Текст книги "Не дам тебе сбежать (СИ)"
Автор книги: Хелен Кир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
5. Против воли
– Куда?
Осторожно ерзаю по кожаному сиденью. Никогда не ездила в дорогих машинах, особенно в такой как эта. Торпеда мигает, как кабина космического корабля. Красное дерево, мягчайшая наппа и сталь. Божественная красота.
– Как твоя машина называется? Я не разбираюсь.
– Тебе ни к чему, – небрежно бросает.
– Почему это? – возмущаюсь неприкрыто. – А может на такую хочу заработать.
На самом деле я залипаю на роликах, где бесстрашные стритрейсеры гоняют, как сумасшедшие. Скорость бешеная. Мне кажется, движение дает человеку свободу, раскрывает внутренних демонов, отпускает их.
– Зачем? – натягивает капюшон ниже, заводит мотор. Мерное рычание идет приятной вибрацией. – Девушкам такие звери ни к чему.
– Откуда тебе знать, – бормочу. Моя мечта хотя бы какая-нибудь машина. Так хочется за руль, сил нет. И экономия времени очень существенная. – Отвези меня на Ключникова 1Б, если несложно.
Богдан молча выруливает, я же откидываюсь на сиденье. Айдаров ведет быстро, умело и точно. Кошусь незаметно, наблюдаю за парнем. Это простое любопытство без всякого.
Кстати, из него вышел бы отличный объект для съемки. Я бы с удовольствием поработала с мимикой. Было бы прикольно накопать в нем что-то этакое, что другие не видят. В нем есть скрытый контент, только раскопать Бог-Богдан его не даст. Можно не просить. Да я и не решилась бы.
– Такой интересный? – насмешливо спрашивает.
Вздрагиваю.
Дура-идиотка, он заметил, что пялилась, как полоумная. Преодолев смятение, качаю головой в отрицании, будто ничего такого не случилось. Унимаю дрожащие пальцы, сплетая между собой. Прочищаю горло, дерзко встряхиваю волосами, с которых слетает заколка. Непослушные пряди вырываются на свободу, волной падают на плечи. Чертова грива. Никакой управы на нее нет.
Богдан останавливается на светофоре, задумчиво смотрит на локоны. Теряюсь. На самом дне зрачков улавливаю колебания. Они почти незаметны обычному взгляду, но я вижу. В школе фотографии учили улавливать то, что другие не видят.
Моргаю быстро-быстро, хочу стряхнуть опасное пристальное внимание. Богдан отпускает руль и кладет ладонь на консоль. В окно врывается поток ветра, разматывает волосы еще сильнее. Он тянется, смахивает и… медленно ведет пальцем по щеке, оставляя жгучий след.
– Зеленый горит, – еле слышно, одними губами говорю.
– Ладно, – жмет на газ. Еще раз произносит уже жестче. – Ладно.
А потом начинается жесть.
Остаток пути мы летим, как ошпаренные. Я ору на поворотах, Айдаров не обращает внимание. Он скупо бросает слова, чтобы сидела ровно и продолжает вести, словно ошалевший.
– Что с тобой случилось? – негодую, когда внезапно останавливаемся.
– А что со мной случилось? – наезжает, будто виновата.
Меня так возмущает невысказанный упрек, что готова уйти пешком домой, лишь бы не оставаться с Айдаровым наедине. Богдан меня пугает. Внезапная перемена уничтожает и дезориентирует. Не понимаю в чем дело. Разве что-то сделала не так?
– Знаешь, что Айдаров!
– Ну?
– Ты просто ненормальный. Чего злишься? Я просила меня защищать? Сама бы выбралась.
– Женщина-гроза, да? – язвит гадский гад.
Вот разве может бесить человек до белых глаз? Ооо! Легко.
Не понимаю, зачем прилепился ко мне. Жила тихо и никого не трогала. Надо же было команде припереться в наш вуз, все же спокойно было, а они вверх дном поставили универ. Тройка игроков Айдаров-Шиша-Радченко. Они невыносимы.
Бог-Богдан даже разговаривать нормально не может. То молчит, то матерится, как бомж привокзальный. Что ему не так? Слишком странное поведение. Будто понимает жизнь лучше всех ровесников.
Мрачный, суровый, местами жестокий. В рилсах тренировок могучий шторм, которому не ведомы человеческие эмоции. Прет, как танк. Я видела, да.
– За помощь спасибо. Я пошла.
Считаю, на сегодня достаточно натерпелась. Нужно отдохнуть, прийти в себя. Просто подышать.
– Так спасибо не говорят, – нажимает кнопку, блокирует салон. Вот зараза. – Ты неблагодарная, Юля. Плохая девочка.
Парализует словами. Очумело хлопаю ресницами. Смеется?
Как нормально сгрести мысли, если Богдан одному ему известную арию ведет. Не понимаю. Шквал эмоций за вторую половину дня прибивает. Так и с ума недолго подвинуться.
– Что ты хочешь? Поклон до земли? Чтобы я твой шкафчик лучше протирала? Ну что?
– Поцелуй.
Ожидала всего, что угодно, но не такое. Я не готова вот так сразу. Да и зачем Богдану мой поцелуй? У него Лона есть.
Мечусь, как загнанная в угол кошка. Внешне держусь, внутри за ребрами ураган. Нет, там смерч и цунами бушуют. Разлепляю рот, чтобы сказать ответ, Богдан опережает.
– Разве много прошу? Давай. Сюда иди, – свирепо манит.
Нагло тянется, я же, наоборот, отодвигаюсь. Жестко сгребает, давит на затылок, легко разворачивая и самым бесстыдным образом впивается в губы.
Вырваться без вариантов, места для маневра категорически нет. Дальше хуже. Айдаровский язык размыкает мой рот шире и проталкивается вглубь против воли.
6. Таксист
Раздолбало в щепки нахуй. Запах Юли будоражит кровь. Меня прет нещадно и беспощадно.
– Целуй, – развожу на сладкое.
Мимолетного касания недостаточно. Мне интересно, что в ней такого, что заставляет думать, желать. Может оближу и пойму, что ничего. Может это просто блажь.
Зацепив нижнюю губу, вдыхаю чистую свежую карамель. Это не губы. Это врата райского ада. Наматываю гриву на ладонь, буквально начинаю пожирать заучку. Удержаться нет ни мочи, ни желания. Контроль пропадает, стирается грань. Лечу с высоченно горы и крылья выкинуть нет возможности. Я разбиваюсь от чувственных губ Авдеевой.
Кровь закипает. Заливает жгучим позвоночник. Меня страшно бесит Юля. Но и заводит не меньше. В душе не колочу почему. Терпеть не могу, а целовать хочу.
Как только ощущаю невнятное шевеление, пользуюсь моментом и сую язык. Пытаюсь выманить ее, но в ответ прилетает смазанная затрещина. Все, приехали.
– Ты как смеешь? – вытирает влажный рот. Там моя слюна. – Дурак совсем? Зачем… Зачем пихаешь свой язык.
Откидываюсь затылком на сиденье. Прикладываюсь пару раз и раздраженно хмыкаю. Либо притворяется, либо реально дикарка дурная.
– Хочу и чо?
– Богдан, – голос Юльки звенит. – Ты встречаешься с другой девушкой. Поэтому целовать меня с твоей стороны было предательством по отношению к ней.
Ржу в голосину. Я встречаюсь. Заучка не знает, как я встречаюсь. И лучше не нужно.
– Я ее трахаю, Юль. Все.
По щекам свекла.
– Ты… Фу-у-у! Зачем мне говоришь? – краснеет на глазах. Мило. Девке двадцадка громыхнула, а она румянцем заливается. – Выпусти. Прости, но дальше общаться нам не за чем.
Да, блядь.
– С тобой каши не сваришь, да? – натягиваю вожжи.
Качает головой. Всем видом показывает – не сваришь.
М-да.
Хорош, постебался и будет. Заморочи с дохулион. Не от мира сего девочка, так что пора прощаться. Разочарованно смаргиваю сиюминутное желание.
– Мгм. Горшочек не по размеру оказался.
Сгребаю пятерней с башки капюшон, жму кнопку на двери. Прохладный ветер бьет в лицо. Все становится по местам.
Высажу и пусть валит.
– Спасибо, что подвез, – сирень шпарит по венам. Вот просто в глаза же смотрит, а у меня кровь густеет. – И спас.
Не знаю, что ответить. В моей жизни все на лайте. Увидел-завалил. Но тут же…
Злость разбирает на бурлящие точки. Что в ней? Да ни хера! Она даже красится не умеет, одеваться, заигрывать. Но … такая из себя непонятная, необычная, сама того не зная, нечаянно запретным грехом раскидывается.
– Юль, – имя вылетает невольно. Глотаю звуки, злясь на себя. В этих трех буквах адский ад. – Не попадалась бы ты мне больше, – резковато смахиваю с нейтралки. Снова ударяюсь в инстинктивную ярость. – Советую!
Предупреждение сделано. И теперь, если она не дура, будет обходить за километр. Иначе обижу.
– Почему это? – глаза начинают полыхать. – Угрожаешь? Я как передвигаться по универу стану? Мелкими перебежками?
Она точно дура. Устало выдыхаю, увожу взгляд, только бы не видеть. Не понимает, да? Ведь использую и скину в канаву, как салфетку. Своих трахательных интересов всегда достигаю. Заводит, берет чем-то.
Юлька волнует. Все сдаются без боя, а эта портняжка прямая противоположность, тем и берет. Авдеева никогда не будет жертвой, но что-то подсказывает, если поведется на меня, то от последующего удара вряд ли поднимется.
– Иди, – грубо давлю, распахивая дверь. – Вали уже. Задрала. И смени это говно, – киваю на аппаратуру. – Давно уже никто не пользуется.
Из сиреневых глаз проливаются блестящие капли. Угу. Туда и бил.
– Пошел ты, Айдаров. Это ты ко мне не подходи. Думала есть в тебе что-то человечное, оказалось нет.
– Так и есть, – разваливаясь, нагло улыбаюсь.
Выметывается из тачки, после чего собирать кислород становится легче. Даю себе десять минут, чтобы продышаться и окончательно вычистить из головы Авдееву, как эта мелкая заноза возвращается и стучит по стеклу.
Напрягаюсь.
Она реально ненормальная, так с огнем играть. Лениво разглядываю, как беснуется под закрытым стеклом, которое опускать не спешу. Уехать? Надоела. Джинсы затрапезные, капюшон съехал набок, кудряхи растрепались, вылезли непокорными прядями из хвоста. Орет что-то.
Открываю окно, в лицо летят смятые купюры. В цветных комочках узнаются деньги, пятьсот, сто, двести. Кровь бросается в голову, что исполняет, зараза лохматая. Сгребаю в кулак прилетевшую плату и уничтожаю Авдееву. Зараза нападает быстрее.
– Плата за проезд. В приложении столько стоит поездка. Скажу, она была очень хреновой. Таксист из тебя дерьмо.
– Стоять! – вылетаю из машины, в два шага догоняю. Сую за пазуху купюры. – Я тебе по жопе всеку. Поняла? – рявкаю.
– Ну что ты? – отбивается она. – Ударишь? Ты не человек, ты долбаный перемороженный кусок мяса. И глаза у тебя ужасные.
Прижимаюсь лбом к её, велю смотреть. Перегибаю, обуздать не в силах наглый отчаянный напор.
– Что с ними? Смотри. Чо там? Чо не так? – ору.
Вывела.
– Все не так, – огрызается.
Юлька извивается, борется что есть сил, а их, конечно, против меня болты. Молотит кулачками по плечам, ногтями впивается. Блокирую неумелые попытки. Зажимаю, больнее давлю переносицу.
– Страшно?
– Нет! – тонко выкрикивает, трястись не перестает. Губы ходуном ходят. – Чего привязался ко мне? Что я тебе сделала?
Если б знать самому, то рассказал бы сразу. Я не знаю какого черта таскаюсь. Ебанутые случайности сталкивают нас чаще, чем нужно. Не нужна мне, а все время рядом оказываюсь.
– Ничего. Забей и забудь. Живи спокойно.
Пара вдохов. Реанимация. Отстраняюсь подальше. Отхожу назад. Надо валить. Надо валить от Авдеевой.
7. Мой номер
– Эй, ты!
Язвительный голос Илоны в буквальном смысле разворачивает на сто восемьдесят. Покручивая колечко ключей, смотрит на меня, будто я грязь на полу. Внутренне подбираюсь. Не на ту напала, вообще-то себе тоже цену знаю.
– Говори.
– Не в твоих интересах дешевые лапти разворачивать в сторону Богданчика. Пока нормально предупреждаю. Не послушаешь, будет хуже.
От неприкрытого яда в голосе разматывает. Они что тут все с дуба рухнули? Один насилу отстал, так еще придурочная подружка нарисовалась.
– Он мне сдался, как собаке пятая нога. Можешь не волноваться.
– Волноваться? – заливистый хохот, как колокольчик звенит. – Слушай… Если еще раз узнаю, что в его машине катаешься – мокрого места не оставлю. Иди, раздевалки мой. Твой предел поломойка из сетевого супермаркета. Поняла?
Вся кровь бросается в голову. Мелкий тряс окутывает, точнее, опутывает липким покрывалом. Не позволю себя обижать. Тут ни одна собака не знает о моей жизни. Они не знают! Я сама добровольно надела на себя шлейф мелкокалиберной незаметной девочки, но не советовала бы лезть куда не просят. Личная территория неприкосновенна.
Осторожно выдыхаю, пытаюсь прийти в себя. Не выйдет зацепить. Через все пройду, но конечная цель в вузе будет достигнута. Плевать на всякие шашни, плевать на все.
– Мой предел тебе не ведом, мисс накладная жопа и сиськи. Этим завлекаешь Айдарова-неадеквата? Так вы парочка! Ты резина, он лед! Вместе тупые! Забирай мышцатое добро и валите оба в прекрасное далеко. Не мой уровень заносчивые мажоры. А тебе подойдет.
– Ах, сука.
Оставляю ее негодовать дальше.
Развернувшись, делаю два шага и замечаю стоящего у окна злосчастного Айдарова. Вид такой, что надежда на то, что не слышал мнение о своих умственных способностях, тают с каждой секундой.
Илона победно улыбается. Цокая каблуками, шпилит к любовной любви. Повисая на крепкой шее, звонко целует. Наблюдаю жадные лобызанья с явной долей презрения. Илона старается напоказ, в самую глотку язык просунула. Если, конечно, именно так принадлежность обозначается, то я пас.
Богданов смотрит. Принимает чмоканье подружки, сам же сканирует меня как аппарат узи. Не могу не принять вызов, дерзко наблюдаю. Подношу два пальца ко рту и делаю рвотное движение. Тошнит от них.
– Аплодирую стоя! – ударяю в ладони и наконец сваливаю.
Пусть хоть залижутся до смерти, раз приспичило. Все бы ничего, если бы не одно «но» – глубоко в душе неприятно. Зачем тогда преследовал, м? Зачем целовал меня? Что Айдарову с этого?
Гори в аду гребаная вечеринка, где впервые столкнулась с этим исчадием.
Качаюсь на стуле в аудитории, уставившись в одну точку.
Спину прожигает. Спину, плечи, затылок. Он смотрит. Сволочуга.
– Авдеева, отвечайте, – дергает Вонсович. – Что есть чувственное познание? Вы, как староста, просто обязаны блеснуть знаниями. Отличается ли оно от истины? Ну-с, я Вам заранее рукоплещу.
День позора активирован.
Товарки Илоны ехидно посмеиваются, видя мою заминку. Судорожно пытаюсь выйти из ситуации, отодвигаю тетрадь и вспоминаю лекцию. Я забыла о ней. Отдала предпочтение фотографии. С недавнего времени все с головы пылесосом выдувает.
Вонсович хмурит брови, потому как я одна из немногих, что понимает ее предмет, а сегодня фиаско. Больное место у преподши теория Платона. Это ее диссер и весьма блестящий. А я ноль. Зеро.
– Элоиза Степановна, я не готова.
– В смысле? Как, черт побери, Вы не готовы? – складывает руки на животе. – Чем заняты были?
– Так вышло.
– Буду ставить вопрос об успеваемости старосты в деканате, – пристукивает ручкой по столу. – Садитесь.
Кошмар заканчивается. Еле досидев на месте, иду переодеваться в одежду попроще. Быстро помою и в актовый нужно сгонять. Собираемся активом для праздника осени. С основной работой справляюсь быстро, девчонки помогают. А вот когда держу путь к раздевалкам, становится тревожно.
Приоткрыв дверь, с облегчением понимаю, что там никого. Включаю реактив, молниеносно натираю пол и убираю мусор. Шкаф Айдарова открыт. Кучей свалена одежда.
Захлопываю с размаху, чертова дверка пружинит. Сильно ударяя, отскакивает и на пол валится тяжелый предмет. Телефон. Странно, я думала, что он его из рук не выпускает. Кладу аппарат назад, нечаянно жму на экран, который оказывается не заблочен. Какого-то черта клацаю на значок галереи и обалдеваю в прямом смысле слова.
Там моя фотка. Откуда? Зачем? Мы в тот момент не общались никак, хотя, о чем я? Мы только вот-вот столкнулись. Но этой фотке год, не меньше. Дальше ничего, пусто. Только этот кадр.
Словно под руку толкает любопытство, изучаю мессендж. Контактов миллион, клички кис, зай, сосалок и давалок. Тоже не удивительно. Давай, Юль, признайся сама себе ищешь свой номер. Пальцы быстро бегут по контактам и вот бинго! Нажать «удалить» не успеваю.
– Ты зачем роешься в вещах?
Липкий пот по спине и почти обморок.
– Блядь! – первый раз в жизни вырывается матерное слово.
– Блядь? – заламывает бровь Айдаров.
– Он сам выпал, – сжимаю трубу, жалея, что не успела стереть данные.
– Прям к тебе в руку?
8. Рекорд
– Откуда мой номер? – наступает Юля. Я же с насмешкой отодвигаюсь, терпеливо сношу неумелые тычки в грудину. – Откуда фотка?
– Эй-ей! – нависаю тенью. – Полегче. Скачал из сети. Еще вопросы.
– Зачем?
Хороший вопрос. Только ответа не знать ей пока. Обойдется. По сути, информировать особо не о чем. Затискиваю лапку и выуживаю трубу. Кидаю в шкаф, захлопываю дверцу. Что ей сказать? Молча разглядываю как бэйба из штанов выпрыгивает.
Больше злится, меньше писает. Аксиома давным-давно известная.
– За надом. Свободна.
– Ты… Ты просто гад.
Отодвигаю Авдееву подальше от греха.
Независимо посвистываю, глядя сверху вниз. Жду, что еще прилетит. Юля стопорится, она реально теряется. Что ждала, что жучить за трубу стану? Мне плевать. Увидела и увидела. По крайней мере стыда не испытываю. Я же не знаю, что в ее галерее хранится, может там вообще жесть.
– Что тебе еще? Убралась? Можешь идти.
Намерено выпроваживаю.
К длительному контакту в общении не готов. Я, в принципе, не готов с ней больше коммуницировать. Таится на дне души зловредная чуечка, что нахлебаюсь по гланды. Как только понял, что манит к Авдеевой, решил рубить веревку.
Номер удалю, конечно. Минутная слабость обернулась вспухшей болячкой. Все сотру, и фотку тоже. Ни одной девочки в телефоне сроду не было, а тут… Соцсети, блядь, зло! А секундная слабость еще хуже.
– Сотри инфо обо мне. Не хочу иметь с тобой что-то общее.
До этих слов, произнесенных с блевучим пренебрежением, именно так и думал. Нормально хотел закруглиться, а теперь нет. Бесит, заучка. Ни одна ко мне не относилась с видимым похеризмом, но эта же …!
Кровь шпарит к голове, окаменевшим потоком проворачивается, разрывая жилы.
– Перебьешься. Скажи спасибо, что не предъявил за то, что в шмоте роешься. Свалила отсюда.
– Айдаров, – зеленеет, сжимая швабру, – знаешь ты кто?
– Осторожнее. За язык накажу, – приближаюсь к лицу. Выгибается назад, не отступает. Красная, как кровь, взгляд не отводит. На дне сирени боязнь плещется, того и смотри выльется. – Лучше бы тебе спрятать жало, Юля.
Авдеева шипит, как древний чайник. Кожа на лице подрагивает. Вдоволь насмотревшись в сиреневый клокочущих колодец, невольно опускаю взгляд на губы.
Не пользуется помадой. Почему?
Пухлые. Розовые. По краям в противовес естественному насыщенному цвету ровным природным контуром обведены. Это не просто силиконовые цедилки, что украшают лицо любой. Это другое.
Не знаю сколько рассматриваю, в режиме онлайн прокачиваю, как у Авдеевой испаряется влага с розовой глади. Это залипательно настолько, что готов смочить своей слюной.
От мыслей во рту свертывается липкая жидкость, застревает, мешая дышать. Одновременно зло разбирает, какого черта так реагирую? Бешусь от того, что хочу целовать.
Сам пока не понимаю, что выражаю, а Юлька уже роняет хриплое.
– Не смей.
И как только собирается позорно сбежать, ловлю.
Сгребаю флис на спине, прибиваю к шкафам, покрывая внахлест телом. Не очень раздупляюсь конечной целью. Я не понимаю, почему не дал сбежать. Не могу определить факта динамитного состояния. Одновременно с этим опасаюсь, что вдруг пойму со всей ясностью.
Авдеева трясется, пытается упираться. Вырваться не получится. Я годами тренированный, из хвата пацаны не выбираются, куда ж ей-то. Силы рассчитываю, конечно, чтобы боль не причинить. Трепыхается, извивается и, естественно, трется.
– Смирно, – низко выбиваю. – Успокоишься, отпущу.
– Господи, – чуть не плачет. – Зачем ты только… Зачем я поперлась к Радченко. Знать бы тебя не знала. Достал уже. Как ты смеешь так прижимать, маньяк. Больной. Ты просто… Что там упирается, – начинает сильнее дергаться. – Это член? – замирает она. Хмыкаю. И чо? Глаза Авдеевой из орбит стремятся. – Лучше отойди! Слезь, скотина.
Отодвигаю бедра, чтобы не палится. Никак не комментирую. Ну встал, твою мать, и дальше? Не хрена было тереться, как ненормальной.
Юля опускает плечи, молчит. Голова ниже и ниже. Распадаются волосы по плечам, обнажаются острые шейные позвонки. Тонкая кожа подрагивает и трепещет. От вида штырит настолько, что еле-еле в адеквате нахожусь.
В шаге провести языком, в полушаге вдохнуть эмоции глубже.
Чуждые ощущения раздирают. И вышвырнуть ее охота и выеб …. Глотаю запретное слово. Действует на нервы, бесит, будоражит и тянет в паху одномоментно. Вибрации стекают по спине в ноги. Они держат, гоняют ток по телу.
– Богдан.
– М?
Почему мое имя на ее губах именно ТАК горячит? Ведь плевать было, сейчас-то что?
Действия быстрее мыслей обдуманных скачут, потому что как объяснить, если бросаюсь лизать скулу Юли, как одичавший зверь. Обнимаю под грудью, принимая на предплечье груз упругих полушарий и зализываю скулу, выворачивая голову, касаюсь краешка губ.
Юлька протестующе пищит, потом делает то, что ни разу не нужно. Становится на носочки, пытаясь выдраться из моих лап, нечаянно припечатывается задницей к стояку.
Ошалев от впечатлений, воспроизводим череду звуков. Она – писк, я же – рычу. Реально извлекаю из глотки тяжелый сип, смешанный с прячущимся стоном. До последнего хочу продлить сшибающие впечатления, перехватываю под низ живота второй рукой, обездвиживаю.
– Не провоцируй, – нахожу силы ровно выдвинуть. Будто не меня на части размахивает, будто меня это не касается. Гон. Я пылаю, как старая промасленная ветошь. – Пожалеешь.
Затихает тут же. Слушается. Лижу щеку и сверху смотрю, как тяжело ходит грудная клетка.
Я другое хочу … И я … Тяну замок вниз.
– Не надо, – грозно пищит. – Богдан, блин! Ты ошизел!
– Тихо, Юль. Тих-хо-о.
Ебать! Еба-а-ать!! В разрезе открывается чудная картина, которая убивает. Аккуратная налитая двоечка. В сиськах толк знаю, меня не нагреть. Белье у малышки зачетное, кружевное. Короче шизгарет мне!
Еще минута и порву.
– Я заору сейчас, – лягается.
– Секунду.
– Кто-то идет. Пусти, дурак.
В реальность с размаху рушит, когда слышу топот парней и лютый ржач. Пацаны возвращаются. Нахлобучиваю назад одежду на Авдееву, разворачиваю. Без эмоций бросаю в бледное лицо.
– Иди. Иди отсюда. В последний раз отпустил. Беги, ненормальная.
Пока ее ветром сносит, поправляю гудящий стояк. Падаю на лавку, опускаю голову ниже колен, дышу. Жадно глотаю воздух. Если самое большое достижение задержка дыхания на одиннадцать минут, то пошли на хер. Здесь только что рекорд побит. Я не дышал около получаса.
