Текст книги "Вопрос Финклера"

Автор книги: Говард Джейкобсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Глава 5

1

Не стоило говорить «найди и приведи ее» человеку, и без того одержимому навязчивой идеей.

Треслав не сомневался в том, что искать нужно именно женщину. Так или иначе, надо положить конец этой неопределенности. Несколько раз он собирался на выход и даже надевал пальто, но потом снимал его. Хватит уже дурью маяться! Он больше не рассматривал варианты; теперь он твердо знал, что именно услышал тем вечером; «Ах ты, жид!» Не «грязный жид», не «чертов жид» и не «милый жид». Просто «ах ты, жид». Без особой интонации, помогающей раскрыть смысл сказанного. И почему надо все усложнять? Почему не принять это за простую констатацию факта? Тогда «ах ты, жид» будет означать «ты типичный еврей», и ничего более, пусть даже такое толкование не согласовывалось ни с какой из его теорий и абсолютно ничего не проясняло.

Впрочем, сама неопределенность варианта «ах ты, жид» говорила в пользу его подлинности. В данном случае Треслава нельзя было упрекнуть в стремлении подогнать услышанное под какую-то надуманную интерпретацию. Оставалась нападавшая – уж она-то наверняка знала, что и почему говорит. Могла она назвать его евреем просто ради шутки? Нет, она явно назвала его так потому, что видела в нем еврея. Другое дело – зачем ей говорить это вслух? Ей не было нужды вообще что-нибудь говорить, могла бы молча забрать его вещи и смыться. Он не оказал сопротивления и не произнес ничего, что требовало бы ответа с ее стороны. Насколько он знал, грабители в процессе грабежа не имеют обыкновения информировать потерпевших об их национальной или религиозной принадлежности: «ах ты, протестант», «ах ты, китаец» и тому подобные. К чему лишние хлопоты? Протестант или китаец и без того знает, кто он такой, и потому сообщение грабителя не представляет для него интереса. Так что выкрик «ах ты, жид!» либо непроизвольно вырвался у взбесившейся, психически больной преступницы, либо содержал информацию, которую в развернутом виде можно было представить так:

«Я лишила тебя твоего бумажника, твоих часов, твоего телефона, твоей ручки и твоего самоуважения, но взамен я тебе кое-что сообщу на тот случай, если тебе это неизвестно – а у меня такое чувство (не спрашивай, откуда оно взялось), что тебе это неизвестно, – словом, ты еврей. Пока-пока!»

Треслава не удовлетворяли версии о случайном столкновении с буйнопомешанной или о нападении на него по ошибке. В его жизни и так было предостаточно случайностей и ошибок. Да и сама его жизнь была всего лишь случайностью. Он появился на свет по ошибке – об этом прямо говорили его родители: «Мы тебя не планировали, Джулиан, но ты оказался приятным сюрпризом». При сходных обстоятельствах появились на свет и его сыновья. Правда, он никогда не называл их «приятными сюрпризами». Такой же нелепостью было и его образование – в другие эпохи он бы специализировался по античной литературе или богословию. На Би-би-си он попал случайно – и это был очень несчастный случай. Все его влюбленности были ошибками. И так далее. Но если в твоей жизни нет смысла и предназначения, зачем тогда жить? Иные люди обретают Бога там, где меньше всего думали Его найти. Другие обретают себя в общественной деятельности или в самопожертвовании. А Треслав, сколько он себя помнил, всегда чего-то ждал. Одно лишь ожидание. «Выходит, такова моя судьба», – подумал он.

Два дня спустя он ужинал у Либора в компании собратьев-евреев.

2

За полгода до смерти жены Сэм Финклер принял участие в программе «Диски необитаемого острова». [70]70
  «Desert Island Discs» – еженедельная радиопередача, выходящая на Би-би-си (канал «Радио-4») с 1942 г. Гостю программы предлагается выбрать восемь аудиозаписей, один предмет роскоши и одну книгу – в дополнение к Полному собранию сочинений Шекспира и Библии (или иному религиозно-философскому труду), – которые он взял бы с собой, отправляясь на необитаемый остров. В эфире гость аргументирует свой выбор, что сопровождается проигрыванием отрывков из соответствующих аудиозаписей.


[Закрыть]

Безусловно, между этими двумя событиями не было никакой связи.

Финклер впервые упомянул о «Дисках», когда они с женой находились в своем саду, сразу за низкой оградой которого начинался Хэмпстедский парк. В тот момент Финклер завел речь о приглашении в программу только затем, чтобы уклониться от садовых работ. Их садик был отнюдь не местом отдыха – Тайлер без конца возилась с лужайкой и цветами, тогда как у Сэма была на них аллергия. «Полежи в шезлонге, расслабься», – поначалу призывала его Тайлер, но со временем и она убедилась в том, что сам Финклер знал всегда: его тело просто не было приспособлено для расслаблений в шезлонгах. «Когда-нибудь я в нем расслаблюсь вконец», – говорил он. Посему он редко появлялся в саду, а появляясь, обходил его по периметру, как частный детектив, разыскивающий в кустах мертвое тело, лишь иногда задерживаясь, чтобы поделиться с Тайлер какой-нибудь мыслью, – как правило, о своей работе. Если в разговоре возникала пауза, это уже было чревато привлечением к делу – Тайлер могла сунуть ему в руки бамбуковый колышек или моток зеленой бечевки с приказом держать его так-то и там-то. Не ахти какой тяжкий труд, но и он действовал угнетающе на Финклера, которому при этом казалось, будто его жизнь стремительно истлевает, обращаясь в перегной и мульчу.

– Я попал в «Диски необитаемого острова», – сообщил он с самого дальнего конца садика, на всякий случай спрятав руки за спину и опираясь на водопроводный кран.

Тайлер сидела на корточках и колдовала над каким-то чахлым ростком. Она ответила, не оглядываясь и не отрываясь от своего занятия:

– Попал? Как это «попал»? Я и не знала, что ты туда метил.

– А я и не метил. Это онив меня метили.

– Ну так скажи им, пусть метят в кого другого.

– Почему я должен им отказывать?

– А на кой тебе сдались эти «Диски»? Тебе и в саду-то становится дурно, чего уж говорить про целый зеленый остров. И дисков у тебя никогда не было, и вообще ты не знаешь никакой музыки.

– Нет, знаю.

– Ну так назови свою любимую.

– Я сказал, что знаюмузыку, но это не значит, что я ее люблю.

– Буквоед хренов! – сказала она. – Мало того что ты лжец, так ты еще и хренов буквоед. Не советую тебе соваться в эту программу, только хуже будет. Слушатели сразу распознают фальшь: когда ты начинаешь врать, ты повышаешь голос.

Но Финклера не так легко выбить из колеи.

– Я не буду врать, – сказал он. – И не все мои записи будут музыкальными.

– Ну и что ты тогда возьмешь: диктофонные мемуары Бертрана Рассела? [71]71
  Рассел Бертран(1872–1970) – английский философ, математик и общественный деятель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1950).


[Закрыть]Только не смеши меня.

Она встала с колен и вытерла руки о фартук, который он купил ей много лет назад. Серьги в ее ушах также были куплены Финклером, да и золотой «ролекс» – он подарил его жене на десятую годовщину их свадьбы. Тайлер всегда работала в саду при украшениях и полном макияже. Чтобы перейти от подкормки растений к званому обеду в «Рице», ей требовалось совсем немного: только снять перчатки и фартук да пригладить волосы. Тайлер, вдруг возникающая над кучей компоста в облике светской Венеры, – это зрелище стоило того, чтобы периодически появляться в садике, как бы сильно Финклер ни страшился этого места. В такие минуты он удивлялся, зачем нужно заводить любовниц, если его собственная жена красивее и желаннее, чем все они, вместе взятые.

Был ли он дурным человеком или же просто дураком? Сам Финклер не считал себя плохим мужем. Что поделаешь, если моногамия не соответствует мужской природе. И он отдавал долг природе даже тогда, когда эта природа вступала в противоречие с его желанием остаться дома в объятиях жены.

Таким образом, винить следовало пресловутый зов природы, и только его, а никак не самого Финклера.

– Ну, для начала, – сказал он, становясь сентиментальным, – я подумал о музыке, которая играла на нашей свадьбе…

Она приблизилась к нему, чтобы отвернуть кран для поливки.

– Марш Мендельсона? Неоригинально. И вообще, я не думаю, что тебе стоит приплетать сюда нашу свадьбу, о который ты и не вспомнил бы, взаправду попав на необитаемый остров. Раз уж тебе не лезет в башку ничего, кроме свадебного марша, мой совет: откажись от участия в программе. Скажи им, что слишком занят. Другое дело, если бы Мендельсон написал «Адюльтерный марш»…

– Слишком занят для «Дисков»? Для этой программы никто не бывает слишком занят. Это предложение, за которое надо уцепиться, – оно может здорово помочь в карьере.

– Ты уже и так сделал карьеру. Уцепись-ка лучше за конец шланга.

Финклер имел слабое представление о шлангах и потому снова начал обследовать садик на манер частного детектива, заглядывая под кусты и растерянно почесывая затылок.

– Конец – это то место шланга, откуда течет вода, олух царя небесного! Сколько лет здесь живешь, а все конец найти не можешь. Ха! – Она рассмеялась над случайным намеком.

Финклер не улыбнулся.

– Тебе легко рассуждать, ведь это не тебя пригласили в «Диски», – сказал он, обнаружив-таки конец шланга и теперь недоумевая, что с ним делать дальше.

– Да, пригласили тебя.Но почему ты не можешь отказаться от приглашения? Отказ поможет твоей карьере еще лучше, чем участие. Так ты покажешь им всем, что ты не жадюга. Направь струю вот сюда.

– Жадюга?

– В смысле не слишком жадный до славы.

– Ты сказала «жадюга».

– И что?

– То есть жидюга?

– Ради бога, ты же знаешь, что я не это имела в виду. Жида ты сам сюда приплел. Если ты боишься того, как тебя воспримут другие, – это твоя проблема, а не моя. Просто, на мой взгляд, ты слишком рьяно лезешь во все дырки. А что до евреев в нашей семье, то это скорее уж я, чем ты.

– Ты говоришь глупости и сама это знаешь.

– Тогда прочти Амиду или хотя бы одно из восемнадцати благословений. [72]72
  Амида– главная молитва в иудаизме, состоящая из восемнадцати благословений.


[Закрыть]

Финклер отвел взгляд.

Было время, когда она подумывала о том, чтобы шутя облить его водой из шланга, зная, что он постарается ответить тем же и борьба за шланг завершится дружным смехом, а то и сексом прямо на лужайке – плевать на соседей! Но то время прошло…

…Если то времявообще у них было. Она попыталась представить себе, как он ее ловит, стискивает в объятиях, впивается поцелуем в ее губы, и с тревогой осознала, что не в состоянии вообразить эту сцену.

Он посоветовался с друзьями. Не о том, участвовать в программе или нет – он и не думал отказываться, – а насчет музыки, которую он взял бы с собой на необитаемый остров. Либор предложил экспромты Шуберта и несколько скрипичных концертов. Треслав написал ему на листке названия великих предсмертных арий из итальянских опер.

– Сколько тебе положено записей? Шесть? – спросил он.

– Восемь, но арии хватит и одной. Им нужно разнообразие.

– Я даю тебе шесть, на выбор. Они все очень разные. В некоторых умирает женщина, в других – мужчина. А есть одна ария, где они умирают вместе. Это будет шикарный финал программы.

«И финал моей карьеры», – подумал Финклер.

В конечном счете, поговорив еще и с Альфредо, а также руководствуясь собственным популистским чутьем, Финклер остановился на Бобе Дилане, Pink Floyd, Queen,Феликсе Мендельсоне (но не «Свадебный марш», а скрипичный концерт, как советовал Либор), Girb Aloud,явно напрашивавшемся Элгаре, [73]73
  Элгар Эдвард Уильям(1857–1934) – считается «истинно английским композитором», хотя он был католиком (т е. принадлежал к религиозному меньшинству), а в своем творчестве больше ориентировался на музыку континентальной Европы.


[Закрыть]Бертране Расселе как чтеце собственных мемуаров и Брюсе Спрингстине, которого он в телестудии по-свойски именовал Боссом. [74]74
  Прозвище, полученное Брюсом Спрингстином (р. 1949) в самом начале его музыкальной карьеры, когда он после выступлений в клубах распределял выручку между членами своей группы.


[Закрыть]Из книг он выбрал диалоги Платона и еще – в обход правил – попросил полный цикл о Гарри Поттере.

– Легкая разрядка после серьезных вещей? – поинтересовался ведущий.

– Нет, для этого у меня будет Платон, – сказал Финклер.

Шутка, конечно, но также и повод задуматься для тех, кто примет его слова всерьез.

Желая показать Тайлер, что в их семье есть правоверные иудеи и помимо нее, он поведал слушателям о том, как в юности ходил в Синагогу вместе со своим отцом, читавшим там поминальные молитвы. Его глубоко волновали эти скорбные плачи. «Исгадал выискадаш…» – слова древнего языка, посвященные памяти усопших. «Да возвысится и освятится Его великое имя…» Впоследствии, осиротев, он сам читал эту молитву в память о родителях. Философ-рационалист, признающий Бога перед лицом истин, непостижимых человеческому разуму. Он сделал паузу, и в студии установилась такая тишина, что можно было услышать полет мухи.

– Мое еврейство всегда было исключительно важно для меня, – продолжил Финклер. – Оно дарует мне утешение и вдохновение. Но я не могу молчать о несправедливостях, причиненных палестинцам. В случае с Палестиной… – Голос его слегка дрогнул. – В случае с Палестиной я испытываю глубокий стыд.

– Тут ты явно зарвался, – сказала Тайлер, прослушав передачу. – Как ты мог это сказать?

– А почему бы нет?

– Потому что программа совсем не об этом. Потому что тебя никто об этом не спрашивал.

– Тайлер…

– Знаю-знаю, ты скажешь, что тебя вынудила твоя совесть. Чертовски удобная штука эта твоя совесть. Она вынуждает тебя делать только то, что ты сам хочешь сделать, а если чего не хочешь – тут и совесть молчит себе в тряпочку. Мне стыдно за твою публичную демонстрацию стыда, и это притом, что я не еврейка.

– Вот потому тебе и стыдно, – сказал Финклер.

Он был разочарован, когда ни одно из его остроумных и глубокомысленных высказываний не попало в недельную подборку лучших фраз на Би-би-си, но зато его тщеславие потешило письмо, полученное им через пару недель после радиопередачи. В этом письме видные еврейские деятели из театральных и научных кругов предлагали ему войти в общественную группу, находящуюся в стадии формирования и названную в честь его смелого и откровенного выступления: «Стыдящиеся евреи».

Финклер был польщен. Похвала от стольких известных людей тронула его почти так же глубоко, как те молитвы, что он когда-то слушал в синагоге. Он просмотрел список. Перечисленные профессора в большинстве своем были ему знакомы и малоинтересны, но актеры представляли собой новую категорию лиц, могущих быть полезными на пути к вершинам славы. Прежде он не был любителем театра и обычно воротил нос от предложений Тайлер посмотреть какую-нибудь пьесу, однако тот факт, что к нему обратились с письмом актеры – пусть даже такие, о чьих талантах он был невысокого мнения, – позволял взглянуть на ситуацию в ином свете. Среди подписантов фигурировали также знаменитый кулинар и парочка популярных эстрадных комиков.

– Черт возьми! – сказал Финклер, ознакомившись с письмом.

Тайлер была в саду и на сей раз, вопреки обыкновению, лежала в шезлонге. Чашечка кофе на столике под рукой, на коленях развернутые газеты. Она дремала, хотя было около полудня. Финклер и не заметил, что в последнее время она стала быстрее утомляться.

– Черт возьми! – сказал он громче, чтобы она его услышала.

Тайлер не пошевелилась, но подала голос:

– Кто-то притянул тебя к суду за нарушение обязательства, дорогой?

– Похоже, не всемстыдно за мое выступление, – сообщил он и прочел вслух самые громкие имена из списка. Медленно. Одно за другим.

– И что с того?

На то, чтобы задать этот вопрос, у нее ушло столько же времени, сколько у ее мужа на перечисление дюжины имен.

Он рассердился:

– Как это «что с того»?

Тайлер приподнялась в шезлонге и взглянула на мужа:

– Сэмюэл, среди названных тобой людей нет ни одного, к кому ты испытывал бы хоть малейшее уважение. Ты ненавидишь академиков. Ты не любишь актеров – и в особенности этих самыхактеров, у тебя нет времени для кулинаров, и ты на дух не переносишь эстрадных комиков – в особенности этих самыхкомиков. «Совсем не смешно», – говоришь ты про их номера. С какой стати меня – нет, с какой стати тебядолжно интересовать их мнение?

– Моя оценка их актерских талантов к делу не относится.

– А что тогда относится к делу? Твоя оценка их как аналитиков? Как историков? Как богословов? Как философов? Не припоминаю, чтобы ты говорил о них в таком духе: «Эти парни дешевые кривляки, но котелок у них варит отменно». Всякий раз, когда ты работал в студии с актерами, ты отзывался о них как о законченных кретинах, не способных связать двух слов и сформулировать хоть какую-то мыслишку. И уж точно не способных понять твои мысли. Что теперь изменилось, Сэмюэл?

– Я доволен, что получил поддержку.

– Все равно откуда? Не важно от кого?

– Я бы не стал называть этих людей «не важно кем».

– Но в твоих, еще недавних высказываниях они были никем и даже меньше чем никем.А теперь, похвалив тебя, они сразу же стали кем-то.

Он не мог прочесть ей все письмо, не мог сказать ей, что они вдохновляются его «смелостью» при создании общественного движения – пока еще небольшого, но способного вскоре разрастись, – не мог сказать: «Черт возьми, Тайлер, мне просто приятно, когда меня хвалят».

Но и так сразу прервать разговор он не мог. Посему он высказался кратко:

– Похвала значит больше, когда она исходит от собратьев.

Тайлер прикрыла глаза – ей не требовалось глядеть на Финклера, чтобы читать его мысли.

– Не пори муру, Шмуэль, – сказала она. – Твои собратья!Разве ты забыл, что ты не любишь евреев? Ты сторонишься их общества. Ты публично обливал грязью евреев за то, что они при удаче не в меру зазнаются и важничают, а если что не так, тут же заводят плач о страдании и сочувствии. И вот стоит нескольким худо-бедно известным евреям тебя похвалить, как ты уже писаешь кипятком. Так тебе только этого и не хватало? И ты в детстве был бы самым примерным из примерных еврейских мальчиков, если бы другие еврейские мальчики вовремя спели тебе дифирамбы? Это выше моего понимания: в одночасье снова сделаться евреем, чтобы с этих позиций нападать на еврейство.

– Я нападаю не на еврейство.

– А на что тогда – не на христианство же? «Стыдящиеся евреи»? Лучше бы завел дружбу с Дэвидом Ирвингом [75]75
  Ирвинг Дэвид(р. 1938) – британский историк-ревизионист и писатель, известный своими симпатиями к Третьему рейху и отрицанием холокоста.


[Закрыть]или вступил в БНП, [76]76
  Британская национальная партия —праворадикальная партия, выступающая за удаление из страны иммигрантов и «нечистокровных британцев».


[Закрыть]оно выглядело бы не так позорно. Подумай, что тебе на самом деле нужно, Сэмюэл… Сэм! Тебе нужно вовсе не внимание других евреев. В любом случае тебе этого слишком мало.

Но Финклер ее уже не слушал. Он поднялся на второй этаж, в свой кабинет, и написал письмо «Стыдящимся евреям», выразив им признательность за то, что они выразили признательность ему, и объявив, что будет счастлив и горд примкнуть к их движению.

И сразу же он позволил себе выступить с инициативой. В нынешнюю эпоху рекламных слоганов одно короткое емкое слово может стоить тысячи пространных манифестов. Как насчет того, чтобы выделить первые буквы названия – «СТЫДящиеся евреи», а некоторых случаях, если уважаемые коллеги не будут против, можно использовать сокращение «СТЫД».

Еще до конца недели он получил исполненный энтузиазма ответ на бланке с надписью: «СТЫДящиеся евреи».

Финклер испытал законное чувство гордости, само собой разбавленное печальными мыслями о тех, чьи страдания сделали необходимым появление на свет СТЫДящихся евреев.

Тайлер жестоко ошибалась на его счет. Его жажда всеобщего признания – или одобрения – не была столь уж ненасытной. Бог свидетель, он получил достаточно одобрения в своей жизни. Дело было не в признании. Дело было в правде. Кто-то ведь должен сказать правду. И теперь нашлись люди, готовые сказать ее с ним вместе – и даже с ним во главе.

Если бы Ронит Кравиц не была дочерью израильского генерала, он бы сейчас же позвал ее на уик-энд в Истборн, чтобы СТЫДящийся еврей мог отпраздновать свой успех по полной программе.

3

Вторую серию нового проекта Финклера его жена также смотрела в «псевдохэмпстедском» жилище Треслава. Потом, с достаточно большими промежутками, были и другие совместные просмотры, позволявшие ей расслабиться на фоне бурной телевизионной активности супруга. Эти встречи так и не переросли в полноценную, постоянную связь, да они к этому и не стремились – по крайней мере, Тайлер, тогда как Джулиан просто не был способен на решительные шаги, – но оба приноровились находить утешение в обществе друг друга вдобавок к собственно любовным утехам, подогреваемым гневом и ревностью.

От внимания Треслава не ускользнуло, что Тайлер с каждой новой встречей выглядит все более усталой.

– Ты сегодня очень бледна, – сказал он однажды, покрывая поцелуями ее лицо.

Она засмеялась, не уклоняясь от его ласк. На сей раз ее смех был тихим, а не хрипловато-резким.

– И ты кажешься какой-то подавленной, – добавил он, сопровождая эти слова очередным поцелуем.

– Извини, – сказала она, – я здесь не затем, чтобы вгонять тебя в депрессию.

– Ты не вгоняешь меня в депрессию. Напротив, мне очень нравится твоя бледность. Я люблю, когда у женщины трагический вид.

– Что, уже и трагический вид? Неужели мои дела так плохи?

Да, ее дела были так плохи.

Треславу хотелось сказать: «Приходи умирать в мои объятия», но он никогда не озвучил бы это предложение. Женщина должна умирать у себя дома, на руках у своего мужа, пусть даже любовник мог бы окружить ее куда большей заботой.

– Я люблю тебя, ты это знаешь, – сказал он на том свидании, которому суждено было стать последним.

То же самое он говорил еще во время их первого свидания, перед лицом Сэма, маячащим на телеэкране. Но теперь он был абсолютно искренним. Это не значит, что он был неискренним в первый раз, просто теперь все представлялось ему иначе – глубже и серьезнее.

– Глупости, – сказала она.

– Это правда.

– Ничего подобного.

– Чистейшая правда.

– Это не так, но все равно спасибо. Ты был очень мил со мной. Я не строю иллюзий, Джулиан. Я могу понять мужчин. Я имею представление о странном механизме мужской дружбы. И никогда не думала, что отличаюсь от других жен в сходной ситуации, имея в виду вашу дружбу и ваше соперничество. Об этом я говорила тебе еще в самом начале. Мне посчастливилось использовать это, к своему удовольствию. Спасибо, что дал мне почувствовать себя желанной.

– Я всегда тебя желал.

– Верю, что желал. Но не так сильно, как ты желал Сэма.

Треслав пришел в ужас:

– Что?! Я желал Сэма?!

– Не в том смысле, что ты хочешь его трахнуть. Я и сама любила его не в смысле желания трахаться. И вряд ли он вызывал такое желание у других. Он вообще не трахаль по натуре. Хотя это никогда не мешало ему… или этим бабам. Но в моем муже есть нечто – не то чтобы аура, скорее, какая-то загадка, которую хочется разгадать, какое-то тайное знание, частицу которого хочется урвать себе. Он относится к тому типу евреев, которым в прошлые века давали высокие посты даже самые антисемитски настроенные императоры и султаны. У него есть чутье, он знает, как преуспеть, и тебе кажется, что, если будешь держаться поближе к нему, его успех станет и твоим. Хотя что я тебе рассказываю – ты и сам это чувствуешь. Я знаю, что ты это чувствуешь.

– Однако я не знал, что я это чувствую.

– Чувствуешь, поверь мне. И я ничуть не против того, чтобы ты через мое посредство получил немного его удачи. Когда я бываю с тобой, мне приятна не только месть мужу, мне приятно ощущение твоей заботы.

Она поцеловала его. Это был поцелуй благодарности.

Такой поцелуй, подумал Треслав, женщина дарит мужчине, который не смог потрясти ее до глубины души. Из той же серии слова о его заботливости, означающие, что он был добр к ней, но не более того, – то есть он не представлял собой загадку и не мог уделить ей частицу своего тайного знания или своего успеха, за отсутствием таковых. Да, она приходила в его дом, ныряла в его постель и занималась с ним сексом, но при этом как будто едва замечала его присутствие. И этот ее поцелуй был сродни воздушному поцелую, посланному издали, через всю комнату.

А как насчет мысли, что Треслав, совокупляясь с женой Финклера, тем самым причащается к его успеху? Если это так, почему тогда после совокупления он не чувствует себя более успешным человеком? Ему понравилась ее фраза, что Сэм «не трахаль по натуре», но велико ли утешение, если и сам Треслав такой же «не трахаль»? Бедная-бедная Тайлер, вынужденная трахаться с двумя не трахалями по натуре. Неудивительно, что она выглядит больной.

«И бедный-бедный я», – подумал Треслав.

Тайлер назвала себя инструментом их соперничества. Ихсоперничества, следовательно, она считала его взаимным. Означало ли это, что Сэм знал про эти свидания? Возможно ли, чтобы по возвращении домой Тайлер рассказывала мужу, каким неважнецким трахалем проявил себя намедни его старый друг? Может статься, Финклеры весело обсуждали эту тему за ужином?

Впервые Треслав нарушил правило, которому должны следовать все любовники, или они будут обречены: он вообразил ее и Сэма в постели. Тайлер, только что после свидания с Треславом, улыбается, лежа лицом к мужу – как она никогда не лежала с Треславом – и держа перед собой его член, подобно свадебному букету, любуясь им и, возможно, называя его всякими ласковыми именами, какового обращения ни разу не удостаивался детородный орган Треслава.

– Ну а сейчас, – сказала она, взглянув на часы, словно имела в виду сию самую минуту, – у Сэма новое увлечение.

Какое Треславу дело до этого?

– Что за увлечение? – спросил он.

Она отмахнулась от мысли, как будто жалея, что завела речь о предмете, все равно недоступном его пониманию, и продолжила нехотя:

– Это связано с Израилем. Вернее, с Палестиной, как он предпочитает называть эту страну.

– Да, он всегда так говорит.

– Ты слышал его в «Дисках необитаемого острова»?

– Нет, я пропустил передачу, – соврал Треслав.

На самом деле он не смог ее по-настоящему пропустить,то есть оставить незамеченной, хотя честно старался: специально не включал радио и не разговаривал с людьми, ее слышавшими. Смотреть на Финклера в телевизоре, одновременно вставляя его жене, – это было одно, но «Диски», которые слушала вся страна, – это совсем другое.

– И правильно сделал. Жаль, что я не смогла ее пропустить. Мне бы надо было прийти сюда, чтобы пропустить ее с тобой, но он настоял, чтобы я слушала ее вместе с ним. Меня это сразу насторожило – чего такого он мог наплести во время записи, что помешало ему слушать ее вместе с этой сучкой Ронит?

И опять Треслав представил себе супругов в постели, лицом к лицу, слушающими «Диски необитаемого острова», и Тайлер опять любуется Сэмовым членом, склоняется над ним, а в это время голос Сэма вещает из динамика о всяких там палестинских проблемах.

Вслух Треслав ничего не сказал.

– С той передачи все и началось.

– Что началось?

– Он заявил о своем стыде.

– Стыде из-за Ронит?

– Стыде за Израиль, тупица!

– Ах это. Я слышал их разговоры с Либором. Ничего нового.

– Новое в том, что он заявил об этом во всеуслышание. Ты представляешь, сколько людей слушает эту передачу?

Треслав имел об этом представление, но предпочел не вдаваться в подробности. Его всегда раздражали упоминания о «многомиллионной аудитории слушателей» и т. п.

– И теперь он об этом сожалеет?

– Как бы не так! Он теперь похож на кота, дорвавшегося до сметаны. Теперь у него куча новых друзей. Они называют себя «СТЫДящимися евреями». Чем-то это напоминает Потерянных мальчишек. [77]77
  Потерянные мальчишки(Lost Boys) – персонажи сказки Дж. М. Барри «Питер Пэн» (1904), обитатели острова Нет-и-не-будет, где они оказываются после того, как нянечки потеряли их во время прогулки.


[Закрыть]И те и другие – жертвы банального недосмотра.

Треслав рассмеялся – отчасти ее шутке, а отчасти мысли о том, что Финклер обзавелся новыми друзьями.

– Он знает, что ты их так называешь?

– Потерянными мальчишками?

– Нет, СТЫДящимися евреями.

– Это вовсе не мое изобретение, они сами себя так назвали. У них вроде как общественное движение, вдохновленное – не поверишь – моим муженьком. А занимаются они тем, что сочиняют открытые письма и шлют их в газеты.

– За подписью «СТЫДящиеся евреи»?

– Именно так.

– В этом есть что-то ущербное, ты не находишь?

– Ты о чем?

– О том, что они ставят во главу угла свой стыд. Это напоминает мне «джеймсианок».

– Не слыхала о таких. Они тоже антисионисты? Тогда не рассказывай про них Сэму. Если они антисионисты – а тем паче антисионистки, – он тут же к ним примкнет.

– Я имел в виду чокнутых феминисток из книги «Мир глазами Гарпа». Джон Ирвинг – может, слыхала? Плодовитый американский писатель. Бывший рестлер к тому же. Одну из своих первых передач на Би-би-си я сделал про этих «джеймсианок». Они отрезали себе языки из солидарности с малолеткой, которую кто-то там изнасиловал и потом лишил языка. Вышло все по-дурацки, поскольку без языков они даже не могли внятно озвучить свой протест. Славная антифеминистская шутка – только не подумай, будто я…

– Ну, от Сэмовой компании отрезания языков не дождешься. Это завзятые словоблуды, любящие свет рампы и звук собственных голосов. Сэм без конца треплется с ними по телефону. И еще ходит на заседания.

– Они устраивают заседания?

– Не открытые, насколько мне известно. До открытых дело пока не дошло. Просто собираются в доме одного из них, как заговорщики. Даже противно. «Прости меня, отче, ибо я согрешил». Сэм у них типа отца исповедника. «Прощаю тебя, сын мой. Произнеси троекратно „стыжусь“ и не езди на отдых в Эйлат». В моем доме я эти сборища не позволю.

– И в этом вся их программа: стыдиться своего еврейства?

– Нет-нет! – Она положила руку ему на предплечье. – Так говорить у них не позволено. Они не стыдятся своего еврейства. Они стыдятся Израиля и его палестинской политики.

– А сами они израильтяне?

– Ты же знаешь, что Сэм не израильтянин. Он отказывается бывать там даже как турист.

– Я про других.

– Про всех не скажу, но те актеры и эстрадные комики, которых я знаю, точно не израильтяне.

– Тогда чего им стыдиться? Это же не их страна.

– Потому что они евреи.

– Но ты же сказала, что они не стыдятся своего еврейства.

– Зато они стыдятся, будучиевреями.

– А почему, будучи евреями, они должны стыдиться страны, гражданами которой они не являются?

– Знаешь, чтобы понять это, ты должен быть одним из них, – сказала Тайлер.

– Одним из них? То есть вступить в их общество?

– Нет, быть евреем. Ты должен быть евреем, чтобы понять, почему ты стыдишься быть евреем.

– Все время забываю, что ты сама не из их числа.

– Я не еврейка, хотя их веру и обычаи усвоила.

– Думаю, этого стыдиться не нужно.

– Я этого и не стыжусь. Напротив, скорее, даже горжусь, но только не своим мужем. Вот за него мне стыдно.

– Выходит, вы оба стыдитесь.

– Да, но разных вещей. Ему стыдно, что он является евреем, а мне стыдно, что он им неявляется.

– А дети?

– Они уже студенты, Джулиан, – сухо заметила она. – Это значит, что они достаточно взрослые и могут решать за себя… но я воспитала их как евреев совсем не для того, чтобы они этого стыдились. – Она рассмеялась. – Только послушай эту фразу: «воспитала как евреев».

– А что они?

– Один еврей, другой нет, третья и сама не знает.

– У тебя их трое?

Она стукнула его, но не сильно:

– Вот уж кому надо бы постыдиться.

– И я стыжусь, будь уверена. Я стыжусь многих вещей, но ни одна из них не связана с евреями – вот разве что наша с тобой связь.

Она долго смотрела ему в глаза, и во взгляде ее было только прошлое, никакого будущего.

– Ты еще не устал от нас? – спросила она, как будто желая сменить тему. – Я не о нас с тобой. Я о нас, евреях. Тебя еще не воротит от нашей – от их – защищенности на самих себе?

– Я никогда не устану от тебя.

– Брось. Ответь по существу: ты бы хотел, чтобы все они наконец заткнулись?

– Ты о СТЫДящихся евреях?

– Я о евреях вообще – с их бесконечными спорами об их еврейскости, о соблюдении обрядов, ношении пейсов, поедании бекона, об их безопасности или небезопасности в этой стране, о ненависти к ним всего мира, о долбаном холокосте, о долбаной Палестине…