Текст книги "Майор, спеши меня любить (СИ)"

Автор книги: Хелен Кир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

9. Сверкают синие бомбы.

Рехнулась? Куда ходила сама, а если бы что случилось. Жопу бы ремнем надрать. Идиотка малолетняя.

– Я хотела, как лучше.

Теряется и смертельно бледнеет. Недовольно веду плечом.

Хотела она …

– Ян, так дела не делаются. Садись, – отодвигаю стул. – Поговорим.

Опускаюсь на стул первым, складываю кулаки на столе и жду. Поведение Яны заставляет меня с новой силой удостовериться, что при малейшем нажатии, она будто с трамплина в бездну готовится прыгать. Чувствую страх кожей, дышу им в моменте. Пахнет жестью насквозь.

Молчим около минуты. Заговорить первой для нее будет смерти подобно. Не посмеет. Натягивает рукава, прячет руки. Ноги сжимает и низко опускает голову. Все типично …

Наблюдаю за сломленной девочкой, а у самого раздирает живот. От жалости? Вряд ли. Не знаю отчего, с природой происходящего не определился.

Стаскиваю свитер. Мне тоже нужен кислород. Вот же …

Как так-то? Цепляет же. Надо же. Фу-х! Пробирает тоже. От беспомощности ее, от того, что вынуждена лишившись опоры, зажиматься и балансировать. Зависеть должна. Сворачиваю все ненужное в тугой ком, как можно глубже заталкиваю.

– Ян, – хлопаю по столу, толкаю на заниженном, – садись удобнее.

Она отмирает. Нерешительно качается. И тут осеняет. Она, блядь, ждет команды! Одновременно с мыслью насквозь пронзает током. Так это было, да? Значит, Федя идет правильным путем и тот материал, что получил сегодня, вполне себя оправдывает. Даже на началке проясняется, а если копнуть глубже?

– Не надо меня бояться, – добавляю еще тише.

Кивает. Не поднимая головы протискивается за стол. Руки складывает на коленях.

– Подними голову. Посмотри на меня.

Медлит.

Меня не перестает ни на секунду разрывать. Почему так хочется ее защитить, м? Отдаю отчет, что полностью взял на себя ответственность за Яну. Так и есть. Отпускать не хочу.

Вот же, сука, жизнь.

Пробило броню. Насквозь. И сейчас добивает синими лучами. Так смотрит, что сворачивается еще сильнее за ребрами. Достала до самой крайней точки. Убиться о стену можно от тоски прекрасных глаз. Девочка невыносимо красива.

Смаргиваю.

Достаю из кармана фото и пододвигаю.

– Внимательно посмотри.

Тонкие пальчики касаются бумаги. А потом Яна бросает изображение, как ядовитую змею. Закрывает лицо руками, вздрагивает худенькими плечиками. Первая реакция, встать и обнять, но она секундная.

Нельзя!

Нельзя допустить, чтобы она рухнула в жалость к самой себе прямо до самого дна. В ней есть искра сопротивления, крупица здоровой злости, что надо поддержать и разжечь. Ведь выбралась она как-то из адища.

– Примерно в таком же месте была. Но это – не то.

– Задача в другом, – спокойно говорю. – Ян, мне нужно знать правду. Всю. Если ты что-то скроешь, легче не будет.

– Михаил, – поднимает огненно-синий взгляд, – спрячьте меня. Мне больше не к кому обратиться.

– Ты кто такая на самом деле? Что ты от меня скрываешь?

Вздыхает. Теребит рукава, словно сил набирается. Часто-часто дышит, а я как последний урод пялюсь на вздымающуюся грудь. Дергаю горлом и с силой отвожу взгляд. Не пугай же, придурь. Яна еле дышит от страха.

– Одинцова Яна Александровна. Год рождения 2004. Город Н … ск. Отец. Одинцов Александр Михайлович. Лежит в коме. Уже давно. Врачи прогноза не дают. Жизнь поддерживается аппаратами. Мама умерла. Мачеха Крюкова Ядвига Самуиловна. Отношения не сложились. Я в шестнадцатилетнем возрасте была отправлена в религиозную школу за плохое поведение.

– Подробнее.

– Ядвиге не нравилось, что я бунтовала.

– Как?

– Ярко красилась и начала курить.

– Дальше.

– Она выражала беспокойство и заботилась о моей благочестивости. Говорила папе всякое … Что с пути собьюсь и все такое.

Ох, ты. Картина маслом. Везде один и тот же сценарий. Интересно, она ее за подснежниками во благо праздника посылала в лес?

– Что отец?

– Ему было всегда некогда. Он работал. Полностью переложил воспитание на мачеху. Папа после смерти матери закрылся полностью. Мы почти перестали общаться.

Ну, база, чё. Неудивительно.

– Откуда религиозная школа?

– Я не знаю, но кажется, что один из родственников Ядвиги там главный.

– А потом?

Она начинает трястись. Такое бывает, когда уводишь собеседника с удобной тропы. То есть он может говорить ровно и спокойно до комфортного момента, потом начинается игра мимики, жесты, меняется тональность и так далее. Яну колотит не переставая. Как бы жаль не было, но я должен знать.

– Кто такой Никодим?

– Пожалуйста, я не готова, – машет головой. – Я прошу вас. Пожалуйста!

Ладно. Хватит. Прекращаю не потому, что …

Бляха, что сочинять. Мне жалко. Всё?

Пусть я в моменте самый хуевый следак, все равно прекращаю.

Встаю, резко отодвигая стул. От злости клокочет.

На первый взгляд: неугодную девчонку сплавили в школу, а потом в секту, там никто не найдет. Все слишком просто. А где кажется слишком просто, там пиздецки глубокое дерьмо.

Одинцов … копать не перекопать. Не столько много у него денег, чтобы заинтересоваться им раньше, но вырисовывается подноготная так себе. Пованивает.

– Ян, нужно информации больше.

Колотится. На расстоянии улавливаю волны, как пригоршни воды, которые плещут в лицо после жесточайшего похмелья. Мощные, отрезвляющие, но ни хера не помогающие.

Жду пока сойдет первый припадок. Лучше не мешать. Тонкая женская натура, тем более почти сломленная может выдать непредсказуемое.

Считываю эмоции, как языком слизываю. Давай, Яна, говори.

И хрен она прокалывается. Фанатично сверкая синими бомбами, требует.

Не просит. Требует.

– Так что? Поможете.

10. Федя вам не Миша.

– Одевайся.

Громобой пронзительно смотрит, и меня пробирает. Одеваться в смысле? За окном ужасная погода и все еще хочу спать после бессонной ночи, куда Миша собирается меня везти. Перебираю ногами, как стреноженная лошадь. От растерянности опускаю руки, я их почти не контролирую. Повисают безвольными плетьми вдоль тела.

А если Михаил решил избавиться от докуки? То есть от меня. Зажмуриваюсь от предстоящей жести. Обреченно понимаю: зачем ему со мной возиться. В голове скачут мысли, как сбежать по дороге. Может удастся ослабить внимание и смотаться. Я должна что-то выдумать, потому что в прямом смысле парализует – не хочу туда. Не хочу.

– Слишком громко думаешь, Ян.

А? Поднимаю голову. Внимательный взгляд проникает за пазуху. Громобой разделывает под орех, я аж сжимаюсь.

– Ян.

– Ты же не отдашь меня?

Вырывается неосознанно. На данный момент очень важно понимать, решится слить докуку или нет. Напряженно выдыхаю воздух, скрещиваю взгляды с нерушимой скалой и требовательно вопрошаю. Моя наглая требовательность от великого страха. Придумываю на ходу, что пообещать, если не захочет.

– Одевайся, – спокойно говорит. – Пока ты со мной, бояться нечего.

– Михаил, – срываюсь в след за ним, беру за руку.

Обхватываю большую ладонь и будто на твердую стену натыкаюсь с размаха. Торможу на максималках, но токового контакта не избежать. Замираем на миг, укутываясь в пелену, пеленгуем друг друга. И я проваливаюсь.

Пол из-под ног ускользает. Плывет. Стопами ярко ощущаю, как плавится ламинат. Это невозможно. Миша действует на меня, как огнедышащий дракон. Сам того не понимая, растворяет до микрочастиц.

Громобой медленно вытягивает свою лапу, мои кисти повисают в воздухе. Остаюсь пустой, будто лишаюсь вселенской опоры. Что за чертовщина, м? Вздрагиваю. За такое слово Никодим выпорол бы меня розгами, как случалось, когда оступалась по его мнению. Стряхиваю с себя морок прошлого, опираюсь о стену.

– Обувайся, Ян.

Дрожа, всовываю мгновенно вспотевшие ноги в ботинки. Шнуровать не могу, запутываюсь. Поддеваю ленты, сую за отвороты берцев.

– Идем.

Миша как обычный человек слова не произносит. Громобой их роняет. Тяжело и гулко.

Молча выходим из квартиры. Он прощелкивает замок. Звук раздается по подъезду эхом, которое назойливым скрежетом остается в ушах, вызывая воспоминания.

– Наказана!

– Выпусти меня. Вы не имеете никакого права меня здесь удерживать, – ору, как резанная.

Обдираю длинные стилеты, размазываю яркие стрелки по векам, молочу кулаками, что есть силы. Страшно! Где Ядвига? Где все? Они обещали, что все будет нормально.

– Не беснуйся, болезная. Смирись. Возьми одёжу. Сыми срам, что на тебе, грязная твоя душа.

В дыру просовывают грубые вещи. Юбка до пят, страшная кофта и платок. Жилетка ватная!

– Не буду тряпье это носить. Верните дубленку!

– Будешь, – ухмыляется бородач. – Еще как будешь. Никодим из тебя дурь-то выколотит. Сестра предупредила … А, ладно, – машет рукой, спешно удаляется.

Ржавая щеколда с визгом проезжает по двери.

Как замороженная ступаю по снегу. Скрипит.

Юматов сажает меня рядом с собой. Куда-то везет, мне становится все равно. Жизнь расплывается, и воля уходит. На смену приходит ненавистное равнодушие. Ненавижу чувство безразличия, только бороться сейчас с апатией смерти подобно. Ноги такие слабые, руки безвольные, голова пустая.

Мы едем недолго. Пока Михаил паркуется, собирает мелочи на по машине, рассматриваю здание. Серое, неприметное и страшное. Из веселого только тисненые буквы на табличке. Миша тут работает.

Пришла пора платить за гостеприимство, так?

Голова падает на грудь. Ну я же взрослая, понимаю, что сама у него осталась, сама просила помочь. Громобой не может просто так держать меня, тем более при тех обстоятельствах, когда обнаружил.

Молча выхожу из автомобиля.

– Идем.

– Миша, – торможу, потому что замыкает.

Упираюсь пятками. Сжимаю рукав Юматова изо всех доступных сил. Ищу его взгляд, впиваюсь. Всем видом немо кричу «пожалуйста»!

А что значит это «пожалуйста» я и сама не знаю.

– Не бойся, Ян. Так надо. Иначе не смогу помочь. Считай, что выполняю свою работу.

Спокойно говорит. Весомо.

Он прав, да. Но в очередной раз хочу убежать. Не надо ему знать! Больше всего не желаю открытия брезгливой правды. Я грязная. Грязная! Он же станет презирать меня. И все тайны моей семьи всплывут. Как на отце отразиться? Пусть он в коме, но есть же надежда, иначе не держали бы столько на аппаратах.

– Яна.

Строго смотрит в глаза. Бегло осматриваюсь, неожиданно для нас обоих совершаю дикий отчаянный рывок. Миша мгновенно перехватывает ускользающую ладонь, крепко притискивает, гневно прикрикивая.

– Что творишь? Не понимаешь, что по краю ходишь? Тебя ищут. Куда бежать собралась и далеко ли?

Да … Да … Надо идти.

– Ладно, – шепчу. – Веди.

– Тихо. Тихо, Ян. Ведут под конвоем. Тебя не за что. Так ведь?

Голос Юматова чужой. Покорно свесив голову, невольно подстраиваюсь под широкий шаг. Пропускаю, как он здоровается с кем-то, не слышу, что отвечает им. Усиленно рассматриваю под ногами темно-серый линолеум или таращусь на ботинки Михаила.

Заходим в кабинет. Там уже сидит его брат, как понимаю. Миша здоровается с ним. Крепкий мужчина цепко и цинично разглядывает нас нисколько не смущаясь. Он даже не старается скрыть неприязнь. Всем своим видом демонстрирует.

– Мих, тебя Антонович ждет. Это захвати, – хлопает по толстой папке.

– Угу, – косится на меня, – минуту. Ян, это Федор. Поговори с ним, как со мной. Я скоро вернусь. Будет хамить, скажешь.

Федор язвительно усмехается. Юматов осекает хмурым взглядом, на что тот смыкает челюсти, открыто и нагло таращится в ответ. Какой же он неприятный. Миша что-то ему еще говорит, не слушаю. Отхожу к окну, обозреваю унылый пейзаж. Серые горки снега, урны и лавочки.

– Садись, Одинцова.

Молча занимаю стул, на который указывает.

– Меня зовут Федор Иванович Юматов. Я проведу с вами беседу, пока Михаил Иванович Юматов отсутствует. Задам несколько вопросов, на которые рекомендую предельно честно отвечать. Ясно?

– Да.

– Как и при каких обстоятельствах ты попала в общину Никодима.

Взрывает. Так всегда спрашивать начинали те самые. Один в один. Растущее сопротивление внутри становится слишком осязаемым, сдерживаться больше не в силах.

– А что? – прищуриваюсь, скрещивая руки. – Сначала имя, фамилию, дату рождения спрашивать не станете? Разве не с этого начинается допрос?

Федор откидывается в кресле и проникновенно удовлетворенно выдыхает.

– А я смотрю ты знакома с процедурой, да? Много раз за жопу брали? Должен предупредить, все пойдет не так, как ты ожидаешь, Яна.

11. Допрос или пристрастие.

В душе я понимала, что когда-нибудь придет минута, когда придется содрать с себя кожу. Фигурально, конечно. И, видимо, сейчас то самое время с дрифтом тормозит у моих ног.

Исподволь изучаю крайне неприятного человека. Не могу поверить, что он родной брат Громобоя. Коренастый, крепкий как пень, который не вырвешь из земли просто так. Он корнями уходит в землю на много метров, с таким биться себе дороже.

Задавит. Задушит. Высушит.

Если Громобой производит впечатление опасности, но при этом ему доверяешь, потому что Миша внушает что-то такое, от чего веришь. Ему хочется подставить шею.

Федор же отталкивает. Ни малейшей эмпатии, ни луча хотя бы отдаленно напоминающее даже не добро, хотя бы сострадание или понимание. Человечность на границе «ноль».

Передо мной цербер.

– Изучала литературу? Несла ли ее в массы?

Отшатываюсь.

Какая литература, если я там занимала положение совсем иное.

Вопрос настолько выбивает из колеи, что ни сразу нахожусь с ответом.

– Я ничего такого не читала. Тем более никого не привлекала. Вы о чем?

– Все читали, а ты нет? – тон голоса меняется на издевательски сочувствующий. – Как так?

Мне становится противно. Там было в избытке, да. Но я и пальцем не касалась трудов религиозного фанатика. Если не считать трех раз, когда вынуждена была перепечатывать. Вчитываться не старалась, потому что понимать не хотела, что за фигня была.

– Не читала. Я не являлась той, за кого вы стараетесь меня выдать.

– Допустим. На каких собраниях была? Что там происходило?

Смотрю Федору между бровей. Отрешенно замечаю, что у него и брата очень похожий изгиб. Только у старшего Юматова он плавнее. И Михаил красивее. Невольно перед глазами образ всплывает. Границы восприятия расплываются, тают. Все захватывает лишь один.

Жесткие забранные назад волосы. Сжимаю пальцы. Стыдно признаться, но мне иногда хочется коснуться их, почувствовать, как рассыпаются под пальцами. Прямой нос, упрямо сжатые губы. А борода … Миша, как богатырь. Мощный, грубоватый, но это чертово «но!». Оно мне покоя не дает.

Федор нагибается, заглядывая мне в глаза. Типа, куда уставилась. Его взгляд неприятен и цепок. Глаза черные-черные, хваткие и злые. Вырывает из приятных воспоминаний. С шумом и треском возвращает в трескучую реальность.

– Меня заставили. Была один раз.

– То есть тебе разрешалось быть один раз почему? Особое положение?

Молчу. Внутри снова замыкает. Пусть хоть режет – не скажу! Никогда не скажу.

**

– Ты можешь не ходить, голубица.

– Не называйте меня так. Я – Яна.

– Имя плохое. Благости в нем нет, – поет сладкоголосо первая помощница Никодима.

Меня передергивает. Поджимаю ноги, отворачиваю шею до хруста.

– Иди, дитя, приготовься к исповеди.

Дрянь! Дрянь! Дрянь! Ненавижу ее!

**

Хочу встать и уйти. Но я никогда этого не сделаю и как бы ни был Федор неприятен, понимаю, там было бы еще хуже. Потихоньку вздыхаю, пытаюсь успокоиться. Миша же меня не отдаст, да? Он обещал помочь. Значит прямой угрозы нет. Нет же?

Но зачем-то меня наедине с Федором оставил. Пошел на доклад к какому-то Антоновичу, а если это постановка и все специально.

В душе подлой змеей растет недоверие, обида и разочарование. Наматывается противным липким комком. Слой за слоем, пласт за пластом. Раздирает, обескровливает. Вновь накатывает беспомощная безнадега.

Да кто я есть Громобою? Несчастная дворняжка, подобранная на улице из жалости. Он даже … Я даже ему не нравлюсь, как объект симпатии. То есть как женщина не интересую. Внезапный явно осознанный факт размазывает вялый стук сердца по организму. Оно начинает дергаться с перебоями. И я понимаю, меня ранит равнодушие Юматова.

Никому нельзя доверять, всплывают в памяти слова отца, когда погибла мама. Я их запомнила на всю жизнь. Только не помогло, попала как цыпленок в суп. Маленькая несчастная дурочка.

– Не было никакого положения, – огрызаюсь.

– Серьезно? Пусть так.

Будто издеваясь улыбается. Вот правда, какой же омерзительный. Всю мужскую красоту маской безразличия смазывает. Про таких говорят «мент», хоть трижды полицейским обзови. Ментяра!

– Иерархия секты. Кто главные? Имена? Живо! – повышает голос.

От рыка вздрагиваю. Не дав понять ничего, он добавляет.

– Я тебе не Миха очарованный. Поняла? Или ты говоришь или …

Неожиданно становится обидно. Несмотря ни на что, ярко ощущаю потребность защитить Юматова хотя бы словесно.

– Неправда. Михаил не очарован. Он сострадающий человек в отличие от вас, Федор Иванович. Человек хочет мне помочь. Это все. Не нужно наговаривать лишнее.

– Ты посмотри, – насмешливо тянет. – Защищает.

Коробит от неприкрытой издевки. Кажется, что от гнева мое лицо идет пятнами. Щеки жжет, сушит губы и язык. Попросить воды не решаюсь, боюсь снова начнет язвить и унижать.

– Я говорю правду. Где Михаил? Наша беседа не похожа на нормальную.

– А ты что хотела, а? Думаешь поверю, что ты чистенькая? Да я такого тут насмотрелся, – сплевывает в сторону. – Понимаешь в чем тебя подозреваю?

– Нет! – кричу.

– А побеги из дома? Когда тебя с собаками три раза искали? Думала не нарою? Ты патологическая беглянка и лгунья, Одинцова.

Зажимаю уши. Зажмуриваю глаза. Почти не дышу, пока вдруг не слышу голос Громобоя.

– Ты че, Федь? – хлопает дверью Юматов. Его лицо багрового цвета. – Какого ты на нее орешь?!

– Все норм. Что надо я выяснил, – поднимается. – Это еще не все, Яна Одинцова, – немного склоняется ко мне.

Бросаю взгляд на Юматова. По лицу перекатываются багровые волны. Громобой застывает двухметровой глыбой. От него идут тяжелые удушливые волны ярости. Миша делает маленький шаг вперед, сжимая пудовые кулаки, рычит.

– Ян, выйди из кабинета. Бегом!

Быстрее ветра выношусь за дверь и без сил падаю в неудобное кресло. Последнее, что слышу, как Юматов рявкает на Федора. Слышу гул, пока дверь сильнее не прихлопывается и звуки совсем исчезают.

Вытираю взмокший лоб, отдираю от спины влажный свитер. Во рту сухо от пережитого, как в пустыне. Если не попью, упаду в обморок. В коридоре нет никакого кулера. Это и понятно, откуда ему взяться.

Ищу туалет. Хотя бы умоюсь. Пока плещусь под треснувшей раковиной, слышу свое имя и тяжелые бухающие шаги.

– Яна, – сдержанный рык полный гнева. – Яна, блядь ты куда делась!

Стряхиваю капли, приглаживаю влажные волосы и выхожу. Юматов налетает нечаянно. Ойкаю, пищу. Не дав опомниться, Миша прижимает к себе, помогает с опорой, иначе свалилась бы.

– Испугалась? – таранит взглядом.

Он злой и чужой. Один лишь стук сердца семафорит о беспокойстве? Или? Что выражает ускоренный молот не знаю.

– Нормально. Он плохой полицейский, ты добрый. Да? Такую избрал тактику, Михаил Иванович Юматов?

12. Мне надо.

Вталкиваю ее в допросную. Запираю дверь. Яна злая, как черт, а я бешусь, как сам дьявол. Федор! Гад подколодный. Заебал своими методами. Психолог нетрадиционных методов допроса. Ведь просил просто поговорить.

Хочется разнести тут все. Упираюсь ладонями в стол, нагибаю голову. Продышать бы злобу, да не выходит ни хера. Тело закупоривается. Бесиво никуда не девается, оно внутри ураганом мечется.

– Минуту, – тяжко кидаю. – Дай мне минуту.

Не вижу реакции. Слышу, шорох и шлепок. Понял. Села. Против воли взгляд поднимаю. Янка ко мне сгорбленной спиной сидит. Дуется.

Я все понимаю. Ни одного шага правильного с моей стороны не было сделало. Майор облажался, как стажер. Все неправильно! От заката и до рассвета. Я держу ее при себе. Нет никакого расследования. Все краями узнаю, рою землю вне управления.

И все почему?

Да потому!

Она мне нравится. Как женщина. Защемило струну и дрожит вибрацией не отпускает. Я хочу ее защищать и оберегать. И не только! Как справится, а?

– Зачем я здесь?

Она так и сидит отвернувшись.

– Ян, ты же понимаешь, что так дальше продолжаться не может. Для того, чтобы найти и обезвредить, мы должны официально открыть дело. Возможностей больше. Будет хотя бы проверка.

– А если я попрошу тебя отпустить меня?

Вот сейчас царапает. Как понимать? Отогрелась и в путь? Нет, платы не требую, по совести можно поступить?

– Не понимаешь почему таскаюсь с тобой везде, Ян?

– Нет, – опускает взгляд.

Мне не хочется объяснять. Не дура же она, все чувствует.

– Я должен был тебя отдать, Ян. Начать расследование, но сам хочу тебе помочь. Поймешь ты это наконец или нет? Не надо от меня закрываться. Ты дальше будешь бегать от них?

– В этот раз не поймают.

Как будто пластинку заело, тарабанит одно и тоже.

– Ты не можешь быть уверена.

Упирается. Упрямо закрывает рот и ни звука. Беру стул, сажусь прямо перед ней. Синие метеоры вновь полосуют беспощадно. Надо же какая. Неужели просто из-за цвета глаз зацепила? Как на крючок подсадило. Не отрывая взгляд, неосознанно касаюсь грудной мышцы.

– Миша, – метеоры прозрачными реками наливаются, – я боюсь.

– Чего?

– Они могут … Ты не понимаешь. Они страшные люди.

– На то я здесь работаю. Тебе нечего бояться. Нужно доверять мне, Ян.

– Не хочу, чтобы ты пострадал.

– Я? – невольно улыбаюсь. – Ну ты чего? Все будет хорошо.

Яна подтягивает коленки к подбородку. Зажмуривается, а я жду. Вот сейчас должна. Еще немного. Пододвигаюсь ближе, даже не вздрагивает. Привыкла ко мне немного.

Черты лица словно из мрамора выточены. Высокие скулы, пухлые влекущие губы. Волосы мягкие, длинные. Ее бы откормить немного и Янка идеал. Хотя мне и так заходит больше, чем нужно. Тянет, сдохнуть можно. Но трогать боюсь.

Я. Боюсь. Смешно же!

Когда чужие чувства заботили? Некогда думать было. Адская работа, круговерть, дома через раз. А тут Яна. И все! Улетели тормоза. Выпала педалька.

Когда произошло сам не понимаю.

– Не будет, Миш. Ты прости за плохого и хорошего. Я же тоже все понимаю, – задирает голову к потолку. По щекам катятся две прозрачные капли. – Расскажу, но, пожалуйста, не начинай расследование. Их не победить, как понимаю. Община очень мощная, находится под покровительством. Пока там была видела мужчин в деловых костюмах. Там вроде как образцово-показательно все, но внутри … Вспоминать не хочу. Даже не двойное, а десятикратное дно. Знаю, что еще есть скиты. Их даже с воздуха трудно найти. Они среди деревьев. Ни подхода туда, ни подъезда. Но не уверена. Просто подслушала, когда на конюшне заставили прибираться. Люди, если туда попадают, исчезают навсегда. И не подкопаться.

Киваю. Подбадриваю жестом, давай дальше.

– Я не ангел. Ядвига странная была сразу. После моих выходок, объявила отцу, что я бесами одержимая. Знаешь, так аккуратно говорила, ненавязчиво. Сначала предлагала закрытые пансионаты, а потом религиозную школу, когда я совсем слетела.

– Почему летала?

Отводит взгляд. Мнется.

– Бунтовала. Не хотела, чтобы у папы кто-то был.

Врет.

– М-м, дальше.

– В последний раз сбежала, когда меня готовились перевозить в один из скитов. Испугалась.

– За что?

– За непослушание.

– Расскажи подробнее, что знаешь об отце Никодиме.

– Властный суровый человек. Степень его религиозности доходит до безумия. Иногда казалось, что он сумасшедший. Порядки там хуже, чем в тюрьме.

В коридоре слышится шум. Дверь допросной дергается, а потом раздается стук. Поднимаюсь, отпираю замок. На пороге стоит мятый мужик в сопровождении конвойного, следом идет Волков.

– Миш, ты что тут? – заглядывает. Его брови ползут вверх. Сашка вытягивает губы трубочкой, глаза загораются. – Какая, а? Ты долго?

– Свободно, – выдаю с наездом. Не хера таращится, что никогда девушек не видел. – Ян, – тяну ей руку. – Рожу отвернул, – рявкаю на мятого урода.

Протаскиваю ее, закрывая спиной. Нечего под любопытными взглядами ходить. Заебали разглядывать. Злясь неизвестно на что, быстро тащу ее за руку.

Заявление мне подписали, так что с сегодняшнего дня официально в отпуске. Еще один мой проеб конкретный. Приволок Янку с собой, дело не открыл и сваливаю в отпуск. Мне прямо сейчас надо увольняться, никогда еще столько дров не ломал. Короче, подумаю крепко как поступить дальше. Мыслей сейчас по ее душу – зеро! Как в мозги нассали. И это пиздецки бесит.

– Миша, – разворачиваюсь резче, чем надо. Вот же настырная, почти под ноги влезла. Балансирую, чтобы не навалиться, хватаюсь одной рукой за стол, другой Яну подхватываю. Получается так, что задом присаживаюсь на боковину и до уровня лица нечаянно поднимаю Янку. И вновь синие звезды в мои черные врезаются. – Ой …

Случается полный апокалипсис.

Ничего не хочу анализировать. Ни.Че.Го. Мне нах не надо. Я просто хочу ее поцеловать. Нет, не так. Не поцеловать. Не знаю куда ей упирается оголтелое желание, но Яна стремительно краснеет. А я почти от ее губ не отрываюсь. Мне надо. Прямо сейчас пиздецки надо.

***