление о том, кого вы хотели бы представлять в моих глазах, – ответил Ангус, и от его безмятежного, очень добродушного тона Питера бросило в холод. Больно уж не вязались внешний облик и прекрасно поставленная речь ирландца с антуражем подвала.

– Но пока это лишь слова, – завершил мысль Галлоуэй. – Им требуется достойное подтверждение.

– Я потратил немало времени, чтобы связаться с вами и думал, что рекомендации достаточно весомы, – заметил Шейн как можно более нейтрально.

– В наши дни рекомендации стоят весьма недорого, – с некоторой долей философии откликнулся Ангус. – Увы, я материалист в том смысле, который вкладывают в это понятие марксисты. Я верю только тому, в чем удостоверился сам. Рекомендации позволили вам войти сюда, но чтобы выйти, понадобится нечто большее.

– Тогда, с вашего позволения, я бы перешел к делу, только вот… – Шейн поморщился. – Вещи, о которых пойдет речь, слишком… конфиденциальны. Прошу простить, но здесь слишком много ушей.

– Да, вероятно, – задумчиво протянул Ангус и неожиданно, без паузы и перехода приказал:

– Скажите 'феномен'.

– Что? – не понял Шейн.

– Я попросил вас сказать слово 'феномен', – терпеливо повторил Галлоуэй. Он не сделал ни единого движения, даже не подмигнул, только поджал бледные губы. Но на плечи Шейну сразу легли мощные крепкие ладони громил за спиной, человек с пистолетом тоже придвинулся ближе.

– Феномен, – послушно выговорил Питер, отчаянно гадая, что бы это могло значить.

– Вознаграждение, – дал новое задание ирландец. Шейн повторил и сразу же получил новое указание.

– Этническая принадлежность.

– Тезаурус… Философский… Вызывающий…

Шейн повторил все указанное, стараясь выговаривать слова как можно тщательнее и, когда Галлоуэй сделал паузу, американец с плохо скрытым раздражением осведомился:

– Достаточно?

– Более чем, – спокойно промолвил Ангус. – Видите ли, друг мой… Означенные слова относятся к одним из самых сложных в английском языке, как в написании, так и в произношении. Как вы наверняка помните, я посвятил немалую часть своей жизни изучению языков во всем их многообразии. И сейчас меня интересовало не что вы говорите, а как вы это произносите.

Тяжелая хватка людей за спиной усилилась, Шейна буквально прижали к бочонку. Теперь он при всем желании не мог бы встать.

– Не пойму, к чему это, – Питер скорчил недовольную физиономию, стараясь побороть леденящий страх. – Но если опасаетесь, я могу написать то, что нужно, вы прочтете хоть сейчас, без посторонних глаз.

Шейн осторожно, без резких движений полез в карман и достал блокнот с карандашом. Все остальное, включая перочинный нож, у него забрали при обыске.

– Спасибо, не стоит, – мягко, с ноткой легкой печали в голосе отказался Ангус. – Это уже лишнее и ненужное.

– Объясните, – Шейн не раз оказывался на краю гибели, но такого в его практике еще не было. Подвал, похожий на склеп, доброжелательный, очень вежливый собеседник, который, похоже, уже приговорил Питера к смерти непонятно за что… Напутствие отца и рекомендация не связываться с европами вспомнились вновь, особенно остро.

– Видите ли, любой иностранный язык накладывается поверх базового, впитанного с младенчества. Это выражается и в конструировании фраз, и в манипуляциях голосового аппарата. Сколько бы не старался ученик, полного замещения не произойдет никогда. Ваш американский…

На последнем слове Ангус Галлоуэй усмехнулся.

– То есть американизированный вариант английского – очень хорош. Но я лингвист и ясно вижу, что этот язык для вас не родной. И мы ведь оба знаем, каким наречием вы пользовались по меньшей мере первые пять или шесть лет своей жизни, не так ли?

– Я родился не в Штатах, – сквозь зубы проговорил Шейн. – Могу рассказать вам историю своей жизни, если пожелаете.

– Не пожелаю, – вздохнул Ангус, и в этих словах Шейн прочитал свой приговор.

– Вы пожалеете об этом, – Питер враз охрип. – Те, кто послал меня, будут недовольны. А вы потеряете ценную возможность.

– Друг мой, это наивно, – снисходительно сказал Ангус, поднимаясь с бочонка и стряхивая со штанин невидимые пылинки. – Если вы не лазутчик, то ваше имя будет вписано в соответствующий мартиролог 'Dulce et decorum est', а руководители пришлют нового эмиссара, который вызовет больше доверия. Утешьтесь тем, что вы умрете за отчизну. Если же нет, вы не первый и не последний, кто пришел по мою душу.

Стрельнула одна из свечей, выпустил струйку черного дымка. На мгновение все взглянули в направлении подсвечника, и Шейн начал действовать.

На одно лишь мгновение враги ослабили внимание, и оказались в невыгодной конфигурации – поднявшийся на ноги Ангус встал по правую руку от пистолетчика, чуть ближе, чем следовало. Питер резким движением воткнул карандаш в ладонь одного из громил за спиной и одновременно швырнул блокнот в подсвечник. Вышло не очень удачно, одна свеча все-таки осталась гореть, но чернильные тени прыгнули из углов, еще больше скрадывая очертания, отвлекая внимание.

Получивший карандашом в руку, невольно вскрикнул от боли, его напарник машинально взглянул на раненого и ослабил хватку. Шейн молча, как змея в броске, ринулся вперед, на пистолетчика, обрушился на него всем телом, сбив с ног. Заодно опрокинул и растерявшегося лингвиста.

Стрелок оказался очень хорош, он уже успел вытащить пистолет, но оказавшийся сверху Шейн вцепился в кусок металла, как утопающий за спасательный шест, не давая нажать на спуск, стараясь вырвать оружие. Американец прекрасно понимал, что выигранные две-три секунды сейчас закончатся, а выстоять в рукопашной против нескольких противников шансов нет. Время замедлилось, раненый громила что-то вопил, потрясая окровавленной ладонью, звуки растягивались в протяжное завывание.

Питер с яростным рычанием ударил головой в лицо незадачливого стрелка, кровь из рассеченного зубами лба мгновенно залила глаза, но вражья хватка на пистолете ослабла. Шейн вырвал ствол и выстрелил стрелку в живот, вслепую. В замкнутом пространстве выстрел грохнул, как гаубичный залп. Морщась от боли в ушах, Шейн перекатился через спину, выцеливая тех, кто стоял за его бочонком. Они были уже совсем рядом, замахиваясь дубинами, но замешкались, мешая друг другу в полутьме, и Шейн оказался быстрее. Каждому досталось по две пули, для верности, в грудь, чтобы наверняка не промахнуться

Американец привалился к стене, тяжело дыша, сжимая пистолет и часто моргая, чтобы кровь из раны на лбу не залила глаза. Теперь он узнал модель – браунинг, 1922. Необычно, как правило ирландцы пользовались британскими армейскими револьверами Уэбли. Но так даже лучше. Пять выстрелов сделано, значит еще три осталось. Владелец оружия хрипел и сучил ногами, выкатив глаза и хлопая челюстью, как игрушка-щелкунчик. На пиджаке, вокруг широкого обожженного отверстия от выстрела в упор, расплывалось темное пятно.

Шейн перевел дух, чувствуя, как давление бьет в глаза и мозг, словно молотками стучит. Сердце гнало кровь по жилам с силой железнодорожного дизеля, еще не понимая, что все закончилось. Питер нашарил кепку раненого, приложил ее к голове страдальца, чтобы не забрызгаться кровью и приглушить шум. А затем добил раненого шестой пулей. Не из жалости – теперь, когда американец выжил, нахлынул запоздалый ужас. Ужас и понимание, что смерть прошла на расстоянии человеческого волоса. А за страхом пришла яркая вспышка ненависти и желания убивать в ответ.

Все так же, не вставая, Шейн направил пистолет на Галлоуэя, который поднялся на колени и простер вперед руки, будто закрываясь от пуль.

– Здесь есть электрический свет, – сказал Ангус, медленно опуская ладони. После криков и выстрелов, в погребе, воняющем кровью, пороховой гарью и страхом, его рассудительные слова прозвучали ужасающе спокойно.

– Сейчас свеча начнет гаснуть, тогда вы меня, скорее всего, застрелите, – предсказал Галлоуэй, и Шейн поневоле восхитился хладнокровием ирландца. Зрачки Ангуса расширились, превратившись в бездонные колодцы, на лице выступила испарина, но Галлоуэй держался с невероятной выдержкой.

– Это было бы преждевременно, – сообщил Ангус.

– Ты хотел убить меня, – прохрипел Шейн, почти выбрав свободный ход спускового крючка на браунинге. Больше всего Питер хотел прикончить человека, который минуту назад с легкостью приговорил его к смерти.

– А ты мог убить меня сразу, – отозвался Ангус, легко прочитавший все желания противника по его лицу. – Но не выстрелил, значит, это не было твоим заданием. И значит, нам есть, о чем поговорить.

Шейн невольно посмотрел в сторону высокой лестницы, уходящей под самый потолок, к двери.

– Никто не услышит. И никто не войдет, – опередил его Ангус. – Пока я не выйду. Кроме того, есть запасной выход.

– Скотина… Теперь уже хочешь говорить… – проговорил Шейн, все еще с яростью в голосе, но уже чуть спокойнее. Ангус понял, что самый опасный момент прошел, но его жизнь все еще висит на очень тонкой нити.

– Скажем так, – с расстановкой вымолвил ирландец. – Теперь у меня нет выбора. И теперь я точно знаю, что ты не русский убийца. Поэтому у нас только два пути. Или ты застрелишь меня сейчас. Или я очень аккуратно включу свет, мы побеседуем и попробуем решить… как мне объяснить гибель весьма ценного помощника и что полезного хотели сообщить твои патроны.

– Почему не одели мне наручники? – спросил остывающий Шейн. – Как все нормальные люди делают?

– Хотели, но ключ сломался, – горестно ответил Галлоуэй. Все-таки ирландец был не железным, и его аристократизм дал легкую трещину. – Без ножа потом не снять, что с живого, что с мертвого, крови как на бойне. Так будем говорить?..

Глава 25

Апрель 1944 года

'Как непривычно…'

Четыре мощных мотора, квартет ревущих зверей, упакованных в обтекаемые корпуса, рубили винтами воздух, неся 'Грифона' вперед, к северо-востоку Шотландии.

'Непривычно и странно'.

Карл Харнье отпустил один из 'рогов' штурвала и положил ладонь на предмет, аккуратно пристроенный к левому бедру. Даже сквозь толстую перчатку ощущалась гладкость дерева и очертания игрушки. Деревянная лошадка, та самая, которую они чинили с маленьким сыном. Прикосновение отозвалось теплом – не в пальцах, но в самом сердце. И на душе у Карла стало легче. Пришла спокойная уверенность в том, что все будет хорошо. Вражеские пули обойдут самолет стороной, поломки окажутся незначительными, а многочисленные превратности – естественные спутники жизни авиатора – окажутся слепы и не заметят ни 'Грифон', ни его пилота.

Потому что семья Харнье с ним, пусть они и далеко, съехали в район Рура. И присланный дар охранит летчика лучше любого оберега, лучше одиннадцати пулеметов, что составляют бортовую артиллерию 'Грифона'.

Впрочем, стволы тоже будут не лишними.

Харнье осторожно погладил игрушку и взялся за штурвал обеими руками. Быстрый взгляд скользнул по приборной панели, оценивая и измеряя. Все в норме. Высота… скорость… Главное – держать строй. И в третий раз Карл подумал, как же это необычно – лететь такой ордой, на рассвете, без бомб…

Эшелонированный по высоте строй бомбардировщиков двигался вперед, как огромный рой гигантских шмелей. Если бы только шмели летали толпами, по сотне за раз, и могли организовываться в строгом геометрическом порядке. А вокруг злобными осами вились истребители прикрытия – родные, немецкие 'люссеры', тяжелые 'Т', а также двухмоторные русские 'Таировы'. За долгие зимние месяцы воздушного противостояния Харнье привык, что части Воздушного Фронта действуют преимущественно ночью, в стиле, прозванном американцами 'кусай и беги'. Эффективность бомбометания значительно снижалась, но и ПВО англичан приходилось куда сложнее.

Теперь же все изменилось. Как в прежние времена, бомбардировщики шли сплошным 'боксом', под лучами утреннего солнца, подобно гоплитам греческой фаланги, ощетинившись копьями пулеметных стволов. Только теперь на каждый тяжелый самолет приходилось по нескольку истребителей прикрытия, роившихся, как легкая пехота, скорая на подъем и смертельно опасная в бою.

Воздушный Фронт больше не стремился просочиться в бреши английской противовоздушной обороны, не играл в обманные финты, чтобы заставить открыться с одного бока и ударить кинжалом в другой. И от этого становилось как-то легче даже самому закоренелому пессимисту. Бог знает, почему, ведь КВВС не стали слабее, и битва обещала быть ужасающей. Может все от того, что видеть при свете дня собратьев, стоящих бок-о-бок с тобой – спокойнее, чем знать об их присутствии где-то в ночной тьме. Но скорее всего дело было в истребителях, готовых принять удар перехватчиков, щаслонить надежным щитом тяжелые многомоторные машины.

На этот раз и груз отличался от привычного. Теперь 'Грифон' тащил отнюдь не бомбы, а мишенью оказывались не английские города и заводы, но морская гладь. В бомбовом отсеке покоились пузатые, похожие на короткие толстые сигары мины 'LM' с корпусом из водостойкого пресс-штофа и бакелита, заряженные почти тонной взрывчатки каждая, реагирующие на магнитное поле и шум винтов. Тяжелый четырехмоторник поднимал всего две таких – больше не позволяли габариты груза, но мог унести их на предельную дальность.

До точки сброса оставалось всего ничего – меньше пяти минут полета. А британцы все еще не появлялись. Это было хорошо – значит, сработали меры прикрытия. Фронт полагался не только на грубую силу и численное превосходство. Еще до рассвета малые группы 'застрельщиков' начали 'пробивать' передовую линию британской ПВО, имитируя броски к побережью и ночные атаки аэродромов, рассеивая в воздухе тонны фольги для засветки радаров.

'Накликал…'

По радиосвязи рассыпался веер предупреждений, англичане все же успели организовать противодействие, истребители передового дозора уже вели бой. Чужие перехватчики показались прямо по курсу – пока более легкие аппараты отвлекали 'Таировых' и 'Люссеров', машины с пушечным вооружением шли в лобовую атаку. Нападающие старались в полной мере использовать преимущества 'чарджа' – самой первой, наиболее организованной атаки всеми наличными силами. Даже при свете солнца было видно, как с мелких черных мошек сорвались совсем крошечные точки бело-желтого пламени. Сорвались и помчались к бомбардировщикам-гоплитам веселыми солнечными зайчиками – перехватчики открыли огонь с максимальной дистанции.

Общая скорость сближения приближалась к тысяче километров. Еще два-три мгновения, и между двумя противостоящими армадами встанет стена огня, а крылатая смерть занесет косу, готовясь вписать много имен в свой список. Но все равно Карл был спокоен. Деревянная лошадка касалась ноги, а летчик точно знал – в этом бою с ним ничего не случится.

И началась битва.

* * *

– Весна… – мечтательно улыбнулся Ходсон.

– О, да, – согласился Рузвельт. – Пожалуй, лучшее время года.

Президент и вице-президент Соединенных Штатов отпили по глотку чая и одновременно отставили чашки. Открытая веранда дома Ходсона овевалась прохладным ветерком. По небу бежали маленькие аккуратные тучки, невдалеке слышался заливистый детский смех. В общем, идиллическая картина могла вдохновлять поэтов и художников.

Политики, сидящие за небольшим чайным столиком, так же производили сугубо мирное впечатление. Рузвельт на своей каталке, укрывший ноги традиционным пледом, больше всего походил на юриста средней руки, что давно ушел на покой, но все еще консультирует более молодых и менее опытных коллег. А Гарольд Ходсон – высокий, седоватый, с вечно взлохмаченной шевелюрой, смахивал на рассеянного профессора из истории для детей в картинках. Беседа двух выдающихся людей текла ровно и спокойно, как ручеек скользит по камням, без плеска и заторов.

Но пасторальная безмятежность была только иллюзией.

– К делу, Франклин, – коротко сказал Ходсон, вокруг его глаз разбегались доброжелательные морщинки, как у веселого улыбающегося дедушки, но сам взгляд колол, как ледяная игла.

– Извольте, – Рузвельт шевельнулся, устраиваясь удобнее.

– Вы занимаетесь открытым саботажем официальной политики Соединенных Штатов. Моей политики, – Ходсон запустил пробный шар, весьма энергично и без предварительных маневров. – Я мог смириться с тем, что вы ставили мне палки в колеса осторожно и в разумных пределах. Но сейчас, коллега, вы подошли к грани допустимого слишком близко. Поэтому смиренно прошу сделать пару шагов назад.

– Невозможно, Гарольд, – вице-президент намеренно снизил градус официальности показав, что рассматривает встречу в первую очередь, как неофициальную беседу равных. – Уже невозможно.

– Что же изменилось? – спросил президент, уже зная ответ, но желая выслушать его в авторском изложении.

– Коммунисты раскручивают маховик тотальной мобилизации. Они пренебрегли и текущим ущербом для экономики, и возможными последствиями. Это то, чего я опасался с самого начала и чего ожидал. Европейская война, наконец, перешла в стадию предельного ожесточения, когда никакое перемирие уже невозможно и одна из сторон должна исчезнуть. Мы оба знаем, что в новых условиях 'Бульдог' не сможет противостоять паровому катку Советского Союза и коммунистической Германии.

– До сих пор он делал это весьма успешно.

– До сих пор он дрался с теми, кто искренне верил, что проиграв континент, Британия надорвалась и ослабла. Теперь они больше не верят и готовы идти до конца, невзирая на общественное мнение и тяготы войны для своих народов. А, как известно, Бог всегда на стороне того, у кого крепче вера и больше батальонов. Теперь Британию не спасет даже внешняя помощь. Сталин и Шетцинг могут урезать уровень жизни своих подданных до предела под лозунгом 'все для победы'. Но есть граница лишений и самоотречения, которую Доминионы не перейдут.

– И, соответственно, кто-то большой и богатый должен придти на помощь бывшей метрополии, – усмехнулся Ходсон, без язвительности, скорее с затаенной печалью.

– Да! – вице-президент повысил голос самую малость, ровно настолько, чтобы собеседник услышал и оценил. Два искушенных политика не нуждались в ярких демонстрациях эмоций.

– Да, – уже спокойно повторил Рузвельт. – Америка слишком долго пребывала в самоизоляции. То, что было хорошо для минувшего века, уже не годится для нового времени. Европейские хищники сцепились в бою, а мы теряем время.

– Франклин, сколько раз уже обсуждался этот вопрос… – поморщился президент. – В нейтралитете залог нашей силы и будущего преуспевания. Какое нам дело до того, кто кого разобьет там, за океаном, если победитель все равно будет покупать наши товары? Пусть сражаются. Пусть воюют, пусть уничтожают друг другу города, заводы и целые регионы, тем больше им придется восстанавливать, и тем больше они станут нуждаться в нас. Это хорошо для всех. Разумеется, кроме вашего блока, который желает быстрых, рискованных прибылей.

– Я уже не раз говорил, что вопрос не в прибылях, – только чуть раздувающиеся ноздри и бледные губы выдавали напряженность Рузвельта. – Да, сейчас коммунисты нуждаются в нас. В наших товарах, технике, специалистах и кредитах. И еще долго будут нуждаться, но не бесконечно! Что мы будем делать позже, когда они окончательно подомнут под себя континент и начнут строить полноценный океанский флот? Гарольд…

Вице-президент немного помолчал, собираясь с мыслями.

– Гарольд, как можно быть таким недальновидным?..

– Нет, коллега, это вы блуждаете в потемках собственной слепоты, – улыбнулся Ходсон, мягко и добродушно, без высокомерия, но с ощутимым превосходством. – Хорошо, предположим, что все случится именно таким образом. И что с того?

– Что с того? – эхом повторил Рузвельт, его побелевшие пальцы впились в край пледа, словно политик хотел разорвать его в мелкие клочки. – Вы спрашиваете, что с того?.. Это война, новая, ужасающая война, уже для нас! Помогая Британии, мы не просто остановим тяжкую поступь дьявольских копыт коммунизма, это мишура для газетчиков. Мы не дадим будущей войне придти уже к нашему порогу!

– Франклин, ваша склонность к апокалипсическим предсказаниям иногда удручает. До войны вряд ли дойдет. Более вероятно межконтинентальное противостояние, в котором свободные Америки, Север и Юг, встанут против коммунистической Евразии. Это будет технологическая гонка, в которой мы заведомо сильнее по многим причинам. Коммунизм противоречит человеческой природе, поэтому недолго будет скреплять нации. Не говоря о том, что содружество Германии и России непостоянно. Сейчас их держат вместе общий страх и конкретная цель, но со временем естественные противоречия разорвут этот союз. Войны не будет, ибо дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И это опять же пойдет нам на пользу.

– Не гарантированно, – буркнул Рузвельт. – Слишком общий и усеченный прогноз. Двадцать лет назад никто не верил, что большевики продержатся хотя бы до начала тридцатых. Десять лет назад никто не верил, что они смогут сражаться на равных даже с 'Малой Антантой' Восточной Европы. Коммунисты – не тот враг, с которым стоит играть вполсилы.

– Франклин, даже если ваш прогноз точен… что с того?