Текст книги "Родимый край - зеленая моя колыбель"
Автор книги: Гумер Баширов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
– Глянь-ка! – вскричала вдруг Минниса, хватая меня за локоть. – Мешок с мукой! Вон плывет, вон! А что, если его водяная выпустила? Чтоб нас заманить!..
Ух ты! Взаправду мешок! Он медленно плыл под кругами, что разошлись по воде, плыл прямо в нашу сторону. Хоть тут же прыгай и хватай. Отца кликнуть? Ведь целый мешок муки…
Пока я раздумывал, мешок наш плыл-плыл и сразу ушел под яр. Такое меня зло взяло, что обманулся!
– Да это же облако! – сказал я с досадой.
Перед нами неслись по небу пухлые, точно мешки с мукой, облака. Хотел было я поругать Миннису, что обнадежила напрасно, да нас мама позвала.
– Нельзя над омутом баловаться, – опасливо сказала она, – играйте здесь!
Мама нарезала ломоть ржаного хлеба квадратиками и, посыпав сахарным песком, протянула нам:
– Вот вам пряники, угощайтесь!
Что ж, «пряники» эти показались нам ничуть не хуже всамделишных.
Солнце тем временем село, серо-сизые тучи заволокли все небо. Поглядывая на грузные косяки туч, отец с мамой держали совет: раскидать скошенное сено иль погодить?
– Нынче и петухи безо времени пели, лягушки вон тоже расквакались – кабы не задождило!
– Уж это каждый год так! – сказала мама. – Хлеба как есть истомятся, изжаждутся, и ни одной капли на них не упадет. А стоит на сенокос выйти, ну будто дно у неба выбивают, – льет и льет!
– Будет тебе ворчать! Дожди покуда не лишние, пускай попрыскает.
Увидела мама, что мы с Миннисой вокруг телег носимся, в пятнашки играем, улыбнулась:
– Да что с нашим Гумером стало? Прямо глаза застило ему, нас и не примечает…
Ничего со мной не стало, просто нравилось играть с Миннисой. Когда она оказывалась рядом, мне как-то само собой хотелось бегать, смеяться.
Внезапно за лугами, недалеко совсем, сильно громыхнуло, будто раскололось небо. Мы кинулись к маме. Она, шепча молитву, погладила нас по голове, чтобы от молнии охранить, и погнала под телегу:
– Будет вам чирикать, прячьтесь скорей! Вон грохотун сюда скачет!
Мама положила в телегу большую охапку сена, прикрыла то́рпищем[19] и мы будто в шатре уютном очутились. Поначалу тут стоял дегтевой дух, но запах свежескошенной травы перебил его, у нас даже в носу защекотало.
А в небе всё перекатывались громы, потом зашумел дождь. К нам же под телегу ни ветер, ни дождь не проникали. Минниса прислонилась спиной к колесу и, кинув быстрый взгляд наружу, зашептала:
– Знаешь, когда мы давеча на луга спускались, у старого кладбища ведьмину свадьбу видели. Посередь дороги пыль крутится столбом, до самых облаков доходит. Вот страхи-то! Завертью крутится, а внутри темное сидит. Бабушка говорит, что это ведьма в ступе, она свадьбу справляет.
Минниса, словно сама испугавшись своего рассказа, поджала ноги и подоткнула их подолом платья.
– Что, если ведьма сцапает и унесет с собой, а? Ты напугался бы?
– Нашла чем стращать! Читаешь молитву и палкой – прямо в середину за́верти! Поняла? Тут вся твоя заверть золотом под ноги осыплется!
– А если у тебя нет палки?
– Если палки нет? – задумался я и храбро ответил: – Ногой наподдам!
Откинув свесившийся край торпища, мы высунулись из-под телеги.
Дождь уже прошел, а над деревней и над нашим лугом, переливаясь всякими цветами, из края в край перекинулась радуга. Тучи с громами ушли в сторону Арска.
– Видишь небесную дугу? – показал я на радугу пальцем.
Но Минниса хлопнула меня по руке:
– Чу! Бабушка сказывала, что нельзя на нее пальцем показывать.
– Ладно, – послушался я и стал объяснять: – Это мост… Его ангелы перекидывают, чтобы воду для дождя подвозить.
– Да уж, ангелы!..
– Вот и да! Провалиться мне на месте, если вру!
Вижу: Миннисе и хочется верить, и сомнение берет ее. Я начал еще более горячиться:
– Знаешь, отчего гром гремит?
– Отчего?
– Дождяные ангелы запрягут коней в телеги с бочками и скачут по мосту!
– А воду откуда берут?
– Видишь, как небесная дуга выгнулась? Она небось одним концом в речку Азе́ке опустилась, а другим – в Янильское озеро.
– Ой-ой, далеко! – удивилась Минниса.
– Наберут ангелы воды и давай на землю лить. Вот тебе и дождь!
– А гром?
– Говорил же я давеча! Когда по нашему мосту телега едет, и то грохочет как, а уж там… Особенно если пустые бочки везут.
– Откуда тогда молоньи берутся? – спросила Минниса, пристально глядя на меня, точно уличить в чем собиралась.
И в самом деле, откуда молнии? К счастью, вспомнил, что мама про них рассказывала, а то бы осрамился перед Миннисой.
– Кони-то небесные знаешь, как скачут? От их подков во все стороны искры летят!
На лугу уже давно прояснило, люди за дела свои принялись, а нам все не хотелось расставаться с миром чудес.
– Вы чего в тени сидите? Вылезайте на солнышко! – позвала нас мама. – Вон сено раскидывайте!
IV
Пока я выбирал себе грабли, отец сам нашел для меня работу.
– Нечего, – сказал он, – разгуливать, когда все делом заняты.
Взял я вороную за поводок и повел к реке. Потом меня заставили конский щавель из сена выбирать.
Отец с мамой на случай, если зачастят дожди, траву, что в низине, скосили, на бугор стали таскать. Вдруг смотрю – мама подхватила вилами целый охапень, а оттуда вытянулось что-то черное, похожее на плеть, и начало раскачиваться прямо над ее головой.
– Мама, брось! – завопил я истошно. – Змея!
Мама, вздрогнув, отбросила прочь вилы с сеном и повалилась тут же. Мы с братом кинулись было на то место, но отец погрозил нам кулаком:
– Не ходите!
А сам подбежал к змее и прижал ее к земле вилами:
– Несите прут ивовый! Живо!
Мы бегом принесли прутья. Змея пыталась вырваться, извивалась, била хвостом по вилам и, высунув раздвоенный язык, страшно шипела. Под ударами ивового прута она свернулась быстро. Отец подцепил ее палкой и отнес подальше, бросил в яму.
– Гадюка! Самая ядовитая! – проговорил он. – Хорошо еще, на мать не успела упасть.
Язык у меня так и зачесался. Сказать бы, что это я крикнул маме про змею, сказать бы! Да не любил отец, когда хвастали. Все же я нашел повод поговорить о змее.
– А мама Миннисы заклятье против змей знает, – таинственно сообщил я отцу. – Как увидишь их, сразу говори: «Чвира-чвира, чвирк, змея! Чвира, черная змея…»
– Да неужто? – Отец даже улыбнулся, первый раз за весь день! – А ты что, забыл давеча про заклятье? Ведь первым змею разглядел! Вот бы и почвирикал!
V
Настала страда. Я был еще мал для жатвы, но и меня начали в поле брать: за дитём, мол, приглядит, снопы потаскает.
Это дитё была моя сестренка, она недавно у нас родилась. Бывало, как приедем на свою полосу, брат Хамза и апай наденут нарукавники, подоткнут подолы передников и пойдут хрустать серпом. А мама укладывает девочку в лубковую тележку и, склонясь над ней, кормит, пока та не уснет. Сестренка спит, губами почмокивает, а я устраиваюсь в тени и думаю, чем бы мне заняться. Божьих коровок в спичечный коробок набрать? Земляники поискать на меже? Или плетку из соломы сплести?
– Сынок! – зовет меня тут мама. – Спустись, пока дитя спит, в Ушару́ за водицей!
Несу я кувшин с водой с Ушарова ключа и невольно задерживаюсь в низине у круглого, словно колодец, бочага с водой. Это «Морской глаз»! Его вся деревня так зовет. В зиму он никогда не замерзает, только пар над ним тогда поднимается. Вода в бочаге какая-то мутная, пугающе темная. Пробовали дно у него шестом нащупать – не нащупали. Вожжами длинными, камень к ним привязав, до дна пытались достать – не достали. Старики считают, что так и должно быть. Бочаг, мол, ходами подземными с морем далеким связан. Море – это бескрайний, безграничный водный простор, а бочаг – глаз его, которым он в другом конце земли на мир смотрит.
Я, точно околдованный, не могу отойти от бочага. Осторожно ступаю на зыбкий его край и пугливо вглядываюсь в мутную воду. Мне всякий раз кажется, что она вот-вот забурлит-закипит и всплывет со дна чудо-юдо морское, о котором в книжках пишут…
Да разве наши дадут дождаться чуда-юда!
– Иди скорей, шалопутный! – слышится сверху голос апай. – Дитя проснулось!
Ладно еще, сестренка не плаксивая. Сунешь ей в рот тряпочную соску, покатаешь малость, и опять сон ее сморит.
А в голове у меня все тот же «Морской глаз». Нырнуть бы в него и доплыть до самого моря!..
– Нечего там прохлаждаться! – кричит тут же апай. – Берись-ка за снопы.
Снопы, что наши навязали, мне надо перетаскать в круг, где их в бабки сложат. Лето нынче засушливое, и рожь уродилась негустая, снопов не очень-то много. Но все равно под рубаху набиваются остинки, а от них и подскочишь поневоле и подпрянешь. Да и по жнивью колкому босиком бегать не великое удовольствие, особенно если на колючки наступишь.
К полудню пересыхает в горле. Начинает ломить плечи: уже и шаг шагнуть нет сил. Старшим тоже нелегко. Мама то и дело разгибает спину и трет поясницу. Апай и Хамза повязывают лоб мокрыми полотенцами. Но останавливаться нельзя. Отец велел на этом клину все дела до обеда закончить.
Я посматриваю на дорогу, не уходят ли люди полдничать в деревню. Однако брат рушит все мои надежды.
– Ты чего ворон считаешь? – шумит он. – Двигайся живей! Как перетаскаешь снопы, лошадь приведи, на другое поле поедем!
В сенокос я с ребятами, а то и с Миннисой затевали игры, но теперь не поиграешь. С Миннисой мы и виделись-то в поле редко. Но я уже издалека узнавал ее отца и мать и даже пегую их лошадь с белым, будто заплата, пятном на животе. Когда нам приходилось проезжать мимо их полосы, я старался по-взрослому погонять лошадь.
– Но-но! – вскрикивал я, взмахивая вожжами. – Ты что на ходу спишь!
Апай, бывало, приставит руку щитком ко лбу, точно высматривает что-то, и скажет:
– Глядите, что за колобушка промеж бабок там катится? Э-э, да это не колобушка, а Минниса-невестушка!
Я замахивался на нее. Но голубовато-зеленые глаза апай улыбались так бесхитростно и ласково, что вскоре и сам я начинал смеяться.
VI
Ураза́ – месяц поста. Одни у нас постятся честно: от восхода до заката крошки в рот не берут, капли воды не пригубят. А некоторые отлынивают. Мужики помоложе и джигиты не таятся даже друг от друга при встречах.
– Ну как, – спросят, – не доняла еще ураза?
– Чего ей меня донимать? – посмеиваются в ответ. – Я ей воли не даю!
А мы, мелкота, становимся во время уразы вестниками долгожданного мига разговления. Он наступает с закатом, в момент, когда муэдзи́н поднимается на минарет и возглашает азан – призыв к вечерней молитве. Поскольку мы живем поблизости от мечети, босоногая ребятня собирается в ожидании азана возле нашего сада или в проулке за углом.
Девочки усаживаются особняком на траве и играют в камешки. В уразу я вижу Миннису каждый день. Она делает вид, что не замечает меня, но я чувствую: нравится ей, что я смотрю на нее. Когда я рядом, она становится еще подвижней, и смеется чаще, и глаза ее блестят как-то особенно.
Вот девочкам надоедают камешки, и они, вскочив, становятся в круг. Однажды я тоже затесался в их игру. Только некоторые девочки – видно, завидовали они нашей дружбе – сразу зашумели:
– Не хотим, не хотим! Это девчачья игра!
– Верно, верно! В напевке тоже говорится: «Много-много было нас, десять девочек как раз». Не сказано ведь «десять мальчишек»!
Одна приложила руки ко рту воронкой и начала дразнить меня:
– Женишок, рваный гребешок! Кукареку-у!
Не первый раз приходилось мне слышать это. Если в такой момент стерпишь, промолчишь, так и знай, глаз потом открыть не дадут. Вот и я не успокоился, пока не отдубасил ту девчонку.
Тут уж все в один голос загалдели:
– A-а, он еще дерется! Сказали, не примем в игру, и не примем!
Минниса жалобно распустила губы и принялась уговаривать подружек:
– Позвольте ему поиграть разок!
– Нет, не позволим! Мало того, что мальчишка, да еще дерется!
– Ну что с того, коли разок поиграет с нами?
Девочки переглянулись, перемигнулись:
– Ну, так и быть!
Я радостно встал в круг, и мы завертелись, завели напевку:
Много-много было нас,
Десять девочек как раз.
В погреб засели – масла поели,
В клеть заглянули – меда хлебнули,
Щеки горят, точно вешний цвет.
В окнах рассвет, а нас уже нет.
Скинь тулуп, Яку́п!
С последним словом все мы сомкнули губы и затянули: «Мм…» Посмотрел я на девочек – у кого под носом блестит, у кого волосы совсем взлохматились, и смех стал меня разбирать, что я, мальчишка, стою один среди них и тоже мычу, как теленок. Не выдержал, прыснул.
Девочкам только этого и надо было:
– Ага, разомкнулся, первым разомкнулся!
И стали они меня толкать да дергать:
– На чью крышу опустился?
Я и не сообразил, назвал того, кто вспомнился первым:
– На крышу дяди Сулеймана!
– Сколько у них народу?
– Шестеро! – крикнула одна.
– Ага, шестеро! Давай сюда лоб! Вот тебе! На тебе!
Девочки с удовольствием щелкали меня по лбу: «Щелк!», «Щелк!». А я даже глазом не моргнул. Хоть и маловат, а все – мальчик!
Потом я с мальчишками играл в ножички, в пятнашки, в прятки… Поднялся тут визг, писк!
– Хватит вам! – цыкнул кто-то, высунувшись из окна. – Вот шайтаново племя!
Мы притихли и уселись рядком вдоль забора нашего соседа дяди Гайни́. Мне было так хорошо чувствовать сквозь рубашку тепло Миннисы! Когда она вертела головой, ее растрепавшиеся волосы приятно щекотали мне лицо. Минниса сидела на корточках, обхватив руками колени. Мне казалось, что ей тоже нравится безмолвно сидеть вот так возле меня.
Солнце уже скатилось за Бишенский лес. То из одной, то из другой калитки выглядывают люди.
– Детушки, не было, что ли, аза́на? – спрашивают они у нас.
И голос-то у бедняг еле слышен, ждут, скоро ли прозвучит азан. Один я не жду. Чем больше пройдет времени, пока муэдзин поднимется на минарет, тем дольше продлится мое блаженное состояние…
И все же тот момент наступает. Слышится скрип ступенек, ведущих на минарет. Вскоре в окошке наверху показывается белая чалма муэдзина. Не знаю, успевает ли старик раскрыть рот, но ребятня вскакивает разом и с криком мчится во все концы деревни:
– Азан! Азан!..
Мы с Миннисой, взявшись за руки, спускаемся по проулку вниз. Я провожаю ее до косогора и смотрю, как она, подпрыгивая, словно козленок, бежит по тропинке к своему дому.
«ПОЛЕ-ПОЛЕ, СИЛОЮ МЕНЯ НАГРАДИ!
I
Минула еще одна зима. Мне уже седьмой год пошел. Как-то заметил я за ужином, что отец все посматривает на меня, и решил улизнуть, пока чего не вышло. Подобрался тихонько к двери, но, видно, отец следил за мной.
– Не пойдешь! – зыкнул он. – Спать ложись! Боронить тебе завтра.
Значит, завтра сеять начнем! То-то мама целый день в сеновале шарила, яйца собирала. Отец с братом, будто к празднику, двор и улицу вымели, плуг с бороной да сбрую всякую готовили. Баню сегодня топили, помылись все. Апай, как всегда, самовар начистила, пол и саке намыла, натерла. И весь наш дом праздничный вид принял.
Вот отчего отец глаз с меня не сводил! Прикидывал, выходит, справлюсь ли я. Мне уже приходилось, правда, и боронить и за плугом ходить. Только я тогда на подмоге бывал у отца или у брата, а тут самому надо управляться. Как говорится, ты голова, ты и шея. Сам почнешь, сам закруглишь.
Я, покуда сон не одолел, все представлял себе, как мы встанем поутру, чаю напьемся и выедем на пашню. Коли дело до пашни дошло, меня теперь к старшим можно приравнять. Одно плохо – безземельный я.
Когда к нам дальние гости наезжают, удивляются.
– Неужто, – говорят, – у вас всего два надела? Мужчин-то ведь трое.
Объясняй им тут, что я после передела земельного родился.
Да что – я! Вон апай с мамой день-деньской трудятся. Жнут, полют, молотят, лен да коноплю дергают, картошку копают, за скотиной ходят, воду носят, печки топят – все хозяйство на них! А земли им не полагается. Их, правда, никто не попрекает, но подчас, когда апай сидит, опустив голову, и еле отщипывает от куска, мне кажется, совестится она, что безземельная…
Наутро, как в поле выезжать, мама распахнула перед нами ворота, хлебам урожая, а нам доброй работы пожелала.
– Да будет так! – сказал отец.
Лицо у него нынче не хмурилось. Да и утро не было хмурым, день нарождался ясный, веселый. Над клетью, красуясь на солнце переливчатой грудкой, заливался скворец, чирикали воробьи на заборе, голуби под застрехой ворковали.
Сейчас, наверное, повсюду, нагрузившись, как и мы, боронами да саба́нами[20], семенами да лукошками, торопились в поле пахари.
– Кому яички попадутся, а? – спрашиваю я у отца.
В этот день, кто первым на пути встретится, тому яйцо положено дать. Таков обычай.
Поглядел отец в одну, в другую сторону и засмеялся:
– Кому же еще? Вон он!
С верхнего порядка в наш конец трусил на сером вислоухом мерине дядя Гибаш.
Отец вынул из лукошка пару яиц вареных, протянул ему:
– Удачлив же ты, Гибадулла́! Таки получил севальные яички! Носом, что ли, чуешь?
– Х-хы! – усмехнулся дядя Гибаш. – У счастливых, сказывают, удача завсегда к кончику носа пристроится. Верно, стало быть…
Когда мы добрались до пашни, отец прошел в середину поля и, копнув рукой, взял горсть земли. Он мял и тискал ее, перекладывал из ладони в ладонь, даже понюхал.
– Гм, тепла полного нету… – бормотал он. – Посеять-то посеешь, а вдруг не выклюнется, заглохнет. Ладно бы, коли солнышко подмогло!.. А подождать, так время можно упустить. – Но потом, кинув взгляд на соседние полосы и на солнце, которое уже пригревать стало, отец поднялся на ноги: – Ну, положимся на волю аллаха!
Отец насыпал в лукошко пшеницы и сверху больше десятка яиц наложил. Повесив лукошко через плечо, он еще потоптался на месте, оборачивался лицом то в одну, то в другую сторону – к ветру, значит, примерялся.
– Так, стало быть… – проговорил он и, прочтя молитву, кинул первую пригоршню: – В добрый бы час! На счастье детям, на благо скотинушке…
С каждым взмахом его руки семена с шурканьем ударялись о лукошко и рассыпались по земле. С каждым взмахом падало вместе с зерном одно-два яйца. Так издревле начинали сев. Тучные, верили, взойдут тогда хлеба, крупное созреет семя.
И не только это. Весною, ступая в первый раз на пашню, слово земле надо молвить. Мама научила меня ему. Вот я с тем словом и начал боронить вслед за отцом:
– Поле-поле, силою меня награди, силою шести коней награди, десятижды шесть возов хлеба уроди!..
Яиц в лукошке с семенами хватило ненадолго. Они валялись там и сям, белые, чужеродные здесь. Отец обернулся, посмотрел на них, как бы жалеючи, и крикнул мне:
– Собери!
II
Что-то очень расстроенный был отец, когда от дальнего края пашни обратно шел. Закончив гон, снял с себя лукошко и, ругаясь, землю шагом стал вымерять.
– О-от жадный, о-от глаз ненасытный!
В это время приехал со своим малым хозяин соседнего клина Галимджан-абзы.
– Бог в помочь! – пожелал он нам и, сняв шапку, принялся обтирать запотевшую голову.
У Галимджана и лошадь была рыжей масти, и сам он с сыном были огненно-рыжие. Оттого небось и прозвали его Сарником[21].
Отец протянул им обоим по паре яиц.
– Бери, Галимджан, бери! – сказал он. – Уж так заведено, первый день сева нынче. А вот на долю чужую не зарься, совесть имей!
У Сарника даже челюсть нижняя отвисла.
– Ты вроде намекаешь на что, Башир-абзы… Упаси бог! Напраслина какая-то!
– Да не упас, значит, бог. Ведомо ли тебе, Галимджан, что святее всего в мире? Честность! Деды завет нам этот оставили. Сгибни, в огне сгори, но совести своей не рушь!
Галимджан-абзы растерянно водил шапкой по голове – то назад ее сдвигал, то вперед.
– Слава богу, нечем вроде попрекать-то меня…
– Есть чем, есть! Нас и без того жмут, да так, что кости трещат. Только и осталось, что душа не вышла. С этой вот стороны, – отец показал рукой, – Цызга́н-дьявол поля наши прихватил, с той – черпаковский помещик. И ежели вдобавок ты мою землю к своей припашешь, я – твою, что же у нас получится?
– Погоди, Башир-абзы, говори напрямик: что случилось?
– Вот что! – И отец широким, мерным шагом пошел по краю Галимджанова клина.
– Ну, сколько вышло шагов? Восемнадцать? Да еще лишку будет на два следа. Теперь промеряем мою пашню… Пятнадцать, шестнадцать с половиной! Семнадцати нет!
– Ежели что по ошибке вышло, ненароком… Небось этот рыжий черт в твою сторону завернул, когда межу пропахивали!.. – Галимджан сердито замахнулся на свою лошадь.
Отец уже начинал вскипать, и взгляд у него стал злее, и голос запальчивей:
– Ха-ай, Галимджан! Ха-ай, пустобрех! Чего же этот рыжий черт по ошибке в мою пользу от твоего клина не запахал?!.
– Сам дивлюсь, сосед, и впрямь чудно!
– Не дивись, Галимджан, не дивись, лучше признайся по правде, будь мужчиной. Ежели бы впервой… Ведь ты и у Барсуковой тропы от моего надела на два шага земли прирезал, тоже у Буйды́ – на полтора шага… Совесть-то у тебя где?
Сарник потоптался на месте и, отбросив сжатую в кулаке яичную скорлупу, сказал решительно:
– Я признаюсь, Башир-абзы, с покаянием сердечным признаюсь! А насчет совести… Совесть-то у меня самая что ни на есть правильная. На нее мне обижаться не приходится. Вот, к примеру, начинаю я пахать, совесть моя в тот же момент упреждает: «Не вздумай, Галимджан, на чужую делянку залезать. Так ведь не слушает корыстная рука! Вбок тянет лошадь, на цельный сошник соседскую землю отхватывает! Вот что меня задачит, Башир-абзы!
Отец, поглаживая усы, наклонился над лукошком. Мне показалось, что улыбнулся он.
– Рука ли тому виной, совесть ли – это уж ты сам разбирайся. А межу перепаши! Не трожь мою делянку!
– Коли засеяно даже?
– Именно! Коли даже семена успел вложить! Так вот, сосед Галимджан!
III
Отец гон за гоном шел впереди, сеял, а я боронил. Та самая наша кобыла с «отмерзшим» глазом, проваливаясь по лодыжки, тащилась по рыхлой пашне. За ней, оставляя влажный след, дергаясь и качаясь, волочилась борона с железными зубьями. А немного позади, поклевывая червей, важно, точно занятые чем-то серьезным, вышагивали вороны. По всей округе – от овинов до реки Ишны́ – трудились на полях крестьяне: пахали, сеяли, боронили. Звякали где-то сабаны, пофыркивали лошади. То справа, то слева раздавались понукание, посвист, окрики, которые и услышишь-то лишь весной на пашне.
– Ну-ка, животина! Но, но!..
– Ишь, ленивец, шагай живей!
У плугарей своя острастка на лошадок. Стоит тем чуть оступиться, как раздаются грозные голоса:
– Не шати, изведи тебя мор!
– Борозда!
Когда внезапно наступала тишина, из лесу глухо доносилось кукование. Да что кукушки! Высоко в небе заливались вешние певцы – жаворонки!
Я шел бороздой, прислушиваясь к переливчатым их голосам, как меня окликнул Ахмет. Он остановил на дороге парную запряжку, тянувшую сабан, и зашагал по пашне ко мне. Нынче он нанялся работать до осени к Бикбула́ту. Приставив руку ко лбу, Ахмет уставился в небо. Его конопатое лицо сияло, точно снизошло на него в эту минуту великое счастье.
– Ну и заливаются же птички, а? Если бы так же вот петь, чтобы людей до сердца пронимать!
– Ты сам славно поёшь. Тебя ни одна тетка без слез слушать не может.
Жаворонки вон до слез не доводят, а слушать их – одно удовольствие! Знать бы, о чем поют?..
Хорошо было стоять на пашне, вдыхать всей грудью влажный, терпкий дух земли, слушать звонкий гомон несущихся со всех сторон голосов. Только тут взялся откуда-то старик Бикбулат.
– Ты чего застыл, орясина? – заорал он на Ахмета. – Работать за тебя кто будет?
Ахмет побежал к своим лошадям. Я снова принялся боронить и все думал об Ахмете, о жаворонках…
– Куда, куда? – вдруг услышал я окрик отца. – Не видишь, что вкось прешь?
А все эта клятая вороная! Стоит мне отвести глаза, она в момент гребет в сторону!
– Но, но! – замахал я, озлившись, вожжой. – Как огрею по хребтине!
Отец вскоре отсеялся и, оставив меня одного боронить, пошел на другой клин.
– Смотри, – предупредил он, – до полудня три краты пройдешься.
Теперь каждый, кто мимо проходил, ко мне обращался с добрым словом:
– Бог в помочь, Гумер!
И я старался отвечать сдержанно, как истый хлебопашец:
– Будь здоров!
Но ребята постарше, увидев, что я по-взрослому, надев холщовый передник и посвистывая, иду за бороной, начинали ухмыляться. А которые поозорней, еще подшучивали:
– Эй, упало, упало!
Если поверишь им, остановишь лошадь да спросишь: «Где? Что?» – на всю пашню осрамишься.
«Филин-филя, простофиля! – загогочут они тогда. – Не видел разве? Кобыла твоя кругляшок обронила!»
Отец вернулся с дальнего клина и пошел, поглядывая на пашни, вниз по меже. Немного отставая от него, шагал за бороной я и никак не мог понять, видит он, как я стараюсь, или нет.
Когда мы дошли до конца полосы, взглянул отец на поле, смежное с нашим, и даже языком прищелкнул:
– Ай-ха-ай! Чья же это работа?
Тут как раз отборонился недавно малый, которого звали Минза́ем. Этот Минзай в рост еще не вошел, а уж все умел: и на гармошке здорово играл и на кубы́зе[22], когда девушки плясали, подыгрывал. А то натягивал вощеную нитку меж бычьих пузырей и через пузырь из дома в дом с дружками разговаривал.
Увидел отец Минзаеву работу и лицом посветлел.
– Ишь какой парнишка! – покачал он головой, любуясь тянувшимися в ряд ровными следами зубьев бороны. – Гм! Довел до дела, не бугрится нигде, не комится. Пух, а не земля! Вот уж где получат урожай! Верный урожай!
Пашня у Минзая и в самом деле лежала гладкая из конца в конец, точно гребешком ее прочесали.
А у меня на полосе и тут и там глыбы с лошадиную голову торчали неразбитые. И такие виднелись места, с которыми борона не поздоровалась даже. Что за штука? Как же я не заметил ничего?
А отец все Минзая нахваливал:
– Вот это работа так работа! След-то от бороны ряд в ряд, как по нитке, нижется! Ты на завороты погляди, на завороты! Будто чекменный воротник, на машинке простроченный!
Теперь наша полоса показалась мне еще более неприглядной. Я уже и смотреть на нее не хотел. А все из-за черной шайтанки. Это она со своим «отмерзшим» глазом вкривь да вкось вихляла!
Однако сколько я ни старался свалить все на вороную, где-то в душе шевелилось сознание и своей вины. Да и зависть стала забирать. Ну, сказал я себе, все равно забороную точно так, как Минзай! Все равно!
Так и бороновал после обеда.
Правда, отец не очень меня расхваливал, но достаточно было и того, что он в усы улыбался, когда вдоль делянки проходил.
Вечером в тот день, как улегся я, так и закружилась у меня перед глазами пашня. Дергалась и подскакивала борона, а за ней бесконечной черной тесьмой стелились по земле ровные следы железных зубьев.
КТО НАРОД ОБИДИТ – ДОБРА НЕ УВИДИТ
I
Однажды осенью с предзакатного намаза в мечети отец пришел не один, а с муэдзином Гайнетди́ном-абзы. Мама быстренько умыла, переодела меня и велела подняться в верхнюю горницу. Там у разостланной на паласе скатерти с угощением сидел на мягкой подушке муэдзин. Отец устроился возле самовара, чай разливал, я тоже опустился на пол рядом с ним.
– Этот, что ли, сынок учиться пойдет? – спросил гость.
– Он самый, – ответил отец. – Пора уж, а то знай шары гоняет.
– Вон какой славный у тебя джигит! Надо, надо знаний набираться, закону божьему учиться. Пусть растет разумным, благонравным.
Так, попивая чай, они беседовали. Разговор все-таки вел отец.
– Нынче-то не станут притеснять детей, как прежде? – спросил он.
– Кто его знает. Наперед поручиться не могу. Ведь Тирэ́нти-стражник еще у нас, в деревне. Только и подстерегает!
– Гляди-ка, а! Когда старший сын учился, тоже страху нагоняли. Бывало, прибежит, плачет: стражник, мол, книги у всех отобрал. Или вовсе трясется с испугу: в подполе, мол, сидели, спасались.
– Что верно, то верно. Налетят нежданно-негаданно. И урядник и стражник…
Отец пододвинул гостю масло и мед.
– И чего стражник вцепился в нас? Неужто царь ничего про то не ведает?
– Царь в выси, мы в низи.
– Не доходит до него, а то пожалел бы небось.
– Он один, нас много. Всех не нажалеется!
– С землей тут мыкаемся, – продолжал отец, – а на наших исконных землях помещики сидят. Скрутили мужика…
Муэдзин перевернул пустую чашку вверх дном – напился, значит.
– Испросим у аллаха терпения, – сказал он со смиренным видом. – Будем помнить его завет: «Рабов моих, что без ропота приемлют ниспосланные мной страдания и злосчастья, одарю вечным раем!»
– А что остается, как не терпеть? – ответил отец и, вынув из кармана три копейки, протянул муэдзину.
– Благодарствую за угощение. Ну, воздадим аллаху…
Муэдзин поднял руки чуть не до самых глаз и начал беззвучно читать молитву. Его реденькая, клином бородка смешно подергивалась, и губы шевелились беспрестанно, будто он горошину во рту перекатывал. Тут отец, сидевший, как и муэдзин, подняв руки, толкнул меня локтем. Я тоже раскрыл ладони и старательно зашевелил губами.
II
Наутро мне дали двухкопеечную монетку, полешко, и я, повесив через плечо холщовую сумку с книжкой, отправился к муэдзину «набираться знаний».
Дом муэдзина, как и наш, был в два яруса, только большой и крепкий. Ребят к моему приходу набилось в нижней горнице до отказа. Тут собрались мои ровесники, мальчишки и девчонки. У каждого в руках была маленькая книжка – «Иманша́рт»[23]. Кто пришел раньше, сидел на саке у глухой стены, большинство же разместились рядами прямо на полу, и каждый, заглядывая в книжку и стараясь перекричать других, повторял заданный урок.
При моем появлении кто-то громко крикнул:
– Новый ученик!
Девочки сразу зашебуршились и, скашивая глаза то на меня, то на Миннису, зашептались друг с другом. А Минниса, точно кто иголкой ее кольнул, вздрогнула и круто повернулась к окошку.
Я бросил полешко в запечье, уселся неподалеку от двери и стал дожидаться, когда спустится к нам абста́й[24], жена муэдзина.
Ребята очень скоро позабыли обо мне и снова принялись зубрить во весь голос. А я как-то невольно посмотрел на Миннису и заметил, что она тоже кинула взгляд в мою сторону, но тут же отвернулась и начала показывать соседней девочке буквы.
Хи-и, хвальбишка! Я вынул из сумки новенький «Иманшарт» и стал разглядывать нарисованные на первой странице сады, минареты с полумесяцем на макушке. Однако сколько я ни старался не слушать, из сорока звенящих голосов в уши мне лез голос одной Миннисы:
– А это что за буква? Видишь, похожа на блюдце…
После долгого ожидания на лестнице сначала показались носки вышитых сапожек, потом – пола широкого платья, наконец перед нами предстала сама Фатима́-абстай. Высокая, статная и белолицая.
– Тише! – крикнула она, постучав костяшками пальцев о поручень. – Вот услышит Тирэнти и книги у вас отымет, на нас штраф наложит.
Ребята сразу примолкли.
Я вспомнил, меня еще дома предупредили, когда провожали в школу.
«Ты смотри не ротозейничай, – сказал отец. – Как услышишь стук в потолок сверху, – юрк в подпол! Понял?»
Неужто и в самом деле гонять нас будут?..
– Новый шаки́рд! – подозвала меня к себе Фатима-абстай и, взяв мой «Иманшарт», показала несколько первых строк: – Выучи этот кусок. А коли не поймешь, спросишь у сестры или у брата…
