Текст книги "Двуликий любовник"

Автор книги: Хуан Марсе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

– Какая прелесть! Тончайший шелк, – заметила она, ощупывая рубашку. – Не мучай себя, милый. Если она ему больше не жена, тебе нечего терзаться. Постарайся быть счастливым. Ведь счастье – это главное, правда?

– Да, главное, – ответил он. Внезапно он ясно ощутил, что ему надо с кем-нибудь поговорить откровенно, и рассказал вдове о Кармен, слепой девушке, которая так любила, когда он рассказывал ей фильмы или описывал, что видно из окна. Целых полчаса он взволнованно говорил о ней, о ее бабушке, о пансионе «Инес», о баре «Эль-Фароль» и своих новых друзьях там, на самом верху улицы Верди, которая поднимается прямо к небу, – улице его детства.

– Я очень уважаю эту слепую девочку, – сказал он. – Я у нее вместо глаз.

– Ты очень добрый, – произнесла сеньора Гризельда, и ее розовый подбородок дрогнул.

– Никакой я не добрый. Я – сукин сын, меня таким жизнь сделала Просто я хотел бы быть добрым сукиным сыном.

– Хоть бы тебе повезло, – продолжала она, словно не расслышав. – Таким добрым людям, как ты, часто не везет в жизни.

Он не ответил, и некоторое время они задумчиво молчали. Вдова коснулась его щеки сдобной надушенной ручкой и добродушно улыбнулась. Затем, наклонившись, она принялась машинально перебирать соленые орешки на блюде. Внезапно ее полненькая рука превратилась в хищную лапку и жадно схватила орешек.

– Мне надо идти, Гризи, – сказал Фанека. – Я ведь зашел попрощаться. Рад, что ты нашла человека, который любит тебя и будет с тобой, потому что я больше не приду. Я вернулся в квартал, где прошло мое детство. Думаю, мне вообще не нужно было уходить оттуда, и теперь я останусь там.

– Разве мы больше не увидимся? Не говори так... Подойди поцелуй меня.

Разговаривая с Фанекой, она потихоньку клала в рот один орешек за другим и с наслаждением жевала их. Он наклонился к ней, чтобы поцеловать на прощание, и поглядел на нее в последний раз. Действительно, она потеряла несколько килограммов, хотя не столько, сколько выходило по ее словам, – может, четыре или пять. Но при этом оставалась такой же кроткой на вид, нежной, никем не любимой толстухой, с ее уютным довольством собой и своим маленьким кусочком заурядного счастья.

– Прощай, дорогой мой, – сказала сеньора Гризельда, закрывая дверь. – Будь счастлив, и пусть сбудутся все твои мечты.

– Пока, Гризи.

16

От прежнего Мареса в его изменившемся сознании не осталось и следа – одинокий несчастный неврастеник с улицы Вальден отступил в небытие. Однажды поздно вечером, пятнадцатого июня, в четверг, Фанека как обычно уселся рассказывать Кармен какой-то фильм, который в тот вечер шел по телевизору: запутанная история о нацистах-отравителях и неразделенной любви. Часы показывали около часа ночи. Он сидел рядом с Кармен и держал ее руку в своих ладонях. Было жарко. Возле них сеньор Томас в пижамной куртке покуривал свои неизменные самокрутки. Сеньора Лола, закончив убирать кухню, тоже присела перед телевизором, но сон одолевал ее, и она ушла к себе. Едва фильм начался, с улицы прибежал мальчишка, заглянул в гостиную и сказал, что какая-то сеньора в баре «Эль-Фароль» спрашивает сеньора Фанеку.

– Она сидит у стойки, – добавил он, – и ждет вас.

– Одна?

– С каким-то сеньором.

Это немного смутило его. Но, так или иначе, настал долгожданный момент. Он поднялся, выпуская руку Кармен. Вопреки всем ожиданиям, им овладели лень и скука. Ничего похожего на волнение или нетерпение он не испытывал. Извинившись перед Кармен, которая не могла скрыть своей досады, и попросив сеньора Томаса рассказать ей, что происходит на экране, он направился к выходу. Прежде чем выйти на улицу, он внимательно осмотрел себя в зеркале вестибюля: из зеркала, насмешливо улыбаясь и коварно поблескивая изумрудным глазом, на него нагло взглянул молодцеватый чарнего, уверенный в своем обаянии.

Он шел не торопясь, засунув руки в карманы пиджака и горделиво откинув назад голову. Он был неотразим, знал это и всячески подчеркивал – ни дать ни взять тореадор, которого приветствует возбужденная публика. Он уже пересек улицу и остановился у дверей бара, как вдруг услышал за спиной шаги.

На углу пансиона болезненно мигал сломанный фонарь, его тусклый свет отражался в обшивках автомобилей, и в этом бледном мерцании он увидел незнакомца с неопрятной бородой, в серых полосатых фланелевых брюках, с засунутыми глубоко в карман руками и понурой головой. Человек выглядел таким несчастным и одиноким, что казалось, он вот-вот заплачет. Когда бедняга повернул голову и жидкий электрический свет на мгновение осветил его лицо, Фанеке почудилось, что он узнает его, и по его спине пробежал холодок. «Только аккордеона не хватает», – подумал он, мрачнея.

– Что ты здесь делаешь? – сказал он незнакомцу, и голос его дрогнул. – Давай уходи отсюда. Оставь меня в покое.

Кивнув головой замершим вокруг него теням, незнакомец заплетающимся языком пробормотал проклятия, бросил на Фанеку взгляд откуда-то из глубины своего тяжелого похмелья или, быть может, безысходного одиночества, повернулся к нему спиной и, сгорбившись, поплелся восвояси, растворяясь во мраке.

17

Фанека вошел в бар. Народу было немного: четверо стариков за картами и молодая парочка в углу. Попивая за стойкой виски, его ожидала Норма Валенти. Рядом с ней нетерпеливо расхаживал Валльс-Верду с накинутым на плечи пиджаком и рюмкой коньяка в руке. Почти не повышая голоса, они о чем-то спорили, и в этом споре явно чувствовалась напряженность. Валльс-Верду пришел сюда не по своей воле и теперь чуть слышно чертыхался. Норма, которая показалась Фанеке немного захмелевшей, была в темных очках, голову она повязала зеленой косынкой. Она представила их друг другу.

– Фанека – Валльс-Верду.

– Очень приятно, – проворчал Валльс-Верду по-каталонски, подчеркивая тем самым свое недовольство.

– Привет.

Руки никто из них не протянул. Валльс-Верду сосредоточенно рассматривал донышко своей рюмки, раздраженно прохаживаясь вдоль стойки. Норма открыла сумочку и улыбнулась:

– Я пришла, чтобы вернуть эту исповедь.

Она достала из сумки три тетрадки и протянула их Фанеке.

– Вам понравилось? – спросил он.

– Романтичный мальчик-акробат, уплывшая золотая рыбка... Очень милые истории, – ответила Норма, – хотя вряд ли это происходило на самом деле.

– Это чистая правда, сеньора. Просто вы никогда ему не верили. Вы никогда не знали своего мужа.

– Пожалуй, вы правы, – сказала Норма.

– Да она сама себя не знает, – проворчал Валльс-Верду по-каталонски, враждебно поглядывая на Фанеку. – Послушайте только, что эта дама сказала мне сегодня: идем, говорит, я познакомлю тебя с одним чарнего, это, мол, сплошная умора. Да уж, умора, нечего сказать. – Он фальшиво рассмеялся. – Это вы-то? Слегка преувеличено, знаете ли...

Норма перебила его ледяным тоном:

– Замолчи сию же секунду.

Валльс-Верду внезапно сник, и на его физиономии отразились смирение домашнего животного, стыд и такая собачья покорность, что захотелось дать ему печенье или кусочек сахару. Фанека не обратил на этот спектакль никакого внимания и заговорил, обращаясь к Норме:

– Марес всегда был бедным мечтателем, сеньора. – Он задумчиво покачал головой. – И с этим ничего не поделаешь.

– Не стоит его особенно жалеть, – вмешался Валльс-Верду, не глядя на Фанеку. – Он очень даже неплохо жил на содержании у этой дурочки. – Расплатившись с барменом, он добавил, обращаясь к Норме по-каталонски: – Пойдем-ка отсюда. Меня тошнит от этого вонючего чарнего. Давай шевелись!

Норма резко повернулась на табурете, взглянула на него с вызовом и прошипела сквозь зубы:

– Не смей мной командовать. Я остаюсь.

– Шлюха!

– А ты – болван.

– Знаешь что, прелесть моя? Можешь катиться ко всем чертям.

– Иди ты в задницу.

Валльс-Верду был вне себя. Привычный апломб слетел с него окончательно. Бледный от волнения, он сгреб со стойки сдачу, повернулся к ним спиной и вышел из бара.

– Ну и ну! Мне очень жаль, сеньора, – произнес Фанека.

– А мне нисколько, – ответила Норма. – Славный вечерок устроил мне этот сеньор!

Он осушил содержимое стакана одним глотком и задумался, пытаясь сообразить, что же произошло у Нормы с этим жалким каталошкой скорее всего, они вместе поужинали, о чем-то поспорили, выпили где-нибудь в центре или у друзей, а когда все закончилось и они оказались на улице, ей все еще хотелось развлечений, и тогда ей в голову пришла мысль: «Что, если навестить того чарнего с зеленым глазом?.» А этот тип, видно, что-то учуял, захотел повернуть по-своему и получил по заслугам.

– Знаете, я так и не нашла этот альбом Фу-Манчу. Его нигде нет, – сказала Норма. Она мягко улыбнулась и добавила другим тоном: – Забудем об этой сцене, это пустяк. Вся моя жизнь состоит из таких моментов... А пришла я просто затем, чтобы вы меня угостили рюмочкой, как обещали, – сказала она, беря пустой стакан. – А обещания надо выполнять.

– Сказано – сделано.

Все происходило именно так, как задумали Марес с Фанекой, но события развивались гораздо быстрее и целиком по ее инициативе. Не долго думая, она взяла Фанеку под руку, а когда он сказал, что Марес поджидает ее на улице, прячась в каком-нибудь подъезде, не выдержала и расхохоталась.

– Так вы думаете, он выследил меня, когда я сюда шла? – спросила Норма.

– Я уверен, сеньора.

– Но это невозможно, ведь я на машине. По-вашему, это действительно был он?

– Клянусь вам, – ответил Марес.

– Пусть даже и так, в чем я сильно сомневаюсь, мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь поругал нам этот вечер... Как идет вам эта повязка на глазу!

– Ему, бедняге, наверное, очень тяжело, – задумчиво проговорил он.

Норма встряхнула лед в стакане и сделала глоток, не отрывая глаз от Фанеки.

– Мы ничем не можем ему помочь, – сказала она спокойно, и в ее глубоком голосе послышались чувственные проникновенные нотки. – В конце концов, не наша вина в том, что с ним происходит, правда?

Фанека неподвижно смотрел на ее губы.

– Точно. Наверное, он думает, что мы хотим наставить ему рога.

– Кто его знает. – Норма широко улыбнулась и вдруг перешла на каталонский: – А вы что думаете на этот счет?

– Я весь к вашим услугам, сеньора, – ответил он по-испански.

– Все это очень забавно. У вас в пансионе есть что-нибудь выпить?

– Я припас бутылочку «Тио-Пепе».

– Чего же мы ждем?

Выйдя из бара на мостовую, она на миг замерла, любуясь сказочной картиной, в которую превратился в этот час перекресток улиц, сбегающих в разные стороны по склону в мертвенном свете фонаря.

– Так вот каков он, ваш квартал, – мечтательно произнесла она. – Мне нравится.

В ее голосе он уловил давно забытую интонацию послушной девочки, едва уловимую тоску по предместью и приключениям, и тогда он наклонился к ней, словно желая защитить от темноты и призраков, мягко и нежно обнял ее за талию и повлек за собой в пансион. Норма медлила; она подняла руку, обняла его за шею, касаясь повязки на затылке, и порывисто повернулась к нему лицом. Фанека потянулся к ней, его губы встретили ее рот, ее горячий подвижный язык, и он закрыл глаза. Ее неповторимый запах опьянил и смутил его, он почувствовал, что его словно издалека будоражат новые чувства, неизведанные переживания. Несколько секунд, которые показались ему вечностью, он не понимал, где он и кто он такой: его поцелуй был ничьим, словно все происходило где-то в неведомом краю, на полпути между желанием Мареса и смятением Фанеки. В конце концов желание одержало верх, и во время этого долгого поцелуя на мостовой Марес как никогда рисковал выдать себя; в этот момент, вероятно в последний раз, в его голове пронеслось смутное сознание того, кто он такой и что с ним происходит на самом деле – переодетый влюбленный безумец, персонаж дикого, сумасшедшего фарса, задуманного им, чтобы овладеть этой женщиной. Поцелуй был долгим, маска потускнела, и сквозь нее на мгновение выглянул нищий уличный музыкант, который чувствовал себя жалким и беззащитным и думал только о том, не выдаст ли его поцелуй. Как мог обжигающий язык Нормы, который сейчас неторопливо изучал его губы, извивался и терся о небо, скользил по зубам и деснам, как мог этот демонический язык не узнать рот, с которым он соприкасался так часто, и не развенчать подставного Фанеку?

Но робкое осознание себя кем-то иным быстро миновало; это была всего лишь последняя судорога его измученного, отверженного существа. Поддельный чарнего вернулся к жизни с новыми силами и мгновенно присвоил себе и поцелуй, и мысли, в которых не оставалось уже места страху и сомнениям. Фанека ощутил, как стихает сердцебиение, и узнал свой привычный пульс. Пять минут спустя они уже были в его комнате и, полураздетые, в темноте извивались на кровати. В открытое окно проникало болезненное мигание сломанного фонаря на углу, и с каждой вспышкой их объятия на миг становились белыми и холодными. Норма обняла пылающую голову Фанеки и, пока он нежно разводил ее бедра, ласкала ее, грозя сорвать парик, испортить грим и развенчать всю его игру. В какой-то момент Фанеке стало жутко, но вскоре он вновь взял ситуацию под контроль. Потом у него отклеилась одна бакенбарда, он долго не мог найти ее и в конце концов нашарил на горячем лобке Нормы. Повязке на глазу тоже грозила опасность, пару раз она сползала и забивалась ему в рот. Из-за всех этих помех и задержек их соитие длилось долго, и Норма дошла до высочайшего блаженства. Когда уверенность в себе окончательно вернулась к нему, он лег на спину и посадил Норму сверху. Они держались за руки, их пальцы нежно переплетались. Тая от наслаждения, Норма томно закидывала голову назад и что-то неразборчиво бормотала по-каталонски. Волна оргазма накрыла обоих одновременно, и в этот момент, находясь на вершине блаженства, он неожиданно воскликнул: «Кроличьи шкурки беру-у-у!» – совершенно огорошив потрясенную партнершу.

Может ли человеческое тело хранить воспоминание о другом теле, о его прикосновениях и нежности, о его недостатках и достоинствах? Прежде, обдумывая этот момент, Марес находил вполне возможным, что Норма узнает его тело даже в темноте: узнает по запаху и на ощупь, вспомнит его особую манеру заключать ее в объятия, его неповторимый ритм и паузы, его чувственность... Но в эти предельно откровенные или, лучше сказать, предельно лживые мгновения он был спокоен, потому что в нем уже не оставалось практически ничего от несчастного супруга Нормы.

По правде сказать, все развивалось так стремительно, что на раздумья времени у него просто не было. Пока он поспешно приводил себя в порядок, Норма присела на краешек кровати; она выглядела измученной, удрученной и, казалось, недовольной собой. Странный вопль чарнего не просто смутил ее, он вселил в нее древний, слепой, парализующий ужас. Она не захотела, чтобы он зажигал лампу на ночном столике, и в бледном свете фонаря, светящего в окно, подкрасила губы, держа в руке маленькое зеркальце, потом причесалась, бегло оглядела свой туалет и надела очки. Робко улыбаясь, она напомнила, что уже поздно, и, уже держась за дверную ручку, залпом опрокинула рюмку вина, которую он ей налил. «Очень вкусно», – пробормотала она, возвращая рюмку, и открыла дверь. Фанека грустно улыбнулся ей на прощанье, не пытаясь удержать ее. Он спустился за ней вниз по лестнице, стараясь не шуметь.

В полумраке гостиной мигал телевизор, слышались гулкие голоса героев и голосок Кармен: «А что происходит сейчас? Что делает Алисия?» Ей не отвечали. Фанека легонько взял Норму за локоть, и они спустились на улицу. Больше всего ему хотелось поскорее усадить супругу Мареса в машину и вернуться к Кармен.

Распахнутые настежь окна со всех сторон изрыгали звуки одного и того же фильма; те же дублированные, неестественные голоса и смех; шел какой-то фильм Бергмана. Внизу возле машины Нормы они поспешно простились. Она повернула ключ зажигания, подняла голову и взглянула на него с усталой улыбкой. Но чарнего, забыв о ней, не спеша удалялся прочь по мостовой к пансиону.

18

Теперь, когда все осталось позади, Фанека испытывал чувство облегчения и угрызения совести. Какого черта ввязался он в это никчемное утомительное приключение? Что особенного было в этой женщине тридцати восьми лет, служащей Женералитата, разведенной и принадлежащей другому мужчине, ревнивому каталонцу, который говорил только на одном языке? Что общего было у него с этими людьми?

Входя в пансион, он заметил, что какая-то тень отделилась от сумрака, шевельнулась где-то справа, и до него донеслось слабое покашливание и такой звук, словно кого-то вырвало. В полумраке он различил широкие штаны из серой фланели и понурую кудлатую голову, прижатую к стене. Человек едва держался на ногах. Разглядеть в темноте лицо он не мог, но ему показалось, что он узнал эти поникшие плечи.

– Ты все еще здесь? – спросил он печально. – Чего ты ждешь, мой бедный приятель?

Неожиданно приступ рвоты перегнул незнакомца пополам.

– Недоносок, – пробормотал он сквозь зубы по-каталонски.

– Иди, все кончено, – произнес Фанека. – Послушай меня.

– Буэ-э-э... – в темноте его снова вырвало.

Тень качнулась. Казалось, человек что-то хотел сказать, но сдержался и сплюнул на асфальт.

– К чему такие муки, Марес, – взмолился Фанека. – Ты найдешь только свою погибель. Иди лучше домой, дружище.

– Мудило, недоносок, – донесся из темноты хриплый голос.

– Как мне жаль тебя, дружище, как невыносимо жаль!

– Буэ-э-э... – его продолжало рвать.

Не вынимая рук из глубоких карманов фланелевых штанов, человек качнулся, повернулся спиной и растворился в темноте; вдали стихали его хриплые пьяные проклятья.

Опершись рукой о стену, Фанека со слезами на глазах глядел ему вслед, пока не потерял из виду, потом уткнулся лбом в рукав и так стоял не шевелясь, думая о горькой участи своего друга. Спустя некоторое время он скрылся за дверью пансиона.

19

– А что она делает, сеньор Фанека? – спросила Кармен. – Где она сейчас?

Стоя позади кресла, в котором сидела девушка, и держась руками за спинку, он снова смотрел фильм за двоих своим единственным глазом с зеленой линзой. Гостиную заливал серебристый свет, черно-белые грезы, трепетавшие на экране, становились цветными, отражаясь в пепельных глазах Кармен. Сеньор Томас безмятежно дремал в своем кресле.

– Алисия подошла к туалетному столику, – рассказывал он, стараясь смягчить свой южный акцент, его голос звучал нежно и проникновенно. – Вот она разглядывает себя в зеркале, потом смотрит на связку ключей своего мужа, с которой она должна снять нужный ей ключ, да так, чтобы он об этом не узнал... На ней изумительное черное вечернее платье, плечи обнажены. Какая красавица, какая восхитительная, роскошная женщина! Когда Алисия заканчивает прическу, на двери ванной комнаты появляется тень ее мужа... Она испуганно смотрит то на эту тень, то на ключи. То, что она собирается сделать, очень опасно! Как только тень на двери исчезает, рука Алисии вновь тянется к связке... Но раздается голос Алекса, она отдергивает руку и торопливо поправляет прическу...

– «Мне бы не хотелось видеть сеньора Девлина у нас сегодня вечером, – сказал Алекс из ванной комнаты. – Я не собираюсь упрекать его за то, что он влюблен в тебя, но благоразумнее было бы избегать всего, что может повлечь за собой ложные слухи. Понимаешь, дорогая?»

– «Да, да, понимаю».

– Вот наконец связка у нее в руках, и она пытается снять нужный ключ... От волнения ее руки не слушаются...

– «Я выйду через пару минут, дорогая», – говорит Алекс из ванной.

– Ее муж, Алекс-Себастьян, человек невысокого роста, у него очень выразительное лицо и приятная улыбка. Смокинг сидит на нем бесподобно...

– А что сейчас? – нетерпеливо перебивает Кармен.

– Алисия поспешно вешает связку на прежнее место, в руке она сжимает заветный ключ. Это ключ от кладовой, который попросил у нее сеньор Девлин... Алекс все еще в ванной, он ничего не видел... Но он того и гляди поймает ее, вот он выходит из ванной, подходит к ней и хочет обнять!

– «Дорогая, ты великолепна!»

– Он берет ее за руки! – продолжает Фанека. – Какой напряженный момент! Не забывай, детка, что в левом кулаке Алисии зажат драгоценный ключ. Но муж, видимо, ничего не подозревает, пораженный красотой великолепной Алисии. – Кармен почувствовала, как сильные и нежные руки Фанеки мягко легли ей на плечи. Теперь его голос звучал прямо около ее уха. – Какая рискованная ситуация! А если он обнаружит в ее руке ключ?

– «Не подумай, что я не доверяю тебе, любовь моя, – сказал Алекс. – Но когда в моем возрасте человек испытывает такие чувства, всякий, кто посмотрит на его возлюбленную, кажется врагом... Ты не сердишься, что я все это говорю тебе? Я раскаиваюсь... Прости меня».

– А сейчас он приблизил к своим губам сжатый кулачок Алисии, он мягко разжимает его и нежно целует ладонь. По счастью, это правая рука... На лице Алисии отражены тоска и тревога: левый кулак, в котором спрятан ключ, по-прежнему зажат в другой руке мужа. А если он разожмет и этот кулак, чтобы поцеловать, как он сделал только что?

– Господи! – воскликнула Кармен и потянулась к плечу, отыскивая руку Фанеки.

– Да, Алекс хочет разжать кулак Алисии... Она трепещет он волнения и страха, сейчас произойдет нечто ужасное... И когда она уже почти разоблачена... она высвобождает руки, обнимает мужа и прижимается к нему с притворной страстью, подставляя губы для поцелуя! В последний момент она спасена! Пока длится поцелуй, она бросает ключ на ковер и осторожно задвигает его ногой под ближайшее кресло. Опасность миновала...

Девушка облегченно вздохнула и сжала руку Фанеки, лежащую на ее плече.

Так решилась его судьба. Лишенный рассудка, документов и прошлого, переродившийся и счастливый, он останется здесь, согревая одинокое сердце слепой девочки, открывая для нее, да и для себя самого, замысловатый мир света и теней, более уютный и добрый, чем мир реальный. Девушка не отпускала его руку до тех пор, пока на экране не появилось слово «конец».

20

Через восемь месяцев Жоана Мареса объявили пропавшим без вести. Поскольку никто не интересовался, где он и что с ним случилось, дело закрыли и отправили в архив.

Три года спустя, летом 1989 года Тореро в Маске переместился со своим аккордеоном на площадь возле собора Саграда Фамилия и теперь целыми днями играл сарданы для прохожих и туристов, стоя перед портиком этого незавершенного шедевра Гауди. В первое время он сделался предметом насмешек, но не пал духом, и вскоре его высокий мужественный силуэт стал местной достопримечательностью. Контрастируя с унылыми ликами новых скульптур на фасаде Страстей Господних, жалкими призраками из холодного камня, чарнего в зеленом костюме, расшитом золотом, живой и настоящий, с ностальгическим аккордеоном в руках был действительно заметным явлением.

Он придумал себе оригинальный исполнительский стиль, его репертуар сардан и каталонских народных песен казался неисчерпаемым. Под маской повязка из черного бархата по-прежнему закрывала правый глаз и добрую половину мира, к которой он уже не принадлежал и которой с каждым днем интересовался все меньше и меньше.

Однажды в сияющее летнее воскресенье, когда Тореро в Маске, как обычно, играл на своем аккордеоне, окруженный притихшими японскими туристами, детьми и голубями, и сверкал в лучах солнца, словно изумрудное пламя, к нему, небрежно держа руки за спиной, подошел какой-то низенький лысоватый человечек. На лице человечка застыла чопорная надменная улыбка, однако он казался вполне дружелюбным. Подойдя к Фанеке, он не спеша осмотрел его и произнес по-каталонски:

– Простите, что вмешиваюсь. Позвольте полюбопытствовать: какого черта вы здесь дурака валяете? Кого вы здесь хотите одурачить?

Сощурив свой единственный глаз, Фанека уставился на человечка, словно видел его с трудом или словно что-то до крайности поразило его. Затем он заговорил глухим гортанным голосом. Его разум чревовещателя и акробата был уже изрядно разрушен, языки, которыми он владел, безнадежно смешались, но, несмотря на это, этот диковинный персонаж по-прежнему казался уверенным в себе и твердо стоял на ногах. Он прервал игру и равнодушно и беззлобно затараторил на невообразимой смеси испанского и каталонского:

– Видите ли, дурака я здесь валяю для всей почтеннейшей публики и в том числе для вас, добрый человек, а все потому, что нам, славным каталонским матадорам, нужны доблестные каталонские быки, вот так, сеньор, и никак иначе; я честный человек и честно зарабатываю на жизнь собственной рожей, то сарданы пою, то коплы андалусские, потому что мне, сеньор, нравятся коктейли, всякая там барреха и прочие смеси, короче, хватит трепаться, а киньте-ка мне, сеньор, монетку, и не будьте таким скрягой и жадиной, всего одну песету, сеньор, черт бы вас подрал, ну что вам стоит, такой роскошный господин, идите с богом, сеньор, и всего вам доброго...