Текст книги "Южане и северяне"

Автор книги: Хочхоль Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

4

Я получил назначение в спецотряд на второй день после ожесточенной бомбежки 13 июля 1950 года. Незадолго до этого мы определились в 87-й полк, и в первый же день вечером нам предоставили комнату с кроватями в Штабе Главного командования. Это было двухэтажное здание, построенное из красного кирпича. Раньше здесь располагалась средняя женская школа, в которой учились японские старшеклассницы.

Однако, в связи с какими-то непредвиденными обстоятельствами, примерно в три часа ночи нас подняли по тревоге и отправили в сторону стадиона, а оттуда – прямиком в ущелье горы Синпхуннисан, где мы вырыли окоп и засели. Еще в конце июня прилетали два-три самолета-разведчика. Покружив немного над нами, они сбросили небольшие бомбы рядом с нефтеналивной станцией и на верхнем побережье, где находился Штаб Военно-морского флота. Позже, в начале июля, налеты участились.

87-й полк, куда мы прибыли после мобилизации, был совершенно бесхозный – он никем не управлялся. Лишь несколько офицеров с сержантами охраняли штаб полка. Еще до 25 июня основной состав во главе с командиром покинул штаб и ждал указаний сверху в порту Сокчхо. Как только пришел приказ, войска двинулись в сторону восточного побережья, чтобы высадиться в Чумунчжине, Канныне, Самчхоке и в других местах. Кстати, мое назначение в эту элитную часть было связано именно с этими событиями. Поскольку все строевики ушли на фронт, в полку остались только разведывательная рота и интендантская служба.

Мы сидели в укрытии, замаскированном дерном, около пяти дней. А через пять дней, 13 июля, впервые испытали настоящую бомбежку средь бела дня. Несмотря на густые облака, самолеты каким-то образом обнаружили нас. Я до сих пор с ужасом вспоминаю тот роковой день моей жизни. Прямо на наши головы падали полутонные и тысячекилограммовые металлические ломы, издавая неслыханные свирепые звуки. Шум был такой оглушительный, что нам казалось, будто небо падает на нас. Мы все попадали на старые соломенные мешки лицом вниз и большими пальцами обеих рук затыкали уши. А остальными пальцами прикрывали глаза и широко открывали рты. Думаю, что мы все это делали машинально для предотвращения разрыва барабанных перепонок, выпадения глаз и разрыва грудной клетки. Эти страшные звуки были настолько необычными, казалось, что мы воспринимаем их не слуховым органом, а какими-то до сих пор неведомыми человеческими органами. Бомбили нас методично через каждые 10–15 минут. Это называется «точечные налеты с интервалом». С небольшой высоты самолеты не только бомбили, но и вели прицельный огонь. И лишь через два часа, перед заходом солнца, когда вдали, над морем, стали исчезать облака, они перестали прилетать.

Жуткую картину последствий налета невозможно описать без содрогания. Такого, наверно, не бывает даже в самом кошмарном сне. Буквально в двадцати метрах от меня произошло прямое попадание бомбы, и на этом месте осталось лишь кровавое месиво, похожее на переваренную рисовую кашицу с фасолью. От человеческих тел не осталось и следа. Полностью был разрушен пищеблок, несмотря на его тщательную маскировку. Рядом с большим железным котлом вогнутой формы тут и там беспорядочно валялись куски человеческого тела. Из холщового мешка медленно вытекала ярко-желтая жидкость – это таял желтый сахар, который мы употребляли в качестве глюкозы вместе с рисом.

Впервые в жизни я на собственной шкуре испытал всю жестокость войны. В тот же день мы покинули это проклятое место и добрались до одного частного дома за горным хребтом. Кстати, в тот злополучный день сильной бомбежке подверглись и другие объекты – Адмиралтейство, нефтеочистительный и локомотивный заводы и судоверфь. Как ни странно, уцелел штаб полка, оставленный нами накануне. Ни одна бомба не упала на это двухэтажное кирпичное здание.

Трагически сложилась судьба 300 студентов университета им. Ким Ирсена и Пхеньянского пединститута, прибывших утром того же дня. Они прямиком с поезда направились на школьную спортплощадку и там организовали хор военной песни. Они были настолько увлечены своим делом, что даже не услышали гул самолетов над своими головами. Обстрел из пулемета был настолько сильным и стремительным, что студенты даже не понимали, что с ними происходит. Они были похожи на мечущихся в неводе рыб. Невозможно описать эту страшную картину. Они все еще были студентами и носили свою форму – темный двубортный пиджак и черный головной убор. Вот так трагически закончилась их мечта попасть в 87-й полк.

Тогда я думал, что война кончается. Однако до сих пор не могу понять одну вещь – как она началась. Говорят, что правящим кругам Южной Кореи хорошо была известна политическая обстановка в стране. Тогда возникает вопрос: почему же никто не знал, что война начинается 25 июня? В свое оправдание они утверждают, что в тот воскресный день офицеры и рядовые находились в отпуске. Допустим, это действительно было так. Но куда они смотрели раньше?

Перед войной я жил на Севере и видел, как на протяжении пары месяцев в южном направлении двигались поезда с солдатами и офицерами, под завязку набитые военной техникой. Иногда воинские эшелоны проходили вообще без какой-либо маскировки.

Если даже допустить, что прежний президент Ли Сынман и его правительство, существовавшее только два года, не совсем разобрались в обстановке, даже если предположить, что они не знали, как быстро начнется война, то уж правительство США должно было знать. До сих пор не известно, почему в США тогда много говорили о том, что Корейский полуостров, мол, больше не является оборонительным рубежом Американской армии на Дальнем Востоке, что якобы ничего не ясно о судьбе линии Ачесона…^{14} Может быть, эти слухи были распущены для того, чтобы создалось впечатление, будто Южная Корея беззащитна, и спровоцировать Северную Корею на военные действия. А затем, воспользовавшись случаем, создать свой плацдарм на Дальнем Востоке.

Выше речь шла об отдельных событиях начала войны. Возвращаясь в те трагические дни, пережитые мною, я понимаю, как круто они изменили мою жизнь. Эти страшные бомбежки произвели ошеломляющее впечатление и на северокорейские власти. Можно сказать, что руководство страны было в шоке, в полном замешательстве. Правительство КНДР падало в бездну, теряя нить управления.

Всего лишь через два дня после той страшной бомбежки 87-й полк в спешном порядке был преобразован в так называемую специальную оборонительную бригаду восточного побережья номер 249. В связи с этим мы были передислоцированы в Нансон и зачислены в специальное подразделение по подготовке кадров.

Здесь я столкнулся со студентами университета им. Ким Ирсена и Пхеньянского пединститута. Я узнал их с первого взгляда. Самые достойные из них были направлены в культурную бригаду для идейно-политической работы. Еще часть молодых людей была мобилизована в танковые части, а все остальные после отбора были направлены в нашу бригаду. Действительно, по их внешнему виду, специфическому говору и поведению нетрудно было догадаться, что больше половины из них – это пхеньянские шалопаи. Это они сразу, не успев приехать, попали под страшную бомбежку.

Судьба преподнесла мне новые сюрпризы – я оказался среди студентов из Пхеньяна. Мягко говоря, они произвели на меня не лучшее впечатление своим развязным поведением, грубоватыми отношениями между собой и зазнайством. Никакой организованности в их рядах не было. Они существовали каждый сам по себе. Командование не обращало на это никакого внимания. Невольно создавалось впечатление, что такое положение дел всех вполне устраивает.

Они веселились на всю катушку. Через два дня после приезда они зарезали корову, свинью и запаслись мясом. Часто устраивали гулянки по поводу и без повода. Вот только главное дело – военная подготовка – было отодвинуто на задний план. Почему-то даже вражеские самолеты не прилетали, не интересовались ими. Как будто их не заботила судьба этой беспечной публики, или они просто не хотели видеть эту неприглядную картину сверху. Скорее всего, они, конечно, попросту не знали о нашем существовании.

К тому времени я уже знал много редких русских песен, так как с 10-го класса средней школы занимался в хоре при городском молодежном клубе. Не случайно на всех увеселительных мероприятиях я всегда был желанным гостем и вскоре даже был избран организатором.

Всего лишь за несколько дней я безобразно растолстел, вероятно, от безделья. Наши будни были похожи на прошлогоднюю беззаботную жизнь. Тогда, в 1949 году, во время летних каникул участники хора молодежного клуба, разделившись на несколько групп, выезжали на неделю в провинции для просветительской работы. Это была чисто формальная акция, и главную роль играли пропагандисты, находившиеся вместе с нами. Мы же, как вспомогательная сила, только развлекали публику песнями, музыкой, а иногда и стихами. Наша группа в количестве восьми человек была направлена в Ёнчхон и Чонгок, которые находились около 38-й параллели. Тогда я впервые через туманную реку Хантханган увидел природу к югу от нас. Военный, сопровождавший нас, сказал, что там – за рекой – уже вражеская территория. Все мы настороженно посмотрели в ту сторону и впервые при лунном свете увидели горный массив с густыми зарослями. Кругом стояла тишина, лишь еле слышно шелестел листвой тихий летний ветерок. Мы навострили уши, желая услышать хоть какие-то звуки на той стороне. И вот через несколько минут раздался один выстрел, за ним последовали другие. Немного встревоженный сопровождающий говорил нам, что так развлекаются южнокорейские вояки от нечего делать. «Конечно, и мы иногда стреляем в воздух. Тогда на той стороне наши выстрелы воспринимают, вероятно, так же, как и мы реагируем на них. Бывает, что пули, выпущенные оттуда, падают прямо перед нашим расчетом», – рассказывал гид.

Один из нас в шутку сказал:

– Может быть, они стреляют в воздух, показывая тем самым, что они приветствуют наше прибытие сюда?

Военнослужащий воспринял эту шутку всерьез и уверенно ответил:

– Нет никаких оснований для этого. – Кроме того, по его лицу можно было заметить, что он был взволнован и даже немного напуган.

Совсем незадолго до этого события он произносил агитационную речь, а теперь весь его пыл куда-то исчез. Мне показалось, что он трусливый человек и готов бросить нас и удрать, если появится какая-нибудь опасность. Возможно, те зловещие ночные выстрелы были предвестниками бед, которые начались через год в нашей стране.

Тогда, пробыв в деревне рядом с 38-й параллелью в течение недели, мы поехали обратно домой. Все еще находясь под впечатлением от увиденного в этой пограничной деревеньке, мы дружно запели на поезде, который двигался по железной дороге Кёнвонсон в северном направлении. Пели такие русские лирические песни, как «Песня молодого бойца», «Утро в порту», «Песня о Родине», «Песню о Москве», очень похожую на нынешнюю песню о Сеуле, «Армейскую кантату» и даже «Песню о Сталине». Нас слушали с большим интересом пассажиры не только нашего вагона, но и соседнего.

Естественно, мы были польщены и очень счастливы, чувствовали себя почти героями фильма «Сказание о земле сибирской». Вот отрывок из песни в этом фильме:

 
По диким степям Забайкалья,
Где золото роют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная,
Тащился с сумой на плечах…
 

Мы пели эту задушевную народную песню негромко и с большим чувством. Казалось, что нас слушают даже скалистые горы с глубокими ущельями, мимо которых мы проезжали. Временами в вагоне появлялись и исчезали лучи закатного солнца, как будто посылая нам мгновения радости и легкой грусти.

Наконец-то мы проехали храм Сокванса, затем станцию Намсан и прибыли в Анбён. Здесь неожиданно нашим глазам открылся широкий простор – вдали от нас на песчаном берегу моря показался сосновый лес. Мы надеялись, что скоро приедем в Вонсан, на станцию Чонгак. От этих мыслей сразу поднялось наше настроение, и все запели еще дружнее. Я до сих пор помню те счастливые минуты, когда мы так весело проводили время с русскими народными песнями, а также беззаботные школьные годы много лет назад. Тогда, именно в хоре молодежного клуба, я временами чувствовал себя свободным от частых идеологических мероприятий – собраний, посвященных критике и самокритике, формальных митингов и всяческих диспутов.

Как ни странно, и в нашем спецотряде по случайному стечению обстоятельств была такая же вольная жизнь. Как активист я с удовольствием занимался всякими увеселительными мероприятиями в своей части.

Однако эта беззаботная жизнь продолжалась недолго, потому что с самого начала наша группа была создана временно в условиях общей неразберихи в руководстве воинских подразделений. К тому же с ухудшением обстановки на фронте армия нуждалась в срочном пополнении. Нас небольшими группами стали вывозить в другие части. Уже в первой половине августа – примерно за двадцать дней – наша группа уменьшилась наполовину. Этот момент совпал с полным господством вражеских самолетов в нашем воздушном пространстве.

5

Наш неприятный разговор с Каль Сынхваном по поводу партийной принадлежности происходил накануне именно в условиях резкого ухудшения военной обстановки. Полагаю, что в другой, спокойной обстановке подобный разговор был бы невозможен. Но тогда мне особенно хотелось выяснить, как член южнокорейской Трудовой партии мог оказаться в числе добровольцев с Юга. Это было совершенно непонятно.

Через день после разговора с Каль Сынхваном мы до обеда собрались на берегу реки, у плотины, чтобы ознакомиться с так называемыми двадцатью пунктами партийной программы. До начала совещания оставалось несколько минут, и мы решили немного отдохнуть. И тут я заметил, что рядом со мной сидит Ким Чжонхён. Воспользовавшись случаем, я тихо сказал ему доверительным тоном:

– Вы еще молоды и не разбираетесь в жизни. Здесь нельзя говорить, что в прошлом вы жили хорошо. Это считается дурным тоном. Так что больше так не говорите. Вы поняли меня? Больше ни одного слова о том, как в Сеуле было хорошо!

– Хорошо. Понял, – кратко ответил он.

Не знаю, дошли до него мои слова или нет, но на его лице написано удивление, которого я раньше не замечал. С добродушным, как и прежде, видом он спросил:

– Тогда я не должен говорить и о том, что умею хорошо ездить на лошади?

– Ну, об этом, конечно, можно, но только не очень много. Вот только не следует говорить, что ваш отец был членом парламента, что, мол, по утрам вместе с ним вы часто ездили верхом. Здесь такие слова воспринимаются как отрицательное явление, и люди будут думать, что ваш отец плохой человек.

– Да, я понял, старший брат, – искренне ответил он. Вместе с тем я заметил слезы, наворачивающиеся на его глазах. У меня вдруг защемило сердце. Конечно, я мог бы все это сказать по-другому – намеками, что ли… Но я не мог иначе – хотелось сказать ему все честно и прямо. Не знаю, как это объяснить. Может быть, это произошло под впечатлением нашего разговора с Каль Сынхваном, который состоялся недавно вечером.

Недалеко я увидел Ким Сокчо. Лицо его было багровым, он громко, бесцеремонно смеялся. Его прерывистый, короткий смех был каким-то отталкивающим. Заметив мой недоброжелательный взгляд, он каждый раз смущался и принимал нормальную позу. Именно в такие минуты мы словно сталкивались лицом к лицу. Его неестественный взрывной смех отнюдь не был реакцией на какую-то смешную сцену, он никогда так, запросто, не вел себя с людьми. Этот смех показывал его крутой нрав и прямолинейность. Я интуитивно почувствовал, что у него более сильный, волевой характер по сравнению с другими. Каль Сынхван, сидя на самом последнем ряду, тоже смотрел в эту сторону.

Ким Чжонхён, вытирая рукавом джемпера слёзы, гнусавым голосом проговорил:

– Спасибо, старший брат и товарищ.

Услышав эти слова, Ким Сокчо снова громко расхохотался, так что сидевшие рядом люди стали обращать внимание на его поведение.

Наступила вторая половина дня. Пообедав, я передал личный состав сержанту, который занимался непосредственно боевой подготовкой солдат. Затем направился к тополю, что рос рядом со столовой около дамбы. Я и раньше ходил туда в свободное время. В этом месте на холме всегда было свежо, поэтому и другие офицеры приходили, чтобы немного отдохнуть, полежать на циновке.

Однако обстановка сегодня была какая-то другая, не такая, как всегда. Один из офицеров в полной форме и в головном уборе явно кого-то встречал. Когда я приблизился, то увидел сидящего рядом с ним генерал-майора с большими звездочками на погонах. В состоянии сильного волнения по стойке «смирно» я отдал честь и после некоторого замешательства присел чуть подальше от них. Там, внизу, на краю поля с высоким гаоляном стоял черный джип. По обстановке я догадался, что высокий гость прибыл не официально, а по личному делу. Если даже допустить, что он приехал по служебным делам, то и в этом случае дружеская обстановка встречи говорила о неофициальном характере визита генерала. Со вчерашнего дня погода стояла ясная, свежий ветерок дул над полем гаоляна, отчетливо был слышен шум текущего ручья.

Генерал лежал боком на циновке, опираясь на локоть, а офицер разговаривал с ним без особого чинопочитания, даже по-семейному. И тут я понял, что это его дядя, который пристроил своего племянничка в укромное место и теперь решил навестить его. Я поневоле испытал чувство зависти.

Хорошо был слышен разговор между ними. Генерал негромким голосом говорил:

– Не жди, этого не будет. Даже не мечтай о вольготной жизни. Если кто-то думает, что после окончания войны и Объединения Родины может поехать домой, устроиться на работу и наслаждаться семейной жизнью, он глубоко заблуждается. Не могу точно сказать, как внешне все будет выглядеть, но одно ясно. В обществе по-прежнему сохранятся строгие порядки до завершения мировой революции, до победы революции в Японии, на худой конец. Так что и не мечтай о сладкой жизни. Не будет этого.

Мне хотелось закрыть уши, чтобы не слышать этот странный разговор. Офицер-племянник задал в свою очередь дяде какой-то короткий вопрос. Генерал недовольным тоном отвечал:

– Это всего лишь сладкий сон. Под моим командованием находятся китайские воинские части, в которых отдельные люди служат по двадцать лет, но они никогда не жалуются на свою судьбу. Это и есть настоящая преданность делу революции. И тебе пора задуматься над этим. Твоя мечта – это плод фантазии, буржуазные предрассудки. Надо выбросить из головы всякие там разговоры о семье, вузе, женитьбе и прочем. Чем быстрее это сделаешь, тем будет лучше для тебя.

– Пусть будет так, но почему только наш народ должен испытывать эти трудности? Почему мы должны так поступать во имя мировой революции? – допытывался племянник.

– Сама постановка такого сомнительного вопроса в корне неверна. Она свидетельствует о твоей идеологической незрелости.

– Почему же так? Разве человек не имеет права на счастье?

– Подобный вопрос сейчас неуместен. В твоей голове слишком много мусора, от которого надо избавляться. Хорошенько подумай над моими словами. Ну, хватит об этом. Мне пора собираться.

Внимательно слушая этот разговор, я сделал для себя вывод, что генерал говорит не совсем убежденно, так как эти революционные фразы прозвучали как-то неуверенно. Создавалось впечатление, будто он должен так говорить.

Хотя встреча в основном прошла нормально, все же остались следы недопонимания. Генерал не торопился подняться со своего места. Видно было, ему тяжело расставаться с племянником, которого он по-своему любил.

– Я знаю, что вы всегда очень заняты, но если сможете, то, пожалуйста, оставайтесь на ночь. Хотелось бы подольше побеседовать с вами. К тому же, наверно, вы давно не были на лоне природы.

– Деревенская идиллия! Какие прекрасные слова! – Генерал тут же поднялся с места и сказал: – В самом деле, мне уже пора ехать. Помни мои слова и не расслабляйся.

– Да, я понял, дядя, – ответил племянник.

На прощание генерал не совсем уверенно добавил:

– Конечно, я тоже не всё знаю. Но одно ясно, что после предательства со стороны Югославии^{15} изменился курс Коминформа в сторону усиления международной солидарности трудящихся. Возможно, со временем и повысится роль каждого народа в отдельности, исходя из специфики и интересов каждого государства. Тогда, может быть, изменится и наш курс. Но пока все остается по-прежнему. Надо терпеливо идти вперед. На самом деле, и мне не так просто.

С этими словами генерал направился к джипу. Косые лучи осеннего солнца уже проникали в поле под гаолян, освещая его изнутри. Я до сих пор задумываюсь над увиденным и услышанным в то сложное время. Может быть, сказанное в тот день действительно отражало тогдашнюю действительность? А может быть, слова генерала были пророческими? Во всяком случае, есть повод задуматься над теми событиями, которые происходят в СССР, Китае, Румынии и во Вьетнаме сегодня, тридцать лет спустя[13]13
  К тому моменту, как автор занялся написанием отдельных частей книги, прошло около 30 лет со времени описываемых событий. Ли Хочхоль работал над книгой с 1986 по 1996 год.


[Закрыть].

А что сейчас происходит в Северной Корее?

…Наступил вечер. Я сказал Ким Сокчо, что у меня к нему есть дело, и попросил его выйти со мной на улицу.

– Да я один, – нехотя ответил он, расставаясь с Ким Чжонхёном, который в тот момент находился рядом с ним.

К тому времени наша работа исчерпала все свои возможности. Наибольшими успехами советские песни пользовались только в начале общения с людьми. Теперь мы в основном занимались политучебой. Начали знакомить учеников с двумя десятками различных документов, связанных с политической платформой партии, аграрной реформой, отдельными законодательными актами и деятельностью общественных организаций. Собственно, в этом и заключалась работа руководителей нашего подразделения. К примеру, наш командир, назначенный на эту должность по рекомендации своего влиятельного дядюшки, не проявлял никакого интереса к своим обязанностям. Поэтому его подчиненные были предоставлены сами себе. Они проводили время по собственному усмотрению. В любое время устраивали всякие увеселительные мероприятия, где пели разные песни, например, такие, как «Песня о Народной армии», «Чанбэксан чульги чульги» («Отроги горы Чанбэксан») и другие. Пели иногда и гимн страны. Даже устраивали конкурсы на лучшее исполнение песен. Лучшего певца заставляли петь три раза, при особо хорошем настроении даже танцевали под ритм песни. Каждая группа плясала, как говорится, до упаду, выпуская из себя пар. Так выглядела кульминация веселья. Молодые люди отвлекались от безделья. Они прибыли к месту назначения в качестве добровольцев уже несколько дней назад, но ни о какой боевой подготовке речь не шла. Они даже ни разу не дотронулись до винтовки. Им не выдали обмундирования, и ходили они в той же старой, изношенной одежде, в которой прибыли на службу. С каждым днем моральный дух этих людей падал, усиливалась апатия, происходила деградация личности. Правда, потом, спустя какое-то время, сержанты знакомили новобранцев с винтовкой-автоматом, обучали правилам пользования ручной гранатой по четыре часа в день. Что касается таких видов оружия, как миномет, автоматическая винтовка «Браунинг» и других, то их нам никогда не показывали, просто рассказывали, поясняя слова жестикуляцией.

Меня тоже охватило упадническое настроение, опускались руки. Чтобы как-то скоротать время, я стал больше общаться со студентами Чан Согёном, Чан Сеуном и другими в неформальной обстановке. Надо сказать, что беседы с ними были увлекательными, естественными. Очень скоро мы даже перестали обращать внимание на то, кто начальник, а кто подчиненный. Говорили об учебе, культуре и о других житейских вопросах. Мои собеседники восторгались моими знаниями в области литературы и хорошо отзывались о системе преподавания в средней школе Северной Кореи. Я инстинктивно почувствовал, что эти комплименты относятся не только ко мне, а означают нечто большее, и гордился этим. В то же время я догадывался, что рано или поздно у меня возникнут проблемы с Каль Сынхваном. В такие минуты и он почему-то всегда смотрел в нашу сторону.

Вспоминая свой вечерний разговор с Каль Сынхваном несколько дней назад, я приходил к выводу, что он был прав применительно к сегодняшним условиям. Я понял, что в данной ситуации необходима последовательная идейность каждого человека, всех членов общества. Что он сам теперь думает, я не знал. Он практически ничего не предпринимал для реализации своих мыслей.

Зато Ким Чжонхён и Ким Сокчо по-прежнему всегда были вместе и постоянно хихикали без особых причин. Этим молодым людям казалось, что они находятся в какой-то новой, непонятной обстановке. По мере ухудшения положения в стране они вели себя всё хуже – стали еще больше кричать и смеяться. Не в силах больше смотреть на эти выходки, я взглядом подал знак Ким Сокчо. Он понял меня и вышел за мной. Мы прошли поле гаоляна и направились в сторону реки. На этом берегу были высокие заросли, а на противоположном прямо на холме росли мелкие сосны. Под водой виднелись красные камушки, покрытые зеленым мхом. Вдали над ущельем висел прозрачный туман, а где-то рядом жалобно куковала одинокая кукушка, привнося ноты уныния в этот тихий летний вечер.

Пока я смотрел на текущую воду, Ким Сокчо оказался совсем рядом. Не глядя на него, я тихо спросил:

– Товарищ Каль Сынхван делал вам какие-нибудь замечания?

От неожиданности он был немного растерян. Затем, собравшись с мыслями, в свою очередь спросил:

– Вы имеете в виду наши отношения в последние дни?

– Не только это.

– До прибытия сюда были некоторые замечания.

Тут я обернулся и, глядя в его лицо, переспросил:

– Что вы сказали?

Не зная, как ответить, он в нерешительности ковырял пальцем в носу.

– Выкладывайте, что он говорил, – сказал я уже более решительно.

– Упрекал меня, что я еще не созрел как член партии. Я соглашался с его замечаниями.

– Если вы с ним согласны, то наверняка стремитесь исправлять свои ошибки?

– То есть делать так, как говорил этот товарищ? – после небольшой паузы с очевидным недовольством спросил он.

– Говорите всю правду. Каль Сынхван, наверно, сказал вам что-то более конкретное.

– Он говорил, чтобы я не общался с Ким Чжонхёном, что это не совместимо с моральным обликом члена партии. Мне показалось, что товарищ Каль Сынхван говорит правильные слова. Однако… – Он замолчал.

– Что однако? Говорите до конца! – потребовал я.

Наш разговор прервали два фазана, которые, громко хлопая крыльями, полетели через реку. Ким Сокчо тут же закричал радостно:

– Смотрите, фазаны, фазаны! – Он даже сделал шаг вперед, словно хотел догнать их, но остановился. Затем в растерянности посмотрел на ту сторону, где птицы исчезли в густых зарослях. Я также смотрел туда.

– Ой! Здесь водятся фазаны, – сказал он, обернувшись ко мне. Глаза его сияли. Мне показалось, что в эту минуту он совсем забыл о нашем разговоре и думает только о фазанах. Он был сильно возбужден, даже щеки его порозовели.

Я был немного удивлен, но все же спросил, каково его мнение о Ким Чжонхёне. На сей раз он ответил сразу:

– Хоть и говорят о нем плохо, но я думаю, что он хороший. Сейчас обстоятельства так сложились. Мы должны помогать ему.

Я был так поражен, словно меня неожиданно ударили по затылку. В растерянности глядя на него, я тихо спросил:

– Вы так же сказали и товарищу Каль Сынхвану?

– Нет.

– Почему?

– Думаю, что товарищ Каль Сынхван и без моих слов сам все понимает.

– Однако же он давал вам советы… Может быть, он еще не разобрался до конца.

– Может быть, я не думал об этом. В любом случае я хочу помочь Ким Чжонхёну. Этот товарищ совершенно случайно оказался среди нас и больше других нуждается в помощи.

– Вы из провинции Чхунчхондо?

– Вообще-то до конца японского колониального управления мы жили в Сосане, в провинции Чунчхоннамдо.

– А когда вступили в Трудовую партию Южной Кореи?

– Точно не помню. Я несколько раз принимал участие в собраниях партячейки. Мое положение было неопределенным, вместе с другими товарищами я считался типографским работником. Поэтому, хоть я и являюсь членом партии, в этом отношении, наверно, мало чем отличаюсь от Каль Сынхвана.

Так впервые я в общих чертах познакомился с Ким Сокчо.