Текст книги "Двуликий любовник"

Автор книги: Хуан Марсе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– Вы один живете?

– Да, сеньора, один-одинешенек. К вашим услугам. Лучше жить одному, чем в плохой компании.

– Дайте мне ваш адрес, пожалуйста. Если альбом Жоана найдется, я передам вам его с посыльным. – Она широко улыбнулась и слегка прикусила нижнюю губу. – Или нет, лучше я сама вам его отдам, когда вы занесете тетради...

Когда она смолкла и они подошли к входной двери, переодетый Марес уже продумал, где живет его персонаж и что нужно делать дальше. Я мог бы сказать ей, что временно живу на Вальден, в ее квартире, поспешно прикидывал он, но, зная, что там Марес, она бы никогда туда не пришла... Надо предложить другое место. Конечно, ему надо где-то жить, иметь свой собственный адрес – вдруг Норма захочет увидеться с ним вне дома. Он повернулся к ней вполоборота, стройный, горделивый, с небрежно засунутой в карман рукой, и неторопливо ответил мягким и чуть хрипловатым голосом:

– Я живу в пансионе «Инес». Он находится в квартале у самого неба – вы, сеньора, такого никогда, наверно, не видали, – на той самой улице, где мы с Жоаном выросли. Улица Верди, дом триста двенадцать. Это, сеньора, очень скромный пансион, построенный в незапамятные времена, и люди в нем все очень славные и симпатичные. Я там с тех пор, как вернулся из Германии, да, сеньора, потому что семьи у меня в Барселоне нет... Я вам звякну, чтобы оставить телефон. Может, пойдем посидим где-нибудь. Если вы, сеньора, соблаговолите прийти, я буду очень рад, я знаю один бар, славное местечко...

– Спасибо. – Норма протянула ему руку, улыбаясь. – Я подумаю.

– Всего доброго, Фанека.

– До скорого свидания, сеньора.

6

Выйдя за ворота, Марес очутился на шумном и оживленном проспекте. Внезапно его охватила дурнота и головокружение. На мгновение у него возникло чувство, что он – никто, а город вокруг —загадочный и безымянный. Он повернул голову: позади него, окутанный легким туманом в предвечерних сумерках, дремал парк. Огни виллы мерцали между деревьями, тусклые и далекие, словно были на другом берегу жизни. Он облокотился о крылатого дракона на чугунной решетке и тяжело вздохнул. Приключение с Нормой не доставило ему ни малейшего удовольствия, и теперь он пытался отыскать тому причину. Дело не в том, что он Норме не понравился, напротив, знойная каталонка с огромным удовольствием устремилась бы в опытные объятия андалусийца. «Черт подери, – думал Марес, – это всего лишь вопрос времени. Но разве это не означает наставить рога самому себе?» Поразмыслив об этом, он почувствовал, что еще больше заплутал в таинственном безымянном мире, и улыбнулся. «А почему бы и нет, собственно, – сказал он себе, – если это делали другие, почему бы мне самому не наставить себе рога, вернее, не мне, а этому чучелу Фанеке».

Его рука нащупала за спиной извилистый язык в драконьей пасти, он оперся на него и в тот же миг почувствовал тяжесть в голове, словно после дурного сна. На душе было скверно. Неожиданно ему вспомнился гнилой мандарин, который в тот далекий день кто-то насадил на драконий язык, и рот наполнился терпким, горьковатым вкусом. Хотя, несмотря на голод, который преследовал его по пятам в то далекое послевоенное время, он не был уверен, что именно он, Марес, съел мандарин. Точно, его слопал Фанека, он всегда был голоднее, сказал он себе. Ночной мотылек с белыми крылышками закружился вокруг него, задевая голову дракона на чугунной решетке.

Он направился домой не сразу. Чуть прихрамывая, побродил по окрестностям площади Санлей, затем пошел по Травессере-де-Далт, глядя на свое отражение в витринах магазинов. Самый вызывающий и живой вид был у него, как ему показалось, в витрине грязной и убогой лавчонки фотографа. «Моментальная фотография на документ», – прочел он, и неожиданно его осенило. Он вошел в странное помещение, уставленное пыльными и ветхими декорациями – рисованные небеса и непроходимые сады, – сел в пересечение лучей двух ярких ламп, отрешенно глядя в никуда, и фотограф сделал снимок, который не предназначался ни для какого документа. Сидя под прицелом камеры, он приоткрыл рот, словно выпуская наружу одолевавшую его тревогу, и, когда раздался щелчок, его дыхание стало хрипловатым и влажным. Да, это действительно был другой человек, занятый неотложными делами.

«Ты сейчас же должен снять комнату в пансионе «Инеc», – мелькнуло у него в голове. – Что, если Норма отыщет номер телефона в справочнике и позвонит тебе?..»

– Великолепно, – сказал он, едва разжимая зубы, как настоящий южанин.

Фотограф протянул ему четыре свежие фотографии. – И вы поверите, что мужика с такой мордой и таким властным взглядом могла бросить жена?

Фотограф, угрюмый старик, похожий на дряхлую гарпию, переодетую фотографом, только улыбнулся, изобразив на лице унылую гримасу, и взял четыреста песет, которые заплатил ему Марес.

Выйдя на улицу, он уже нисколько не сомневался, что ему надо делать дальше. Перспектива снять с себя личину Фанеки и вернуться к тоскливым будням оборванного уличного музыканта, снедаемого тоской по Норме и утерянному раю, показалась ему унизительной. Усилием воли собрав всю веру в себя или, точнее, то, что ее заменяло – возможность вести себя так, словно он Фанека, а не Марес, – он не спеша осушил две рюмки амонтильядо в баре на Травессере-де-Далт и пошел пешком в верхнюю часть города к улице своего детства, главной артерии своей жизни.

7

С трудом переводя дыхание, он поднялся на самую верхотуру: туда, где улица Верди взбирается по крутому склону. Выше нет уже ничего, кроме неба. Своим единственным глазом он видел отлично. Перед ним открылось переплетение улочек, которые спускались и поднимались во всех направлениях, причудливое и нереальное, словно картинка из старой сказки или игрушка из папье-маше: отвесные улочки заливал бледный, тускловатый свет фонарей, мягко освещающий каждый уголок, как на театральной сцене. Уклон улиц был настолько крут, что кое-где вместо тротуаров сделали лестницы. Мгновение он помедлил, не задерживая взгляд ни на чем в отдельности и видя все: даже с закрытыми глазами он мог бы припомнить каждый подъезд, каждое окошко нижних этажей и тех, кто там живет или жил прежде. Старый пансион стоял на своем месте: маленький двухэтажный дом, серый фасад с двумя рядами высоких окон. Было по-прежнему цело старое крылечко и два крошечных палисадника по обе стороны, где росли несколько олеандров и густой лавр, но дом выглядел запущенным и обшарпанным и, видимо, не приносил уже своим владельцам никаких доходов. Над дверью – облупившаяся синяя надпись: «Пансион Инес». Никто так и не узнал, кем приходилась хозяевам эта Инес, было ли это имя или, может быть, чья-то фамилия... Чуть выше, там, где сейчас виднелся гараж, раньше стоял дом Фанеки, а еще выше, на другой стороне, – дом, где жили Марес и его мать. Таверна Фермина прямо напротив пансиона превратилась в бар «Эль-Фа-роль» с неоновыми огоньками, игровыми автоматами и телевизором. Чувство спокойствия и гармонии, царившее в этом уголке города, радость долгожданного возвращения и уверенность, что он пришел вовремя, охватили поддельного Фанеку. Если его где-то ждали, – а он знал, что долгие годы его никто нигде не ждал, – так именно в этом месте. Ему вспомнилось воркование голубей бесконечными летними вечерами, плоские крыши соседних домов под яростными порывами ветра и мальчишки, бегущие под дождем в огромных сложенных из газеты шляпах, вспомнилось множество забытых радостей и крохотных кусочков счастья, погребенных под могильной плитой времени, будничной рутины и невольного каждодневного притворства: комиксы из книжной лавки Сусанны, романы об Эль-Койоте, ржавый остов «линкольн-континенталя», лакричные палочки, удивительные руки фокусника Фу-Цзы, приключения на Лысой горе, поцелуи Нормы возле пруда на Вилле Валенти... Вспомнилось то, что однажды, давным-давно, сказал ему какой-то врач: «В этом квартале, с его крутыми улицами, ноги у вас, мальчишек, всегда будут здоровее и сильнее, чем у детей из Сант-Жервази или Эйшамплы». Черт возьми, думал он, тоже мне утешение.

В пансионе было тихо, словно там никто не жил. Он увидел маленький вестибюль, окутанную мраком стойку, деревянную вешалку и нижние ступени лестницы. На стенах – те же самые обои: выцветшие розоватые полукружия восходящих солнц, повторяющиеся до бесконечности. Запахи, которые доносились из глубины дома, вернули Маресу давние времена: аппетитный аромат жаркого и увлекательные приключения той далекой поры детства, когда они с Фанекой бегали на кухню пансиона, где им всегда перепадало что-нибудь съестное. Неожиданно он увидел девушку лет двадцати, она медленно спускалась по лестнице. У нее были серые глаза и нежное лицо, черные волосы, собранные в пучок, стройная, немного напряженная шея. Казалось, девушка прислушивалась к далеким звукам неведомой музыки, которые слышала только она одна. Не замечая Мареса, на последней ступеньке она тревожно замерла, чуть повернув голову, словно угадывая его присутствие.

– Кто здесь? – спросила она. – Что вам угодно?

– У вас есть свободная комната?

– Да, конечно, сеньор.

Она все время держала голову прямо, неподвижно глядя перед собой, и выражение ее лица казалось немного напряженным. Наконец она спустилась в вестибюль и очень уверенно, по-прежнему держа голову прямо, подошла к узкой регистрационной стойке. Ее худенькое и стройное тело было выразительным, гибким и грациозным, что не вполне соответствовало ее странной манере двигаться.

– С полным пансионом?

– Нет, только проживание.

– Восемьсот песет за ночь, плата вперед. Вы надолго приехали, сеньор?

– Пока не знаю. Ко мне кое-кто должен прийти. – Его андалусский акцент смягчился, но говорил он все тем же чувственным и хрипловатым голосом Фанеки, что выходило у него все более непринужденно и естественно. – Будьте добры, дайте мне номер телефона вашего пансиона.

Девушка назвала номер, он записал его. Он заметил, что, пока она открывала регистрационный журнал и переворачивала его, чтобы дать ему расписаться, ее серые глаза неподвижно смотрели в пустоту. Когда же она принялась ощупывать стойку в поисках ручки, он уже не сомневался, что она слепая.

– Напишите вот здесь, пожалуйста, ваше имя, фамилию и номер паспорта.

– Видите ли, дело в том, что паспорт я потерял... На днях мне выдадут новый, – сказал он. – Но у меня тут есть квитанция с номером...

– Конечно, сеньор, этого достаточно.

Он сделал все, как она просила, и снял трубку телефона.

– Я могу позвонить?

– Да, сеньор.

– Меня зовут Хуан Фанека, и мальчишкой я жил на этой улице. Столько лет прошло с тех пор. – Он набрал номер Виллы Валенти. – Тебя еще на свете не было...

Он спросил сеньору Норму. Служанка ответила, что она только что ушла.

– Тогда передайте ей, что звонил Хуан Фанека из пансиона «Инес», – сказал он и продиктовал номер телефона. – Передайте сеньоре Норме, – продолжал он, – что, если Хуан Фанека ей вдруг понадобится, пусть звонит в пансион. Если надумает позвонить или зайти – я бываю в основном по вечерам, после ужина...

Разговаривая со служанкой, он не отрывал глаз от слепой девушки, которая на ощупь искала ключи, висящие на щите у нее за спиной. Наконец она нашла ключ от седьмой комнаты. Пристально всматриваясь в пустоту, она повернулась к стойке и опустила вытянутые руки на регистрационную книгу. В ее светло-пепельных влажных глазах таилась нежная улыбка. Глядя на ее бледные полуоткрытые губы, он заметил особую напряженность, присущую слепым: казалось, она поглощала свет не глазами, а ртом.

Марес повесил трубку и пробормотал:

– Завтра принесу кое-какую одежду и личные вещи. Мы можем осмотреть... – Он осекся, смутившись. – Я хочу сказать, могу ли я осмотреть комнату?

– Конечно, сеньор. Сию секунду. Вот ключ. Седьмая комната.

Девушка подошла к лестнице, подняла голову и громко позвала:

– Бабушка! Новый жилец! – Она вновь повернула лицо к нему, улыбнулась и, как ему показалось, посмотрела прямо в глаза. – Поднимайтесь, бабушка покажет вам комнату.

– Спасибо.

По лестнице он взбежал так резво, что удивился сам себе. Бабушка наверняка была той самой сеньорой Лолой, которую он не видел почти двадцать пять лет, с тех пор, как похоронил мать.

Она мыла в коридоре пол. Ей было под семьдесят, но она казалась бодрой и сильной, голубоглазой, с крепкими белоснежными зубами.

– Вы меня помните, сеньора Лола? Впрочем, нет, что я такое говорю, столько лет прошло. Я Хуан Фанека, Фанекилья...

– Господи! – воскликнула старуха все тем же необыкновенным голосом, который он помнил с детства, голосом не просто хриплым, а «бородавчатым», как подумалось ему как-то раз, когда он был мальчишкой. – Конечно же, я помню тебя, ты – сынок Розы... Ты уехал в Германию на заработки. Да тебя просто не узнать! Господи, и этот закрытый глаз! Разве забудешь твои шалости, особенно вместе с этим... как его... Как же звали того дьяволенка?

– Хуанито Марес.

– Дай ключ, я покажу тебе комнату. Точно, Марес. Вечно голодный, все время здесь вертелся, ждал, что его чем-нибудь угостят, – вспоминала она. – Его мать звали Рита Бени. Бенитес. Она поменяла свою фамилию и стала Бени, чтобы все думали, что она итальянка... Проходи. И ты тоже, помню, часто прибегал сюда. Чудесные времена, хоть и тяжелые. Жильцов было гораздо больше. Если бы ты приехал позже, наш пансион, наверное, уже закрылся бы... Теперь его и пансионом-то не назовешь, жильцов совсем нет. Когда муж умер, я продала часть дома, осталось только несколько комнат. Знаешь, сколько у меня сейчас жильцов? Парочка старых пенсионеров, у которых нет никого на свете...

Комнатка была маленькая и чистая. Старые обои хорошо сохранились. Кровать, шкаф, умывальник на стене, два стула, вешалка.

– Раньше жили еще студенты, – продолжала старуха, – но с тех пор, как открыли общежитие на Травессере, все съехали... Чем же ты занимался в Германии столько лет? Небось неплохо заработал?

– Да, кое-что удалось накопить.

– Когда твой отец умер и твоей бедной матери пришлось вернуться в Гранаду, я тоже готова была забрать внучку и уехать. Чем старей становлюсь, тем больше скучаю по деревне...

– Девушка там, внизу, – ваша внучка?

– Дочка моей Кончи. Помнишь мою Кончу? Вышла замуж и умерла родами. Ее муженек нашел другую и через шесть месяцев смылся, так его и видели. Бросил девчонку на меня... Столько горя мы хлебнули, сынок...

– Она от рождения слепая?

– Нет. С тринадцати лет. У нее упал кальций в крови или что-то там такое, она пролежала в коме пятнадцать дней и ослепла. Представь себе, носится по дому шустрее меня. Очень любит телевизор... Ее зовут Кармен. Если хочешь порадовать ее, скажи ей, что она хорошенькая. Обожает комплименты и фильмы по телевизору. – Руки сеньоры Лолы все время были чем-нибудь заняты: поправляли шпильку, взбивали матрас, открывали дверцы гардероба, вытирали ночной столик. – Меня очень беспокоит эта девочка. Все время расстраиваюсь. Я для нее – и мать, и отец, а когда помру, кому она будет нужна? Она очень славная девушка, но ей нужны ласка и внимание, она очень общительная... – Глаза старухи потемнели, и она вздохнула. – Не знаю даже, зачем я тебе все это рассказываю...

– Потому что вы очень добрая, сеньора Лола, и потому что я ваш друг.

– Не очень-то ты изменился в этой твоей Германии, и акцент деревенский. Чем же ты там занимался?

– Продавал венецианские жалюзи.

– И тебе не было одиноко все эти годы?

Он увидел, что взгляд сеньоры Лолы стал печальным, и внезапно почувствовал себя маленьким, беззащитным.

– Да, сеньора Лола, мне, честно говоря, было очень одиноко.

– А что у тебя с глазом?

– Да так, несчастный случай...

Сеньора Лола вздохнула. Осмотр комнаты был завершен.

– Ладно, хватит о грустном. Тебе нравится комната? Мы сделаем тебе скидку, Фанекилья, милый... Будешь ужинать?

– В другой раз. Сейчас мне пора уходить. Я жил у друга, и мне нужно забрать оттуда вещи. Может, вернусь только завтра.

– Как хочешь. Ты у себя дома, сынок.

Сложив руки и оперев подбородок о ручку швабры, старуха посмотрела на него с нескрываемой простодушной радостью, ее восхищали и его необычный костюм, и элегантная осанка, мужественная фигура, его усики и черная повязка. Он подошел к ней, обнял и поцеловал в лоб. «Спасибо вам, сеньора Лола», – сказал он, но вскоре раскаялся за эту слабость. «Каждый сверчок знай свой шесток, – сказал он себе, сбегая по ступенькам, – только слюнтяй Марес способен на такую сентиментальную чепуху».

8

Девушки внизу не было. В полумраке гостиной дрожал голубоватый свет телевизора. Марес заглянул. Шел какой-то незамысловатый старый фильм, и на экране мелькали все оттенки серого: дамы в облегающих платьях стайкой окружили остроумного и элегантного мужчину в смокинге; сверкал мишурным блеском кафешантан. Напряженно и неподвижно сидя в кресле со сложенными на коленях руками, Кармен впитывала мерцающий свет телевизора и, вся обратившись в слух, внимала персонажам. Рядом с ней старик, сидящий в глубоком мягком кресле, осторожно скручивал папироску.

– А что они сейчас делают, сеньор Томас? Где они? – спрашивала девушка, повернувшись вполоборота к старику.

– Похоже, какой-то праздник, – неохотно отвечал сеньор Томас, продолжая свое занятие. – Что-то вроде того.

– Ну, а он что? С кем он сейчас?

Старик ворчал, едва поднимая глаза на экран – фильм его не интересовал, – и отвечал вяло и неохотно. Это был опрятный толстяк с седыми волосами ежиком и глазами навыкате.

Марес постоял на пороге, наблюдая, как старичок что-то мямлит, пытаясь передать словами быстро сменяющиеся сцены фильма. В какой-то момент девушка почувствовала присутствие Мареса и замерла, чуть повернув к нему голову. Но деревянный голос главного героя околдовал ее, и она, казалось, не в силах была оторвать свое внимание от экрана.

Сеньор Томас продолжал старательно скручивать папироску. Внезапно Мареса охватило необычайно приятное ощущение, что время в этом доме остановилось.

– Какой он, сеньор Томас? Как он выглядит? – спросила девушка с робкой улыбкой. – Пожалуйста, опишите мне этого человека.

Старик сердился, что его дергают и отвлекают от самокрутки, которую его дрожащим рукам никак не удавалось свернуть, и бормотал что-то невнятное: «Славный парень, симпатичный».

Фанека, никем не замеченный, прислонился плечом к дверному косяку и заговорил, смягчая свой сильный ЮЖНЫЙ выговор:

– Этому человеку лет тридцать пять, он смуглый, у него усики и ямочки на щеках. Очень элегантный. Он насмешливо улыбается краешком рта, и у него чуть поднимается бровь, когда он смотрит на женщин. На правом глазу у него черная повязка, он красавец. Женщины, которые вьются вокруг него, очаровательны, но ни одна не сравнится с тобой, детка.

Кармен сидела не шелохнувшись, затем, не поворачивая головы, сказала:

– Спасибо, сеньор,– и спокойно принялась слушать фильм дальше.

Фанека улыбнулся своему собственному призраку, повернулся спиной к телевизору и направился к двери, ведущей на улицу.

9

Из пансиона он вышел совсем ошеломленный. Спустившись на улицу, он почувствовал, что одна нога его не слушается. «Если я не остановлюсь, у меня закружится голова и я потеряю сознание, – подумал он. – Надо бы сбегать домой и вытащить из зеркала этого дебила Мареса». Последние ночи на улице Вальден опустошили его, изнурили бессонницей и воем сирен «скорой помощи», этих предвестников одиночества и смерти.

Он взял такси и спустя полчаса очутился дома. На кухне он нашел записку приходящей уборщицы, напоминавшей, что он должен купить швабру и жидкость для мытья окон. Он снял пиджак и черную повязку, но еще долго держал левый глаз закрытым. Одного глаза ему вполне хватало, чтобы оценить всю глубину своего несчастья. Он включил телевизор, шел тот же фильм, который Кармен слушала в пансионе: герой за рулем роскошного автомобиля с откидным верхом, волосы развеваются на ветру; она обхватывает его шею руками и прижимается к его губам горячим поцелуем; целуясь, он закрывает глаза, рискуя разбить свой автомобиль вдребезги: так хрупко счастье! Кто расскажет все это слепой Кармен, кто поможет ей увидеть это?

Ему стало душно, и он распахнул окно в ясную звездную ночь. Плитки тихо падали на огромную, невидимую в темноте сетку: с каждым днем его дом становился все более обшарпанным и неприглядным. Вдали мерцали огоньки пригорода Эсплюгес, шоссе казалось пустынным. Дымили далекие, едва различимые трубы предместий; ночь обливалась изнуряющим тяжелым потом, воздух был неподвижен, мучительно хотелось вырваться из плена самого себя и передохнуть. Рассеять эту гнетущую тьму, развенчать обман ночи мог только дерзкий зеленый глаз Фанеки. Карнавальный костюм и амнезия – вот единственно верный путь... Марес чувствовал, как над ним вновь грозно нависла тяжесть одиночества и отчаяния.

Он сделал себе пюре из пакетика, поджарил котлету и сел ужинать, не переставая размышлять и прикидывать: Норма запросто могла так никогда и не появиться в пансионе, может быть, страсть к такого рода приключениям давно покинула ее, ведь ей было уже тридцать восемь, и романтичные чарнего вряд ли сводили ее с ума, как прежде, и она довольствовалась своим постоянным любовником, этим никчемным каталонцем. Но с таким же успехом она в любой момент могла прийти – через неделю или через пару дней, кто ее знает; в любом случае он должен быть начеку. Выйдет по-моему или нет, думал он, понадобится месяц. Восемьсот песет в день – получается двадцать пять тысяч ежемесячно. Это только за проживание в пансионе. Плюс расходы на еду, такси, выпивку... Так или иначе, у меня есть кое-какие сбережения, а если этот козел Марес одолжит мне свой аккордеон, будет более чем достаточно.

Позабыв переодеться и вынуть из глаза изумрудную линзу, Марес лег спать пораньше. Он уже не чувствовал себя таким одиноким и никчемным, как в прошлые ночи, и, прежде чем начать, по своему обыкновению, думать о Норме, в его голове возникло воспоминание о сеньоре Гризельде, о ее мягкой, теплой постели с плюшевым медведем. Потом, уютно свернувшись под одеялом, как зародыш в утробе, он представил, как Норма однажды ночью окажется в пансионе «Инеc». Однако впервые за долгое время он заснул, размышляя не о любимой и вожделенной женщине, а о Кармен, слепой девушке из пансиона, которая просила, чтобы ей рассказывали фильмы.

Проснулся он на рассвете. Его разбудил тяжелый кошмар, в котором он безуспешно призывал Мареса и требовал от него швабру и жидкость для мытья окон. Его мутило и в конце концов вырвало в туалете. Потом он уселся на крышку унитаза, чтобы спокойно поразмыслить о своей судьбе, но так и не сумел сосредоточиться. Дернув сливную цепочку, он обнаружил, что бачок разбит, услышал шум воды, дернул посильнее, и цепочка оборвалась.

– Ну и дела! – пробормотал он. – Черт бы побрал этого Мареса...

Зеленая линза выпала из глаза, и, опустившись на четвереньки, он напряженно осматривал пол. Отыскав, снова вставил ее в глаз, надел повязку и почувствовал себя немного спокойнее. Но ночью его единственный глаз так и не сомкнулся... Лежа в кровати, он слышал ночные постанывания дома на улице Вальден, предсмертные хрипы обреченного здания: повизгивание и сопение труб, звон плиток, падающих на асфальт мимо натянутых сеток, какие-то неведомые скрипы и хруст. Мучения чудища казались нескончаемыми, и Марес ощущал, что настоящая жизнь течет где-то в стороне, что сам он – ничто, прозрачное облако: кто-то другой рассматривал мир сквозь его оболочку.

10

– Ничего не понимаю, – ворчал Кушот, склонившись над рисунком. – Давай все заново.

– Говорю тебе: я уверен, я совершенно убежден, что моя жена собирается переспать с одним моим приятелем.

– Где?

– В пансионе, где он остановился.

– А ты откуда знаешь?

– Он сам мне сказал. Уговора у них нет. Может, она придет и не скоро, она пока ничего не обещала. Но я-то ее знаю, в конце концов она обязательно придет.

– Вот, значит, как? Опять эти безумные приключения с гитаристами и чистильщиками обуви?

– Боюсь, что так.

– А кто он такой? Еще один неотразимый брюнет?

– Тип, что на фотографии, с которой ты рисуешь. Хорош, ничего не скажешь.

– Довольно опасный сукин сын, так мне кажется. Где он потерял свой глаз? Небось в поножовщине? Бабам, видно, нравится, – эдакая свинская рожа... Кстати, за рисунок с тебя причитается. Это для него, что ли?

– Нет. Кое-кому в подарок.

– Неужели твоя жена путается с такими парнями? Просто в голове не укладывается. И где она их только находит?

– Ты забываешь, что Норма – социолингвист, – произнес Марес глубоким хрипловатым голосом, чужим и незнакомым. – Она работает как раз с такими чарнего...

– Эй, что это у тебя с голосом?

– Сам не знаю.

Кушот что-то пробурчал, не поднимая глаз от работы.

– Ну и что ты собираешься делать?

– Да ничего. Мне теперь все известно, и это дерьмо меня уже достало, но делать я ничего не буду.

– Знаешь, что я тебе скажу, Марес? Ты – козел, а от всех этих историй с ее изменами у тебя съедет крыша.

Марес склонил голову и, нежно прижимаясь щекой к аккордеону, принялся наигрывать сардану [19]19
  Сардана – каталонский народный танец.


[Закрыть]. Зазвучали вступительные аккорды, и разговор прекратился.

Они сидели на улице Порталь-дель-Анжел, напротив универмага «Хорба». Асфальт вокруг был усыпан пестрыми рекламными проспектами и объявлениями. Сидя на раскладном стульчике, Кушот рисовал на листе картона портрет Фанеки, который ему заказал Марес. Сам Марес, сидя прямо на асфальте, наигрывал в это время «Санта-Эспину», на груди у него висел плакатик на двух языках:

Безработный каталонский музыкант,

отец 12 детей, уволенный с мадридского телевидения

Он собирался поработать до двух или трех часов дня, перекусить с Кушотом и Серафином, затем вернуться и посидеть еще по крайней мере до шести. Но около часа его охватила смутная тревога, от которой онемели пальцы, и играть он уже не мог. Кушот посоветовал сменить плакат. «Совсем обнаглел», – проворчал он. Однако прохожие жалели Мареса, или, может быть, надпись забавляла их, и они кидали монеты. Неожиданно правый глаз у Мареса опять закрылся, и он так и не смог разомкнуть веки. Кушот заметил это.

– Что это ты так щуришь глаз?

– Не знаю я ничего. Мне надо идти, я плохо себя чувствую...

– Слушай, если ты не прекратишь этот бред, ты точно спятишь.

– Я запутался. Меня без конца тошнит, я все забываю. Иногда с трудом дохожу до дома, забываю даже, какой у меня этаж.. Может, у меня болезнь Альцгеймера?

– Да какая к чертовой матери болезнь Альцгеймера! – разозлился Кушот. – За воротник ты слишком часто закладываешь, вот что это такое.

– Когда ты закончишь портрет?

– Подожди, скоро будет готово.

Погода портилась. Внезапно поднялся сырой ветер, небо нахмурилось, пестрые бумажки взлетели и закружились на ветру. В вышине стремительно скользили серые тучи и беспорядочно метались голуби. Марес почувствовал невыносимое смятение, словно кровь в его жилах повернула вспять. Он собрал деньги, поднял аккордеон, засунул руки в карманы, втянул голову в плечи и, глядя перед собой единственным глазом, пошел прочь, охваченный вихрем тревог и предчувствий, словно душа, увлекаемая демонами в преисподнюю.

11

Преодолевая дурноту и головокружение, которые временами пугали, а временами бодрили его, он смутно осознавал, как важно ему сохранить нечто, бывшее когда-то самоуважением, и во что бы то ни стало извлечь на свет это чувство, где бы оно ни пряталось после многих лет забвения. Стоя перед мутно-пепельным озерцом зеркала, он поспешно возвращал себе внешность Фанеки. Преобразившись, закурил и окончательно успокоился. Он надел коричневый полосатый костюм, обмахнул щеткой пиджак Кровь опять ровно струилась по его жилам, зеленый глаз весело и жизнерадостно поглядывал из подслеповатого зеркального облака, сигаретный дым завивался колечками вокруг его грубоватого лица.

– Хватит пудрить мне мозги, Марес, – сказал он. – Научишь меня играть на аккордеоне – и катись на все четыре стороны.

Он открыл холодильник и съел несколько ломтиков ветчины и два яблока. Затем снял с гардероба небольшой саквояж и положил туда белье, рубашки, носки и пару галстуков. Не найдя розовую шелковую рубашку, подумал: «Наверняка ее надел этот». Принес из ванной бритвенные принадлежности и тоже сложил их в саквояж Проделав все это, он сел за стол и написал записку следующего содержания: «Дорогой Марес! Я сгораю от нетерпения в ожидании известий от твоей бывшей жены. Боюсь, она в любой момент может позвонить или зайти в пансион и не найти меня. Так что по вечерам я теперь буду там. С твоего разрешения я забираю кое-что из одежды и твои тетради с воспоминаниями, чтобы их прочитала Норма. Я знаю, ей это понравится. Разумеется, мне нужны кое-какие деньги, поэтому я забираю также твою кредитную карточку, и мне придется подделать твою подпись. С наилучшими пожеланиями. ФАНЕКА.»

Он взглянул на часы – была половина четвертого – и сделал себе кофе с коньяком. Отхлебнув глоток, он подумал, что, чем ждать, лучше самому ускорить ход событий. Была суббота, и он наверняка застанет Норму дома, расслабленную и спокойную, в халате и, вероятно, скучающую в одиночестве... Подслеповатую Норму, ленивую и домашнюю, которую Марес так хорошо знал. Она обрадуется тебе, Фанека, говорил он себе.

Полчаса спустя с чемоданами в руках и тетрадями под мышкой он вошел в сад Виллы Валенти.

– Передайте сеньоре, что я принес ей то, о чем она просила, – сказал он служанке-филиппинке. – Мемуары ее мужа.

Его проводили в ту же самую гостиную. Солнце подсвечивало витражи, но в комнате царил полумрак. Старый паркет тихо поскрипывал под ногами, и этот скрип воскресил в нем столь отрадные воспоминания, что он даже не стал садиться. Поджидая Норму, он перелистывал принесенные с собой школьные тетрадки. Их было три – серые, потертые обложки, разлинованные страницы, исписанные нервным, крупным почерком. Хорошо хоть почерк у него разборчивый, подумал он.

Как и в первый раз, Норма вышла к нему непроницаемая и загадочная. Но в глазах поблескивала искорка любопытства: ее интересовало не столько то, что привело его сюда, сколько он сам. Белые брюки тесно обтягивали ее прелестные бедра, она была в блузке в цветочек, босиком, немного растрепанная, заспанная и совсем юная. Взгляд ее не отрывался от одноглазого чарнего, временами казалось, что она едва сдерживает улыбку.

– Я прочту их сегодня же вечером, – добавила она, поблагодарив за тетради. – Чрезвычайно любопытно!.. Он хорошо обо мне отзывается?

– Он говорит о вас чудесно, сеньора, с огромным чувством и болью. Когда он потерял вас, он лишился смысла жизни... Но прежде всего на этих страницах он вспоминает свое детство.