Текст книги "Родимый край - зеленая моя колыбель"
Автор книги: Гумер Баширов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
– Так ведь всему свой черед! Сперва мальцы, потом старшие, – ответил дядя Гибаш, но тотчас же принялся наводить порядок. – Назад, подай назад! – Он шел по кругу, слегка ударяя палкой по ногам усевшихся впереди людей. – Не видите, что ль, до самой середки доперли! А ты что истуканом встал? Тебе говорят – отходи назад!
Пока мы бегали туда-сюда, пробивались в круг, началась настоящая борьба. Все-таки, потолкавшись, потыркавшись, мы пролезли в такое место, откуда можно было углядеть и широкие спины борцов и багровые от натуги их лица.
– Хайт! – вскрикнул вдруг кто-то из борцов.
В воздухе качнулись ноги, а в следующее мгновение обладатель этих ног хлопнулся на землю.
– Готов, готов! – раздались голоса. – Здорово его положил айбанец, молодчина!
Айбанец, выпятив грудь, ходил по кругу и спесиво поглядывал на толпу, ожидая следующего борца.
Долго ждать его не заставили. На майдане появился приземистый, плечистый парень. Желтая рубаха на нем была нараспашку, и руки висели длинные, вроде бы даже ниже колен.
– Качинский джигит, из Ка́чи!
– Ну, этот обломает хребет айбанцу!
– Ха! Еще бы не обломать! – прогундосил Сарни́к Галимджа́н. – Он же крючник! Ему что, он двадцать пудов играючи носит.
Сидевший у самого круга близкий мой родич Мухамметджан-джизни́[12] —«солдат» по прозвищу, – обернулся к Сарнику, бросил через плечо:
– Прибавь малость! Я сам видел, как он куль в двадцать пять пудов ворочает!
– Ну, готов, стало быть, айбанец! Мешок-то он захватил – кости собрать?
Посмеялись, пошумели… Борцы между тем схватились не на шутку. Народ заволновался, по рядам то и дело прокатывался гул. Боясь упустить момент, когда один из борцов отрывает противника от земли и перекидывает через себя, каждый старался протиснуться вперед. Мы тоже смотрели во все глаза, но все равно проглядели. Вдруг толпа качнулась, ахнула, а борец из Айбана уже лежал где-то на дальнем краю.
Неторопливой, развалистой походкой крючник отошел в сторону и присел на корточки.
Кто-то даже языком прищелкнул:
– Ох, и здоров, прах его возьми! На шею гляньте! Гляньте на руки! Как ляжки толстые!
– Ха, еще бы не толстые! – хохотнул Сарник. – Думаешь, он мало бараньих туш за весну прикончил? – И, почесав красную, как медь, голову, добавил: – Мы бы тоже не отказались, да кто их знает, в каких стадах наши овцы бродят.
Кажется, не по душе пришлась Мухамметджану-солдату его шутка. Он почмокал губами, будто слова свои на вкус пробовал, и, обернувшись, сказал Сарнику:
– Так тебе и пригнали, отворяй ворота шире! Да голопасами, которые, разинув рты, ждут, что им с неба все посыплется, мир полон! – В этот момент он заметил, что никто против качинского борца не выходит, и совсем расстроился: – Да разве это дело? Где же наши джигиты?
Тут все в один голос стали вызывать Ахата:
– Выходи, Габдельахат, не позорь Янасалу!
Ахат с безразличным видом стоял в стороне и с кем-то разговаривал. И даже когда весь майдан подхватил его имя, он только рукой отмахнулся. Люди, однако, еще упорнее принялись уговаривать его:
– Не томи народ! От сердца тебя просят!
Сэлим и здесь не удержался, распустил язык. Ходят толки, что Сэлим завидует Ахату, что они из-за Уммикемал-апай враждуют. Может быть… А у Сэлима уже язык заплетается и глаза окосели.
– Трусит, потому и не выходит! – выкрикивал он из-за чьей-то спины противным разнозыким голосом. – Поджилки-то небось трясутся! Того гляди, ноги откажут!
Хотя кое-кто и встретил слова Сэлима хохотом, большинство возмутилось:
– Подбери бубнилки-то! Коли сказать что хочешь, не таись, в лицо выскажи!
– Придется, брат, выйти! – Это уж сам дядя Гибаш взялся за Ахата. – Народ на тебя надеется. Давай, рискни. Чего особенного-то? Упадешь – так ведь не от бабьей руки! Упадешь и встанешь.
Посмотрев мельком на Ахата, парень из Качи поднялся и, подбоченясь, стал спокойно ждать, глядя куда-то поверх толпы.
– Здоров, шельма, чисто медведь! – сказал Мухамметджан-солдат. – Хор-роший бы из него шахтер получился!
После долгих уговоров Ахат согласился наконец принять вызов. Хоть я и не больно жаловал его в душе, но теперь об одном лишь думал: чтобы непременно он поборол качинского джигита. Чтобы не стоял тот, выпятив пузо, на майдане нашей деревни.
Ростом Ахат оказался пониже своего противника и шея у него была не такая могутная, а все же он и в плечах был широк и станом крепок. Усы у него тонкие, из-под кэлэпуша выбивались густые желтые, как пшеничная солома, волосы, и взгляд вроде был смелый.
Ахат не спеша намотал на руку полотенце и, прежде чем обхватить им того джигита, поискал кого-то глазами в толпе возле мельницы. Наверное, хотел узнать, видит его наша апай или нет.
Джигиты обхватили друг друга, и по рядам снова прокатился гул. То ли от тревоги, что не справится Ахат, то ли от веры в него!
– Не поддавайся, Ахат, не поддавайся!
– Стой крепче, ноги в землю впечатывай!
Ахат широко расставил ноги и, вздыбив плечи, знай кружил, покачивался. Тот парень попытался поднять его, да руки у него соскользнули.
– Спину жиром смазал наш Габдельахат! – рассмеялся кто-то.
– Не ухватишь! Кусок-то что надо!
Покрутился Ахат немного и вдруг схватил качинского в охапку. Дружный вскрик потряс весь майдан.
– Кидай его, Ахат, кидай!
– Через голову перекинь, через голову!
Но крючник, будь он проклят, был начеку. Вцепился в Ахата и повалился на него. Тот едва с земли поднялся.
У людей даже стон вырвался, словно им самим причинили боль.
– Эх, прямо ему на грудь упал, нечистый!
Борьба затянулась. То один джигит, казалось, вскинет другого, то его противник. Оба, однако, держались крепко.
– Эх, ежели бы нашему Габдельахату мясо да масло перепадало! – вздохнул дядя Гибаш. – Он бы этого качинского давно махнул!
– Ха, мяса еще батраку! Скажи, досыта ли он хлеб ест!
– И чего тужится, коли не под силу? – опять завелся Сэлим. – Чего в батыры лезет, когда поджилки хлипкие?!
Не знаю, что еще наговорил Сэлим, но в этот момент Ахат крякнул и вскинул вверх качинского парня. Он бы переметнул его через себя, но парень поднял руку, сдался.
Все бросились к Ахату:
– Ай молодец, Ахат! Ну порадовал!
– Ура! Ура батыру! Не сдался, не подвел!
Но всех перекричал Мухамметджан-солдат.
– Сэлиму скажите спасибо! – вопил он, махая над головой железной клюкой. – Это он Ахата рассердил!
Долго бы еще шумели и кричали, но тут послышался топот копыт.
– Кони идут!
V
По неширокой тропке пронесся первый скакун, за ним второй, третий… Вот показался и последний конь.
– На ноздри погляди! – вдруг заговорил Хакимджан. – Голова влезет!
В самом деле, ноздри несчастного животного расширились, казалось – вот-вот разорвутся, сам он был весь в белой пене, а верховой мальчишка, занося плетку вправо и влево, нещадно стегал ему бока.
– Не бей божью тварь, мякинная твоя голова! – погрозил кто-то мальчишке кулаком. – Не мучай!
– Сшибить бы его с коня, непутевого!
– Какого рожна гонишь-то? Все равно ты первым пришел… с заду! – крикнул один под общий смех.
Не успел, однако, тот конь остановиться, как его со всех сторон окружили женщины. Они тянулись к его гриве, к ремням уздечки, привязывали куски ситца, платки, салфетки. Вскоре бабьи дары закрыли чуть ли не всего коня, только уши остались торчать да хвост. И каждая приговаривала свое:
– Обет я давала, ежели сын от солдатчины вызволится…
– Извелась вся от колик в животе. Обещалась подарок дать последней лошади на сабантуе – и как рукой сняло! Тьфу, тьфу, не сглазить бы!..
Одна, оказывается, взяла на себя обет, чтобы дочь ее ребенком благополучно разрешилась, другая – чтобы корова телушку принесла…
– Эх, темнота! – покачал головой Мухамметджан-солдат и сердито сдвинул на затылок войлочную шляпу. – Темнота, невежество! На кой черт, в таком разе, скакунов растить? Пусть шелудивые скачут! И когда борются, подарок пусть дают тому, кто под низом лежит! Тьфу!..
Он постоял, посмотрел на баб и, нахлобучив шляпу на глаза, вовсе ушел с майдана. А Сарник Галимджан рассмеялся ему вслед:
– Разве услышишь путное от зимого́ра[13]?
Хакимджан что-то разошелся нынче.
– Каменное у твоего джизни сердце, – сказал он, толкнув меня в бок. – Отставшую лошадь не пожалел…
Я ничего ему не ответил. Чудно все это было, чудно!..
Тем временем по майдану разошелся тревожный слух:
– Рыжий скакун сбросил мальца и в деревню ускакал!..
– Господи, а малый-то как, малый? – заволновались все. – Не покалечился ли?
– Человека надо послать! Чего староста смотрит!
Кто-то побежал за старостой, кого-то погнали в деревню лошадь запрягать. Но не прошло много времени, как из конца в конец пронеслась весть: коня, что задурил, поймали возле старого кладбища. Мальчик жив-здоров, только плечо немного ободрал, когда падал.
VI
День уже клонился к вечеру, игрища на сабантуе кончились. Тут мы с Хакимджаном, увязавшись за принаряженными женщинами, пошли к верхнему, тянувшемуся в сторону леса краю деревни, где под горой, на лугу, у извилистой речки устраивались гулянья.
Что говорить о луге! Даже пологий склон горы был сейчас весь пестрый, цветистый. Это женщины – каждая со своим выводком детей – расселись ярусами по косогору. Отсюда, сверху, было видно как на ладони то место, где собрались девушки и джигиты.
Вскоре мы тоже сидели на косогоре под крылышком у мамы. Мама смотрела вниз на звеневший песнями и пестрый от девичьих нарядов луг и покачивала головой:
– Ай-хай, сколько там народу собралось! Игры какие затеяли!
Вот подошла и села возле нас тетушка Гильми́, соседка, дружившая с мамой. Она была женщина бойкая, живая, и с ней нам стало еще веселей. Тетушка Гильми сунула руки под зеленый плюшевый жакет и, обхватив себя, мерно покачивалась под напев гармони.
– А девки ног под собой не чуют! Будто лебеди, плывут вокруг своих джигитов! Гляди-ка, Минзифа́, – тетушка Гильми, улыбаясь, подтолкнула маму, – твоя Уммикемал тоже там! И красавца вроде бы подцепила!
Мама нахмурилась, словно не по душе ей пришлись подобные слова.
– Может статься, и там. Где же ей быть, молоденькой? Подросла ведь уже дочка! Слава богу, не кособокая какая. И станом вышла – не сглазить бы, – и лицом пригоженькая.
Тетушка Гильми закивала головой: знаю, мол, не в укор сказала.
Мама глянула с опаской в сторону деревни и стала подниматься:
– Не пора ли домой, детки? Хоть и весело тут…
Тетушка Гильми схватила ее за руку и потянула вниз:
– Чего заерзала? Думаешь, Башир-абзы ждет? Ну и пускай, не дрожи!
– Говорить-то легко…
– Легко ли, нет ли… Уж если и на сабантуе не поразвеяться!.. – Она сжала губы и опустила голову. – Я вот больного сына одного оставила, да пришла.
Мама вздохнула и уселась обратно. Видно, представила себе прикованного к постели Фазуллу́, сына соседки…
Говорили, что у Фазуллы желёзки изъязвились. Голова, шея, грудь – всё у него перевязано. Он высох весь. Фазулла – сын тетушки Гильми от первого мужа. Может, и порадеть за него некому…
– Поглядите, поглядите! – воскликнула мама вдруг. – Закружились-то как!
На лугу завели хоровод. Вот в середину круга, где стоял гармонист, вбежал парень и пошел плясать, пошел отбивать ногами, да так быстро, что глаза за ним не поспевали. И чем быстрее кружил он, тем пуще наяривал гармонист.
– Ай-хай, искусники-то какие! – восхитилась мама.
Кто знает, может, в эту минуту она вспомнила девичью свою пору. Вон как оживилось ее лицо, похорошело.
В круг под пару пляшущему джигиту вышла девушка в розовом платочке и зеленом фартуке. Эта особенно понравилась тетушке Гильми.
– Ох, ножками-то, ножками перебирает, господь ее благослови!
Девушка и впрямь так живо вертелась и так дробно переступала ногами, что напомнила мне соломенных куколок, которые мастерил мой брат. Ставишь те куклы на поднос, постукиваешь по краям, а они подскакивают и то близятся друг к дружке, то отдаляются.
– Ну-ка, сыпь, ну-ка, жарь! – Тетушка Гильми даже в ладоши захлопала. – Вот так, вот так! Это кря́шенская[14] девка из заречья. Эх, запамятовала, как ее зовут…
– A-а! То-то, думаю, отчаянная какая. Не наша, не мусульманская.
VII
Уже закатилось солнце, и наступили сумерки. Над дальним, взбегавшим к лесу краем луга поплыли клочья тумана, и даже похолодало немного.
А внизу игры да пляски были в самом разгаре.
Вдруг над склоном с криком пробежали мальчишки:
– Прячьтесь, прячьтесь! Старцы мече́тные[15] идут!
– Пропади они пропадом! – Тетушка Гильми со злостью хлопнула себя по коленям. – Ох, и баламутные же! Хоть бы шеи себе свернули на кочках!
В этот момент из ближнего переулка вынырнули пять или шесть стариков в белых чалмах и, грозно махая посохами, изрыгая проклятья, ринулись по склону вниз.
– Где эти безбожники окаянные? – кричали старики. – А-а-а! Вон они, вероотступники! Хватай гармошку! Ломай дьяволову забаву!
На лугу поднялся переполох, визг, крик, беготня. Но где уж дряхлым, колченогим старикам за молодыми поспеть! Парни вмиг перебежали речку и рассыпались по противоположному склону. А девушки, прикрывая полушалками лица, чтобы их не узнали, пустились по бережку.
Средь стариков оказался и староста. Тряся жидкой бороденкой, он напустился на женщин, сидевших на косогоре.
– А вы чего здесь собрались? – зашумел он в гневе, наступая на них. – Дьяволовы потешки пришли смотреть, бесстыжие? Грехи накапливаете? Кнутом учить вас надо, головешки адовы, безбожницы!..
Мама совсем растерялась. Схватила нас за руки и наверх стала тянуть.
– Ой, погибли! Пропали! Пошли скорей, скорей! Что делать будем, коли отец узнает? Господи, как из беды-то выйдем!
Но тетушка Гильми не сробела, сама навстречу старосте пошла.
– Не след бы тебе, Юс́уф-абзы, ни с того ни с сего безбожьем нас корить! – Она степенно и неторопливо отряхнула подол платья. – Это ты за какую провинность страмишь нас пакостными словами? Мы что, царя задели иль над верой надругались?
Отец, когда про старосту разговор заходил, не иначе, как «тупоносым», его называл. Так этого «тупоносого» от слов тетушки Гильми сначала в бледность, потом вовсе в синеву бросило. Он даже ногами затопал:
– Что? Что такое? Ах ты бесстыжая рожа! Ишь как с почтенным человеком пререкаешься! Молчать!
– Ты что запрет на язык мне накладываешь? – распалилась тетушка Гильми. Глаза у нее стали колючие, и в лице она как-то переменилась. – Тоже почтенный человек выискался! Коли ты почтенный, то и веди себя почтенно! Ну к чему этих привидений мечетных сюда приволок? На кой ляд вы лезете в дела молодых? Чего тут рыщете?
– …Грех… Скверна… Дьяволова потеха!.. – задыхаясь от злости, начал было выкрикивать староста.
Но тетушка Гильми оборвала его:
– Ахти, какая беда! Веселятся, песни играют! Так ведь на то они и молодые! Самая их пора сейчас. Вы бы тоже не отказались, да не про вас оно, веселье-то, куда вам… Вон у тебя уж и ноги будто палки скрюченные, и сам все одно что таракан ошпаренный! Завида, что ли, тебя гложет, ночи спать не дает? Был бы ты путный старик, сидел бы дома на почетном месте, о своих бы грехах думал и молитвы читал!
– Господи! – Мама в панике вцепилась в рукав тетушки Гильми и попыталась увести ее. – Опомнись, перестань, ради бога! Пропадешь ведь! В острогах сгноят!
Староста чуть не лопнул от ярости, он был не в силах произнести ни слова и только беззвучно открывал и закрывал рот.
Собравшиеся вокруг женщины, не сдержавшись, прыснули.
– Чтоб ты языком подавилась! – заговорил наконец староста. – Безбожница! Тебе сам черт в рот плюнул, оттого ты и языкастая. Думаешь, я спущу, что ты меня, царева слугу, поносишь? Погоди, проучу тебя!
– Ты еще грозишь? – Тетушка Гильми сжала кулаки и двинулась прямо на старосту: – Застращать хочешь? Не выйдет! Рыло у тебя в пушку, понимаешь, рыло! Если на злость дело пойдет, я тебя за глотку возьму! Из деревни заставлю выгнать! Я знаю, как тебя прижать. Не ты ли, от народу скрываючи, землю мирскую продал?
У старосты перехватило дыхание. Выпучив глаза и словно остерегаясь пинка в зад, он испуганно стал пятиться с косогора вниз.
– Уходи, сматывайся подобру-поздорову! – продолжала честить его тетушка Гильми. – Не то еще добавлю, и придется тебе в баню бежать, а то и вовсе паралик хватит!
Женщины, хоть и смеялись вначале до упаду, всерьез испугались за тетушку Гильми. А мама просто была в отчаянии.
– Ну и язык у тебя! – укоряла она соседку. – Уж больно ты круто взялась! Ведь сама знаешь, все начальники у него угощаются, все на его стороне. Вот объявит он, что ты царя ругала, и погонят тебя в Сибирь! Что делать-то будешь?
Тетушка Гильми никак не могла успокоиться и, сердито поглядывая в ту сторону, где скрылись старики, одергивала рукава жакета.
– Да, погонят, как бы не так! А то мало там, в Сибири, каторжан! Одной меня не хватает! Чтоб я эдакое поруганье стерпела?..
Поднявшись на гору, мы оглянулись назад. От шумного веселья и следа не осталось, на лугу было пусто.
– Э-эх, – вздохнула мама, – всю-то нам радость отравили!
– Чтоб провалиться им! – сказала тетушка Гильми. – Кровь людям портят, баламуты… Ладно еще, парни гармошку успели унести. Слышите, не они ли?
И верно, за речкой, словно в утешение всем, заиграла гармонь.
АРШИННИКИ ПРИЕХАЛИ!
I
Выбежали мы как-то на улицу и запрыгали, заскакали от радости: в деревню к нам аршинники с красным товаром приехали! Они распрягли лошадей на майдане напротив мечети и уже суетились вокруг телег, поклажу разбирали. Мы побежали к ним всей гурьбой.
Вот один из торговцев, черноусый дядька в ичигах с кяушами, встал посреди улицы и крикнул:
– Ахме́т, Ахмет!..
Ахмета как раз с нами не было.
– Где же Ахмет, мальцы? – обратился к нам усатый, не дождавшись Ахмета.
– Тургаевского Ахмета спрашивает, – зашептались мальчики постарше. – Они каждое лето в зазывалы его берут.
– Ничего, зато нынче не будет зазывать!
– Где все-таки Ахмет? – повторил вопрос тот человек. – Что молчите? Языки проглотили?
Мальчики сделали вид, что не знают, про кого у них спрашивают.
– У нас Ахметов с полдесятка наберется, – ответил Нимджан, самый брехливый мальчишка. – И в верхнем конце деревни и в нижнем… Ты, дядь, про какого Ахмета спрашиваешь?
– Про того, у которого голос славный, поет он хорошо. Вот запамятовал, чей же он сын!
– У нас в деревне не токмо Ахметы, куры все поют!
– Не болтай зря! Знаешь ведь, о ком говорю!
– Тургаевых, что ли, Ахмет-то?
– Он самый, точно! Как же вам его не знать?
– А-а-а… Так он в Утары́, в гости поехал.
Мы не выдержали, прыснули. Торговец же очень расстроился.
– Ах, чтоб ему пусто было! – пробормотал он и, обтерев лицо платком, поманил нас пальцем к себе.
Мы, словно птичья стайка, кидающаяся к кормушке с зерном, спеша и толкаясь, обступили дядьку. Он внимательно оглядел всех, кого по пузу хлопнул, кого по спине. С нами, маленькими, разделался быстро. «Мал, не годишься!», «Цыпленок еще!» – говорил он и, щелкнув по затылку, спроваживал в сторону. А старших испытывал на голос. Подходящим оказался Ахун, голубоглазый, носатый и пестрый от веснушек малый. Но не повезло ему. Только было дядька собрался посадить его на лошадь, как, запыхавшись, примчался сам Ахмет! Аршинник погрозил нам пальцем и, прогнав Ахуна, посадил на гнедую кобылицу Ахмета.
Ахмет пустил лошадь шагом и крикнул на всю улицу:
– Красного товару привезли, аршинного товару! Спешите на майдан за товаром!..
Мы толпой следовали за Ахметом. Не было меры, не было предела зависти, охватившей нас в тот момент. Ведь проехать по деревне верхом на замечательной гнедой, вдобавок с колокольчиком, – это целый праздник! Слышат люди твой голос, выбегают на улицу и узнают тебя…
Главное, зазываешь-то не даром, деньги за это платят. В воображении мы все видели себя на месте Ахмета, и каждый думал, что в другой-то раз выберут именно его.
Ахмет медленно ехал впереди и время от времени призывал хозяек поспешить за аршинным товаром. Но вот он добрался до нижнего конца деревни, где его уже не увидят с майдана, и вдруг запел:
Встаю ли я с зарей и в поле выхожу —
Там заяц иву над рекою не находит.
Вхожу ли в дом родной, на волю выхожу ль —
Моя головушка покоя не находит[16].
Тут босоногая наша ватага, шлепавшая с шумом и криком по дорожной пыли, сразу притихла. Даже Нимджан, сгоравший от зависти и все поддразнивавший Ахмета, даже он прикусил язык. Голос у Ахмета был печальный, и песня его пронимала нас до дрожи. В минувшем году, когда лес рубили, мать Ахмета насмерть зашибло деревом. Женщину, которая стала мачехой четверых детей, наши мамы частенько ругали меж собой: сварливая-де она, бессердечная и сирот подаяние просить гонит.
Ахмет ехал какое-то время молча, ссутулясь, как старик. Потом глянул на видневшееся отсюда кладбище и снова запел:
Меж берегов крутых струится Агиде́ль,
Безмолвно вдаль текут ее немые воды.
Ах, можно ль на груди земли найти людей,
Не знающих кручины и невзгоды?
Песни Ахмета душу переворачивали. Женщины выбегали, услышав его, за ворота, вздыхали, утирали глаза.
– Душу всю бередит, сердце разрывает своими печалями! – говорили они.
– На одежу-то поглядите, на одежу! Вот до чего довела мальца, мучительница!
Рубашка на Ахмете была линялая и ветхая, из прорехи на штанах проглядывалось голое колено. А кэлэпуш был такой, что другие давно бы его выбросили.
Вдруг Хакимджан побежал за лошадью и протянул Ахмету свой кэлэпуш, украшенный серебряными монетками. Ахмет остановил лошадь, примерил его.
– Красивый, с монетками… И по голове как раз. – Он то надевал кэлэпуш, то снимал и смущенно его рассматривал. – Ведь побьет тебя дед?
Хакимджан понял, что Ахмету хочется взять кэлэпуш, и страшно этому обрадовался:
– Не побьет! Скажу, что бабушка велела отдать!
II
Обойдя все улицы, проулки и проулочки, мы вернулись обратно к мечети. На возках уже вовсю шла торговля. Тем временем пронеслась весть, что у речки варят дождева́нную кашу[17]. Мы кинулись по домам, прихватили ложки и, подтягивая вечно спадавшие штаны, скатились под горку, к речке.
Лето в этом году пришло засушливое. И затужили наши мужики. Сойдутся ли посидеть на завалинке или встретятся у родника, куда лошадей приведут поить, – об одном толкуют: о засухе! Вздыхают и, глядя в огнисто-желтое, дышащее жаром небо, качают головами:
– Эхма, вот дела-то! Хлеба выгорают!
– Ежели и дальше так пойдет, зерно у ржи с птичий коготок всего и созреет.
– Уж поистине беда на беду. Вон и гречку сухменью ожгло.
Засуха никогда не приходит в одиночку. Она тянет за собой мор скота, повальные хвори, страшными пожарами сжигает дотла целые деревни.
В знойные дни глянешь окрест – над какой-нибудь да деревней увидишь зловещий столб дыма. Мужики собираются на краю деревни за овинами, жалеют соседей:
– Э-эх, бедолаги! Вот погибель нашла на них! Ведь всю деревню спалит.
– Еще бы! Теперь им конец. Десять, а то и пятнадцать лет пройдет, покуда оклемаются.
– Пойти бы подсобить, – предлагает один.
– А вдруг у самих займется? – опасается другой.
Но если и вздумают пойти, оказывается, что нечем помочь: из насоса вода не бьет, и бочки стоят рассохлые.
Вот тогда лишь и опомнятся. Наказывают всем: бани не топить, хлебы не печь! Увидит десятник дым из трубы – бежит, заливает водой огонь в печке.
Наш мулла и старцы мечетные ходили на поля дождя у аллаха молить. Сказывали, что и кряшенский поп икону с кистями в поле вынес и вопил над посевами, молитвы свои читал.
А дождя все не было. И порешили в деревне затеять по старинке дождеванную кашу. Дядя Гибаш был тут как тут. Вместе с такими же, как сам, зачинщиками всяких дел он насбирал у хозяек крупы, соли, большущий казан раздобыл…
Еще каша не сварилась, а мы уже стояли с ложками наготове вокруг подвешенного над костром казана. Кто бойчей да проворней, тот больше и съел.
Покончив с кашей, мы было взялись оскребывать остатки, как сверху спрыгнул с ведром в руке Нимджан и, едва переводя дух, закричал:
– Ребята, чульмэчле́ки начинается, дождевая начинается!
Только не поверил ему никто, знали все, что Нимджан – враль отчаянный. Врал он всегда очень ловко, сам получая от этого удовольствие. Однажды он заставил своего старого деда бежать в Айба́н, в деревню за восемь верст, сказав ему, что там-де ждут его не дождутся, что дочка его, тетка Нимджана, при смерти лежит. В другой раз отца родного до самого Ушарова устья погнал: змея, мол, мать на жнивье ужалила. Били его за это нещадно. Но он опять за свое принимался.
Лопоухий Шайхи́, самый старший и драчливый среди нас, схватил Нимджана за шиворот:
– Врешь!
– Ей-богу, не вру!
Мы все вскочили. Вдруг он начнет избивать Нимджана? У Шайхи так и было заведено – колотить всех мальчишек подряд. Если вырвется кто, убежит, Шайхи не успокоится, пока не отдубасит его. Отыщет, где бы тот ни спрятался: во дворе у себя или даже в бане. Отколотит нас по очереди, потом жди второго раза.
Когда он однажды схватил меня, я попытался усовестить его:
– Я же тебя не трогаю! За что меня бьешь?
– За то, что лопоухим дразнишь!
– Когда я тебя дразнил?
– Не дразнил, так подумал!
Но сегодня Шайхи что-то не спешил с тумаками.
– Бил я тебя или нет еще? – заколебавшись, спросил он у Нимджана.
Губы у Нимджана задрожали:
– Уже два раза…
– Ну, тогда скажи: ветряк!
Тот и вовсе расхныкался. Для него легче было перенести побои, чем выговорить некоторые слова.
– Скажешь или нет? – повторил Шайхи, тряся его за ворот. – Ветряк!
– Вертяк!
Мальчишки попа́дали со смеху. А Шайхи продолжал мучить Нимджана:
– Веш-ка!
– Век-ша…
Шайхи, и сам рассмеявшись, отпустил Нимджана. Но поверил он ему только после того, как трижды окатил водой и заставил трижды побожиться…
Мы пустились вскачь по домам за ведрами, за ковшами и пошли по деревне обливать каждого, кто попадется навстречу! Малая ли ребятня, девушки или тетушки – всех подряд. Но интереснее было, конечно, когда попадалась девчонка. Она забежит во двор, в сени шмыгнет – ты за ней! В избу вскочит – ты тоже в избу и окатишь ее водой с головы до ног. Тут поднимают визг, бранятся. Однако все это понарошку. Кто бы и сколько ни шумел, какими бы словами ни костил, никто всерьез не принимает. Да и ругаются-то сквозь смех. Такой уж обычай, дедами, прадедами заведенный. В дождеван ни на кого не обижаются. Ведь одна у всех забота – засуху перебить. Дождь нужен, дождь!
Поначалу аршинников не трогали, обходили стороной: не свои все ж, не деревенские. Но парни, разгулявшись, добрались и до них. Вот один подбежал и как выплеснет целое ведро воды на девушек, стоявших у возка! Было бы кому начать! За первым ведром метнулось второе, третье… И пошла кутерьма! То ли нечаянно, то ли с умыслом, но пару ведер вылили и на разложенные товары. Приказчики тоже сухими не остались. Ну и расшумелись они! Особенно черноусый дядька разбушевался.
– Товар губите, товар! – завопил он и кинулся задергивать возки.
Глядим, а на майдане уже никого не осталось. Тут приказчики погнались за парнями, а черноусый дядька за нами побежал. Бежит и ругается:
Нищеброды! Голодранцы беспорточные! Ну, поймаю я вас, поймаю!
Да где ему, пыхтуну, было догнать нас! Мы неслись во всю прыть. Откуда-то рядом со мной появилась Минниса́, девчонка с дальнего конца нашей улицы. Ох и мчались же мы! А дядька грузно топал за нами, оттопырив локти и переваливаясь с боку на бок, но, как ни пыхтел, как ни тужился, отстал от нас. Прибежав на наш конец, мы с Миннисой забрались на задворки Хакимджанова дома и спрятались за баней. Нам вдруг стало весело и смешно. Немного отдышавшись, взглянули мы друг на друга и еще пуще рассмеялись. Одежда на нас промокла до нитки, прилипла к телу, со штанин капала вода.
Что-то по душе мне пришлось сидеть вот так, затаившись, с этой чернявой Миннисой.
– Не испугалась? – спросил я у нее шепотом, хоть и не было никого поблизости.
– Вот нисколечко! – ответила она, показав кончик мизинца. – Нистолечко! А ты?
Я только фыркнул.
Аршинники, видно, снова принялись за свою торговлю. Дождеван, похоже, на спад пошел – шум в деревне стих. А нам еще не хотелось вылезать из нашего укрытия. Минниса склонила набок голову и время от времени щурилась лукаво. Все мне в ней нравилось: и круглое загорелое личико, и дрожавшие в мочках ушей сережки с голубыми камешками, и маленькие пухлые пальцы. «Почему нет у меня такой сестренки? – подумал я. – Вот если бы Минниса сестрой мне была, я бы всюду с собой ее водил и мальчишкам не давал в обиду. Яблоко бы самое румяное ей отдавал, вишни самые черные…»
Расщедрившись, я было собрался еще чем-то поделиться с Миннисой, но с улицы послышались голоса апай и мамы. Значит, уже хватились меня.
III
Настало время косить сено. Отец запряг в телегу нашу вороную кобылу, ту самую, что с «отмерзшим» глазом, и мы – отец, я и брат Хамза – поехали на луга. Некоторые хозяева, не теряя времени, распрягли лошадей и взялись за работу. До начала косьбы, оказывается, полагалось протоптать межу по краям делянок. Отец велел брату Хамзе спуститься к речке и подниматься от пометной вешки напрямик к нему. Сам он с косой в руке стал у верхнего колышка.
– Можно мне пойти? – попросился я, охваченный желанием помочь отцу.
Но отец будто и не слышал меня.
– Ну, давай я пройду! – пристал я к нему опять.
– Не сумеешь!
– Да я прямо-прямо на тебя буду шагать!
– Сказано, и хватит!
Потеряв всякую надежду, я пошел землянику в кустах собирать. Земляника была спелая; сочные красные капли ягод едва держались на стебельках. А запах, запах! Но я и успел-то лишь пару ягод съесть, как послышался крик отца:
– Не топчи! Тут и без того…
Как нарочно, и ребят своих поблизости не было, и я, расстроенный, уселся в телеге.
– Э-э-э-эй-й, э-э-эй-й! – послышалось вдруг за моей спиной.
Обернулся – никого. Только было перевел взгляд на дорогу, опять раздался писк, потом смех. Смотрю – на соседней полосе из-под распряженной телеги выглядывает Минниса!
Вот счастье! Мы с ней тут же пустились наперегонки к реке. Минниса бежала не хуже меня, ее голые пятки, гладкие, как потертые пятачки, так и сверкали в траве. Мы уже у берега были почти, да мать Миннисы обратно нас позвала.
– Нельзя там босиком ходить, – пожурила она дочку и стала обувать ее. – Змея ужалит!
Мать у Миннисы была невысокая, такая же черноглазая, как и дочь, такая же верткая и быстрая.
– Научить вас заклятию? – сказала она, присев на корточки перед нами. – На случай, если на змею наскочите… Старики сказывали, не могут змеи перед этими словами устоять. – И, улыбаясь, покачивая головой, завела скорым говорком:
Чвира-чвира, чвирк, змея,
Чвира, черная змея[18]!
Быстрая, плывучая,
Пожалей меня, змея!
Ради матери-отца
Ты не жаль меня, змея!
В черный узел заплетись,
Спи, не двигайся, змея!
Заклятье было похоже на песню, и мы, напевая его, снова спустились к берегу и, усевшись на откосе, стали закидывать в воду камни. Кинешь камень, и от того места, куда он бултыхнется, круги идут, будто гонятся друг за другом.
