Текст книги "Майор, спеши меня любить (СИ)"
Автор книги: Хелен Кир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
5. Я тебя где-то видел.
– Ты нормальный? – возмущается брат. – Ну на хера, Мих? Ладно. Остановился. Помог. Определи ее в больницу, похлопочи с центром реабилитации. Зачем дома у себя оставил?
Херачу фейспам. Придавливаю Федю взглядом, то там бесполезняк. Таращится нагло и борзо согласно посланным лучам неприязни. Один-один. Не прорежешь.
Нет, мой брат отличный, просто он конченный зануда. Сраный педант. На работе его ценят, но в жизни просто повеситься. Задрочит любого и любую. И еще он очень не любит копаться в лишнем хламе. Выполняет лишь четко поставленные задачи, из которых можно извлечь пользу. Не левачит энтузиазмом никогда.
– Надо, – свожу брови. – Вопросы есть?
– Вот скажи мне, – вальяжно раскидывается в кресле.
– В чем сила, брат? – заканчиваю нашу давнюю присказку.
Точнее не нашу. Из охуенного фильма замес.
– Придурок, – фыркает беззлобно.
Пододвигаю ему чайник, банку растворимого и рафинад. Он выразительно моргает.
– Не батина арабика?
– Заткнись, – морщусь. – Пей давай.
– Мгм, – нагло закуривает в кабинете. Под моим суровым продавливанием, косоротится и толкает форточку. – Матери звонил хоть?
– Хватит! – повышаю голос. – Я там нахуй не сдался и тебе это известно. В семье поколение «Че» не приветствуется. Закроем эту тему.
Федя курит, кабинет заплывает сизым дымом. Раздражаюсь вопросам об отце. Че припекло-то? Спрашивает ... Знает же козлина о ситуации, нахер лезть? Дергаю древнюю раму. Дерево хрустит под руками. Брат отходит в сторону, примиряюще хлопает по плечу.
– Дай хоть сгущенки. У тебя есть, знаю.
Гашу ярость, заталкиваю дальше. Мне не двадцать. Все пережито и забыто. Я взрослый мужик, чтобы на поверхность давнее дерьмо толкать. Каждый живет свою жизнь как хочет, вот и … Короче, аллес. Забыли.
Ладно, хер с тобой. Беру из тумбочки банку сгущенки и двигаю траглодиту. Улыбается так, будто премию выдали. Сладкожрун, а не человек. Но!
Федя специалист узкого профиля. Вот чем я сейчас и воспользуюсь.
– Брат, такое дело.
– Ну?
– По всем показателям моя бродяга из секты сбежала. Знаю одно имя – отец Никодим. Порыть бы, м?
– Мих, – возмущенно давит, – на меня навалили дох … До хрена! Не легче ее скинуть спецам попроще? Где по накатанной сработают?
А вот этого добра не надо. Задумчиво тру бровь. Короче, самому надо докопаться. Зацепила меня чем-то синеглазка. Только чем не пойму.
– Нет. Я ж прошу. Сам тоже буду, но понимаешь, почему тебя хочу подключить, так?
Федя недовольно щелкает пальцами. Пьет переслащенный кофе, хмурится.
– Зачем тебе она? Ну что ты в ней нашел?
– Понравилась. Все?
Вру. Только чтобы перестал спрашивать и согласился. Я сейчас могу запросто убийство Нельсона Манделлы на себя взять, только бы получить Федьку в союзники.
– Ты дебил, что ли? Она может больная или припадочная. Или может у нее вши или сифилис. Ты нормальный?
– Ну понёс, – недовольно обрываю, – нет у нее ничего. Чистая девочка.
– Твою мать, – сокрушается брат, – твою мать! – рявкает и лупит по столу.
– Успокойся, – тоже повышаю голос. – Не могу ее выгнать. Рука не поднимается. Попала она, понимаешь? Она каждого шага шугается. Трясется, плачет. Может ее в этой секте голодом морили, а может что похуже. И вообще, я уже раз отнесся по протоколу к делу. И где теперь потерпевший? Так что помогай, Федь.
– Локти не обгрызи потом, – цедит брат, вылетая из-за стола. – Я помогу. Толька имей в виду, Миха, вот такие девочки-ромашки-синеглазки за собой ворох проблем притаскивают. Не размотаешься потом.
И где-то он попадает в цель. Чую, что не разгребу, но что поделать, если из головы глазищи ее не выходят и сердце колотиться, как припадочное начинает. Бред … Ну не … бред же.
– Разберемся, – принимаю недовольство.
Федя хлопает дверью. Сильно.
А я понимаю, что брат где-то прав.
***
Домой прихожу уставшим и вымотанным. Все, как всегда, всем надо результаты. Желательно вчера.
На кухне горит свет. Не спешу туда идти. Сажусь в прихожей, стаскиваю ботинки и прислоняюсь к стене. В моем доме посторонняя женщина. Тут кроме Инки никого не было еще.
Я зверюга здоровая, а присутствие девочки подпаливает задубевшую шкуру. Морщусь. Больше всего не нравится, что в броне появляются микротрещины. И это, мать вашу, плохо. Вся байда заключается в следующем, предотвратить процесс не в силах. Это что-то из неконтролируемого.
Не нравится. Я и уязвимость – это как … Жопа и палец.
Яна увлеченно что-то режет. Она в моей футболке, ткань доходит почти до колен. Бесстрастно рассматриваю. Ничего такого же, просто изучаю объект. Как я думал. Дрищ!
Но поражает другое. Волосы. Блестящие, густые, волнистые. Огромной копной спускаются до середины спины. Есть в этом что-то притягивающее до хрипоты. Русалка. Завороженно залипаю. Яна тихонько вскрикивает, сует палец в рот. Волосы как живые взметываются и, переливаясь в свете люстры, рассыпаются гуще. Красиво …
– Ян, – тихо зову.
Дергается и оборачивается, прижимая руки к груди.
Опаляет знойным синим. Глазищи ее. Мать моя, какие они …
Неторопливо наслаждаюсь зрелищем. Пристально смотрю и меня перемыкает. Крутится неуловимой пружиной, не дается в руки воспоминание.
Обрывки кадров, как мусор при шквалистом ветре, хаотично летают.
Я где-то ее уже видел.
***
– из к/ф Брат.
– Че – революционер
***
Вот так. Начинаем накручивать обороты. Спасибо всем)))
6. Громобой.
Роняю ложку, когда замечаю Громобоя.
– Простите, я тут по хозяйству. Не против?
В горле, как всегда, пересыхает. Я боюсь его. Точнее, стесняюсь. Зажимаюсь, как пружина. Дергаю низ огромной футболки к коленкам, прикрываю бедра.
Как же так вышло. Не ожидала, что Михаил придет. То есть это его дом, просто … Он так тихо зашел и вообще. Мучительно краснею и сжимаю пальцы. Не слишком ли нагло расхозяйничалась тут. Вдруг ему не понравится. Робко поглядываю на Михаила.
Юматов скалой возвышается. Боже, какой же он огромный. Ну курган, а не человек. Кедр неохватный. И я тут свечу майкой и голыми ногами. Ужас. Ужас! Какой стыд.
Переминаюсь с пятки на носок, отворачиваюсь. Если убегу в комнату, скажет дурочка, да?
– Нет, – бесстрастно пожимает огромными плечами. – Покормишь, буду благодарен. Тебе лучше уже? – добавляет между прочим.
Покормить … Да что со мной, человек есть хочет. Хотя у Миши вид, будто он может сожрать и меня вместе с салатом, который стругаю. Вот! Уже «Мишей» называю. Сумасшедшая!
Голова кругом идет. Шатает от переживания из стороны в сторону.
Юматов сбрасывает растянутый свитер прямо на диванчик. Как кольчуга … Я могу таким вместо одеяла укрываться. Идет ко мне. Отодвигает жестом, не дотрагивается. Моет руки в раковине, а я мямлю.
– Да. Спасибо. Доктор ваш творит чудеса.
– Угу, – обжигает взглядом.
Глаза – утонуть можно. Черные-черные омуты, так и тянут в глубь. В обморочном состоянии умудряюсь заметить какие у него темные густые ресницы. Длинные и изогнутые. Обалдеть.
Сушит руки полотенцем и снова смотрит. Ресницы медленно-медленно падают. А потом опять опаляет, как радиоактивными лучами вспарывает нутро. Да что ж такое!
Что он так смотрит? Зачем?
– Суп? – выдавливаю из себя писк.
– Какой?
Бровь летит вверх.
– С фрикадельками. Взяла немного мяса, порубила мелко. Ничего?
А если он против? Может Громобою неприятно, что я трогаю все руками. И вообще самовольничаю. Готова заплакать от переживаний. В волнении кусаю губы, едва сдерживаюсь.
Я не понимаю. Как мне разгадать Михаила, не знаю. Он непроницаемый. Ничего нельзя понять, ни одной живой эмоции.
– Нет, – спокойно и взвешенно говорит. И чуть мягче добавляет. – Все хорошо, Ян. Только готовить столько не надо было. Ты болеешь еще.
Немного стыдно, что подумала о нем так. Это всего лишь забота. Я не знаю, уже забыла, как это, когда о тебе хотя бы немножечко переживают, совсем капельку. Пусть даже из-за вынужденного гостеприимства.
Чуть заметно улыбается. Совсем немного, совсем крошечку, но улыбается. Из вежливости, конечно. Мне так жарко, так липко становится. Чувствую себя не очень, да. Но если только лежать, можно тронуться. Я и так бока протерла.
– А чем мне еще заниматься? Отдыхать не хочется. Мне лучше.
– Сама ела?
Неожиданно трогает лоб. Непроизвольно вздрагиваю. Прохладная рука касается воспаленной волнением кожи. Хмурится.
– Не успела. Только собиралась.
– Давай вместе.
С ним? Ошарашенно моргаю. Мне уже давно не дозволялось есть с мужчиной вместе. Только после. Но то было в прошлой жизни. Туда я больше не вернусь. Сделаю все, чтобы навсегда забыть о Покровке.
– Хорошо.
Открывает шкаф, берет пару тарелок и ложки. Пока режет хлеб, то и дело бросает взгляды. Задумчивый, суровый.
Дрожащими руками разливаю первое. Несу на стол, чтобы не расплескать, сгибаюсь корпусом вперед. Спина полыхает. Ноги сгорают. Надо найти предлог и одеться. Немедленно. Бормочу, что сейчас приду и быстро переодеваюсь. Ну вот, теперь стало легче.
Сажусь напротив.
Он глаз не сводит. Об мои щеки уже можно бумаги поджигать. Полыхнет дай Боже.
– М-м, вкусно, – пробует первую ложку.
Краснею, как девочка малолетняя. И приятно, и смущает.
– Спасибо, Михаил. Мне приятно, что угодила вам.
– Можно на «ты». Я же не кусаюсь.
– Неудобно как-то.
– Я не такой старый, Ян. Всего лишь к тридцатке приближаюсь.
– Я не говорила так.
Опять взглядом своим пропарывает до костей.
Нравится что ли меня смущать? Вскакиваю со стула, цепляюсь резинкой за витиеватую штуку. Штаны неприлично опускаются. Тащу вниз и пищу от шока. Почти до трусиков оголилась.
Михаил неотрывно смотрит на голую кожу. Не мигая. Потом встает и выпутывает из плена коварного стула. Я одергиваю футболку, клянусь себе, что больше никогда не посмею щеголять в таком виде перед мужчиной. В паранджу буду наряжаться.
Досадно до слез.
Только еще больше смущает, что Миша стоит и не отходит. Его тепло так жарит, что у меня опять температура поднимается. Она не проходила, но сейчас шкалит запредельно. Кровь уже кипит, начинает сворачиваться.
Он такой огромный, а я такая маленькая.
Ой. Ой-ой-ой!
Громобой стоит вплотную. Своими плечами его груди касаюсь. Это так странно и почти страшно. Мозгами понимаю, что он не тронет, но все равно переживаю.
Если бы не ужасные случаи в моей жизни, когда люди казались такими надежными, добрыми и почти родными так не поступали, то может вела бы себя совсем по-другому.
Мои глаза размером с приличный воздушный шар, видимо. Хлопаю ресницами, кусаю губы, осторожно выпутываюсь из рук.
– Не парься, – хрипло сообщает.
Тут же разворачивается и спешно выходит из кухни.
Ба-бах! Хлопает дверь. Вздрагиваю.
Да что ж я такой урод-то? Люди в одном помещение со мной находиться не могут. Всех я бешу и раздражаю.
Заношу тарелку над раковиной. Есть не хочется больше. И еду выбрасывать нельзя. Вдруг ее завтра не будет, как случалось уже много раз. Пока думаю, в углу раковины материализуется мохнатый комок. В ужасе распахиваю глаза. И ору! Во всю силу легких.
7. Коротнуло.
Бросаюсь на кровать ничком.
Ты ебнулся, Юматов?
Очнись, придурок. Она же девочка совсем. Двадцать если есть, то хорошо. Переворачиваюсь на спину и с силой луплю по матрасу. Угораздило?
Меня снова скручивает, вдохнуть-выдохнуть без вариантов. Таращит и вертит, что может быть хуже. А ни хрена! Что не придумай все равно будет не легче того, что сейчас разрывает.
Все же у меня были психи в роду. Судорожно вспоминаю хоть кого-то из поехавших со стороны матери или отца. Хотя что отца … Мы с ним с разных планет. Короче! Никого психованных. Я первый.
Быстро сглатываю несколько раз подряд. Зажмуриваюсь до искр. Только среди искр вновь, будто издеваясь, изгиб ее талии вспыхивает. И голый пупок. Впечатываю кулак в подушку. Что за жесть?
Переворачиваюсь, вдавливаю затылок в матрац и накрываю полыхающее лицо подушкой.
Когда коротнуло? Растерянно соображаю. Тут среди болезненных уколов выкручивающей муки не собраться. То в живот ширяет, то в бедро, то в …
Сегодня и коротнуло. Теперь как?
Подскакиваю, рву на себя оконную раму. Высовываюсь наполовину и жадно дышу. Лютым морозом шпарит до иголок, а я не могу засунуть себя назад в разбушевавшееся тело.
Остывай. Остывай же.
Клянусь себе, что завтра встречусь с Жанкой. Все от недотраха, все беду от этого. Воздержание грех. Причина только в этом. Загнался, запарился и на выходе адовый трешак словил.
Да какой трешак. Не отпускает меня. Признайся уже сам себе. Всадило под кожу и разносит там.
Она как редкий цветок. Растет в камнях, нежная и тонкая. С виду вроде ничего особенного, а присмотришься, с ног валит уникальность. Пугливая, стеснительная, внутри огонь полыхает. Я его всеми фибрами чувствую.
– Миша!
Со злости херачу по подоконнику. Что делает?
«Миша» … Присутствие жжет, испепеляет до праха.
Зря ты пришла, Яна. У меня же кипит. Падаю со сдавленным стоном на кровать.
Не реагирую. Постоит и уйдет. Извиниться же хочет, к бабке не ходи. Накрываю голову подушкой, делаю вид, что крепко сплю.
Быстрый стук по двери. Яна дергает ручку, которую нечаянно запер. Голос тревожный, очень испуганный. Что ее так триггернуло? Или опять приступ. Сам не понимаю, как подлетаю с матраса, открываю.
Она с перекошенным лицом забегает, как обезьянка карабкается в высокое кресло. Забивается в угол, трясется вся.
– Что случилось?
– Там мышь!
– Какая мышь? Не может быть. Это нормальный дом с хорошими перекрытиями, не халупа.
– Михаил, я не вру, – лязгает зубами, – я этих гадов с детства боюсь. Гадость. Мохнатая гадость с тонким лысым хвостом. Ужас.
– Пошли посмотрим.
– Нет. Я боюсь.
– Ладно. Сиди здесь.
Она перескакивает на мою кровать, поджимает ноги.
Оп-па-а …
Ну зачем ты на нее влезла, а? Очумело таращусь на голые щиколотки. Мать моя, да что ж переклинило-то. Бабы что ли не видел никогда. Хоть стой, хоть падай. Убиться о стену.
Вместо того, чтобы идти тучи разгребать, мне хочется Яну на коленки посадить и качать. Чтобы бояться перестала. А то трясется, аж подпрыгивает.
Залипаю, а потом с болью выдираюсь из болючего неадекватного желания.
Прикрываю дверь, иду на кухню.
На столе сидит Галкин джунгарик. Понятия не имею как он ко мне пролез, но разведением грызунов занимается моя очаровательная соседка. От нее протиснулся. Беру его в руки. Иду показать Яне, сказать, что это не мышь.
– Ян, посмотри.
– Ой, нет. Уберите, пожалуйста, – визжит, я глохну.
Бледнеет и готова в обморок грохнуться. От греха сваливаю. Несу пропажу, зажав ладонями. Открываю дверь на площадку, вижу зареванную дочь Гали. Стоит, озирается по сторонам.
– Дуняш, ты чего?
– Степка убежал. Я вот тут играла д-ынём, и он уб-бежал. Дядь Миш, – горестно потрясает пухлыми ручонками, – ну что жа делать! Ево жа кошки сожрут.
Глажу сцепленными руками по макушке. Шмыгает, дрожит губешками. Один бант развязался. Присаживаюсь рядом и подмигиваю.
– Признавайся. Забыла его тут?
– На минуточку ас-стафила, – вытирает огромные капли слез, – за морковкой пошла.
– Дуняш, – шумит снизу Галя, – нет его.
Тоже в отряде спасателей числится.
– Поднимайся, – перегибаюсь через перила. – Галь! – машу ей. – Вот, – показываю Дуне джунгарика, – бери и больше не теряй.
Глаза малышки загораются.
– Дядя Миша! – прижимается Дунечка, а я закоксовываюсь. Дуньку я нежно обожаю, но вот восторг ребенка переношу с трудом. Сразу в глотке что-то … Короче, лучше без этого. – Какой жа ты хороший.
Пока она прячет Степку в клетку, поглаживаю по голове. Хорошенькая она девочка. Только бандитка немного. Но это нормально.
– Спасибо, Миш, – отдуваясь, подходит соседка, – ну запарилась. Все обшарила, а он убежал с помощью кого-то.
– Не ругай, – подмигиваю Дуняше, – а ты не теряй.
Прощаемся. Ухожу к себе.
Вхожу в спальню и чтоб меня! Яна спит. Спит. В моей постели. У нее стресс.
А мне что теперь делать? Кровать-то моя?
Моя. И че?
Были ваши, стали наши. Марш отсюда, майор Юматов. Кругом, твою мать!
8. Опасная прогулка и стук в груди.
Мне очень хочется угодить Михаилу. Грызу ноготь, выискиваю за окном хоть что-то на чем можно взгляд застопорить. Громобоя нет. Ушел на работу, лишь записку оставил, велел никого не бояться и никому не открывать дверь.
Я бы с удовольствием, но мне так хочется что-то приготовить. В холодильнике шиш с маслом. Нет ничего, кроме полуфабрикатов. Это что еда? Как этим насытить два метра?
Соскакиваю с подоконника. Скашиваю взгляд. На столе лежит две купюры по тысяче. Интересно сколько сейчас стоят овощи? Думаю недолго, с любопытством пялюсь в окно. И рынок прям вон он, рукой подать. Прилипаю плотнее к стеклу. Максимум метров сто.
Голова еще думает, а тело уже влезает в одежду. Стягиваю тысячу и захлопнув дверь бегу. На улице замираю. Задираю голову к небу, вдыхаю. Голова кругом. Как же опьяняюще пахнет свободой.
Наслаждаться особо не приходится, быстро иду за овощами. Понимаю, что Юматов будет ругаться, но я ничего плохого не делаю.
Почти не выбирая, покупаю картошку, морковку, лук и зелень. Натянув капюшон, волоку пакеты. Под ногами скрипит снег. Слушаю его. Там он скрипел обреченным звуком вечной мерзлоты.
– Девушка …
По спине словно плетью протягивает. Страх разгоняет по телу свои крошечные ледяные иглы. Руки мгновенно зажимают полиэтилен и превращаются в окаменелые кувалды.
– Девушка!
Нагибаю голову ниже, ускоряюсь до максимума. С тревогой отмеряю время. До подъезда еще шагов сорок. Не так много, но теперь расстояние кажется километровым.
– Позвольте спросить.
Рядом. Меня догоняют.
– Я ничего не знаю, – от ужаса голос пропадает.
– Да глянь, че ты дикая такая, – насмешливо тянет, – не покусаю же.
Трогает за рукав. Выдираюсь из хватки. На собеседника не смотрю, меня гонит ужас вперед.
– Отстаньте, – буквально хриплю.
– Где здесь бульвар Фестивальный? Заблудился я, – не унимается преследователь.
Он намеренно (уверена в этом) сталкивается. Задевает локтем, мне чужое прикосновение смерти подобно. Отшатываюсь резко, с размахом и, как назло, спотыкаюсь. Упасть не дают, мгновенный рывок, нахожу под ногами опору. В попытке отдалиться вновь дергаюсь. Ах, как неаккуратно! Сваливается глубокий капюшон. Ссекаюсь глазами с рядом стоящим мужиком. Я давно научилась выхватывать детали и понимать, кто перед тобой. Не то, что всегда удается, но все же. Иногда это спасало меня.
Невысокий. Глаза, как буравчики. Темные и бегающие. Обычный пуховик и джинсы. Но взгляд … ни одной фишки не упускает, будто местность сканирует. Пропустив сквозь меня свои лучи, мужчина меняет выражение на смешливое. Словно кадр переключает.
– Так что? Не знаешь?
– Не знаю. Пустите.
– Ну иди, – поспешно отбегаю. В след несется. – Придурочная.
Запираю дверь, ошарашенно сажусь около. Боже мой … Боже … Как колотится сердце. Вылетает. Едва отдышавшись, сбрасываю обувь, иду к окну. Он. Стоит. Там!
Нет, пожалуйста. Нет! Они не могли так быстро. Не могли! Я все сделала, чтобы замести следы. Пожалуйста! Только не это. Бессильно трясусь. Плакать уже сил нет. Во мне зреет страшное зерно разрушения. Чертова мачеха! Чертова-а мачеха-а-а! Ненавижу.
Задираю рукав, выворачиваю плечо. Метка в три цифры. Чем тебя вырезать, а? Стереть, чтобы больше никогда ни о чем не напоминало.
Успокаиваюсь тогда, когда тип исчезает с горизонта. Пропадает за одно мгновение, получив от проходящей женщины информацию. И меня отрезвляет. Вдруг все надумала? В моем положении немудрено перегнуть палку. Тут в любом прохожем будешь подозревать всё и всех.
Может я теперь в каждом буду видеть тех самых людей? Не знаю …
Вздохнув, приступаю к готовке.
Верчу в руках нож. Разве такие кухонные бывают? Похоже больше на какой-то другой. Но что имею на данный момент, что же. Тушу картофель быстро, уношусь мыслями в прошлое, летаю в настоящем. Пробую, получается вкусно.
Перевожу взгляд на стул и краска в лицо. Не запутаться бы как в прошлый раз.
Я очень боюсь, что Громобою надоест возиться со мной. Так переживаю, что заикаться начинаю. Миша суровый и … какой он для меня Миша . Михаил! На «вы» и никак иначе.
Сажусь на стул, поджимаю ноги. Думаю. А если он захочет узнать больше, готова рассказать? Вряд ли. Боюсь ему станет брезгливо. Хотя в чем я виновата? В том, что папа недееспособен и больше не может нести ответственность за свои поступки? В том, что заправляет всем мачеха, что гноили в секте? И за что? За один-единственный проступок? Что было потом вспоминать не хочу и не буду.
В волнении мечусь по квартире. Бесцельно мотаюсь по комнатам. И не понимая зачем, захожу в спальню Громобоя. Аскетично, но красиво.
Сверху что-то грохает. Шум такой сильный, что у шкафа отходит дверца, отъезжает со скрипом. Тороплюсь закрыть, но лежащее на полке оружие и какие-то коробочки привлекают внимание. Тянусь. Доблесть и отвага. За заслуги. Это медали. Большой черный пистолет с гравировкой трогать не решаюсь. Очень боюсь оружия.
Мда. Значит, я попала к суровому бескомпромиссному мужчине. Ведь просто так такое не дают, да?
Громобою не наплести с три короба. А может и не надо? Зачем? Михаил единственная защита, как ни крути, хотя опасаюсь его до обморока. Настолько грозный, что поджилки трясусь. Есть один огромный неоспоримый плюс – при внешней явственной угрозе, он внушает доверительный трепет. Кажется, у него есть сердце.
И мое в любом случае при малейшем упоминании бьется сильнее. Аж руки к груди прижимаю. Боюсь вылетит. Ой, нет. Мне в эту сторону вообще не думать. Нельзя. Только думается вопреки всему. Глупая я глупая!
Ключ в дверях заставляет быстрее ветра выместись из опочивальни Громобоя. На автомате несусь, едва успевая притормозить на пороге.
– Опять джунгарика увидела?
Михаил выглядит уставшим. Он медленно стаскивает ботинки, оставляя их небрежно лежать около обувной. Не знаю, как себя вести. Вяло пищу.
Тук-тук-тук. В противовес в моей груди колотится. Пульс тарабанит навылет.
– Нет.
– Не бойся, это Дуняшкин сбежал. Что-то случилось? – подозрительно вытягивает шею и прищуривается.
Не глядя вешает куртку.
– С чего вы взяли?
Он молча проходит на кухню. Терпкий вязкий запах сбивает с ног. На пересечении притормаживает, усиливая сцепку. Юматов даже не касается, но миг чувствуется и затягивается. Я готова рухнуть. Боже-боже …
Огненная волна омывает ниже живота разом. Пламенею и вспыхиваю.
Вздох Миши, ширится грудная клетка, а потом миг замирает. Он перестает дышать. Как так можно мгновенье с пару секунд растягивается и перепаливает нервы. Заторможенно вжимаюсь в стену.
– Это что? – неодобрительно смотрит на принесенные пакеты.
Сладкое забытье распадается.
Опускаю глаза. Громобой скрещивает руки на могучей груди, сильнее возвышаясь надо мною, хлещет словами.
– Кто разрешал выходить на улицу?
