Текст книги "Искривление"

Автор книги: Гораций Леонард Голд (Гоулд)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Это были его владения – его империя. Через неделю или меньше он станет диктатором Земли. Через неделю или чуть меньше полтора миллиарда людей провозгласят его верховным правителем. Полтора миллиарда людей, готовых – вопия – умереть за него!

Через неделю или меньше!

Александр Македонский, Карл Великий, Цезарь, Наполеон…

Он один мог править всем миром. Диктатор, какого еще не бывало!

10

Доктор Эрл, следя за его подвигами в газетах, терпеливо ждал, когда Дэвид вернется в Англию. Неудобства, мучительная скука его жалкого наемного жилища больше ничего для него не значили. Он был уверен, что Дэвид делает это для него, подготавливая мир к великому эксперименту.

Как только Дэвид приземлился под Лондоном на своем ракетном корабле и был доставлен в отель на роскошном личном автомобиле, он осмелился нанести ему визит. Здравый смысл предостерегал его от этого, но, с другой стороны, посчитал он, это могла быть его естественная, сдерживающая застенчивость.

Дэвид сомневался и некоторое время раздумывал, прежде чем впустить старого доктора. Он совсем забыл о жалком дураке. Его идеалистические мечты не преследовали никакой личной славы. Только улучшение человечества.

К черту человечество! Он желал стать богом – способным распоряжаться жизнью и смертью миллионов людей.

– Я знал, что ты позволишь мне увидеть тебя, – мягко и благодарно сказал доктор Эрл. Он нерешительно подошел к креслу, на которое указал Дэвид, нервно теребя шляпу.

– Вы же не думаете, что я о вас забыл? – вкрадчиво спросил Дэвид. Он презирал Эрла за его смиренность. На его месте он бы постарался хоть как-то поправить дела.

– О нет! – поспешно воскликнул Эрл. – Я знал, что ты делаешь это для нашего эксперимента.

Дэвид был застигнут врасплох. Он чуть было не выпалил опровержение, но вовремя спохватился:

– Я знал, что вы поймете. – Он улыбнулся.

– О, у меня никогда не было никаких сомнений, – ответил доктор Эрл, немного расслабившись. – Только мне было интересно, как далеко ты зайдешь.

– Не слишком далеко. Но достаточно.

Эрл успокоился. Он серьезно кивнул.

– Конечно, нет! Но мы должны быть уверены в нашем успехе. Я оставляю все в твоих руках. Только…

– Только что? – с подозрением спросил Дэвид.

– Ну, я хотел знать, когда мы начнем создавать новую жизнь.

Дэвид встал, с намеком, что разговор окончен.

– Доверьте мне и это.

Доктор Эрл радостно пожал ему руку и направился к двери.

– Подождите минутку, – остановил его Дэвид.

Эрл обернулся.

– Мне нужна пара. Не могли бы вы сделать?

– Конечно!

– Тогда я скажу вам, когда начинать. – Он смотрел, как старик с ужасной медлительностью идет к двери. И выругал себя за то, что не сумел сказать это с должной дипломатичностью, но разве он может сказать старому дураку правду.

Неужели Эрл считает его идиотом? Позволив доктору создавать новых людей – как он сказал? – «Даже более совершенных», чем он, Дэвид – он потеряет свое превосходство и свой шанс господствовать над всей Землей. Это было бы чистой глупостью, особенно теперь, когда ему оставалась всего одна неделя, чтобы дождаться диктатуры Всемирного правительства.

Он постарался забыть об этом инциденте. Но не мог забыть, что ему нужна пара. Иногда он замечал красивую женщину, которую можно было бы пожелать, но стоило только ей заговорить и все очарование растворялось. Он знал, что ему нужна подходящая пара, но в целом мире никого не нашлось бы для него. Только его создатель мог создать женщину столь же совершенную, насколько совершенным мужчиной был он сам.

11

СРЕДЬ БЕЛА дня, 4 декабря, десятки тысяч бомб разорвались более чем в двух тысячах городах по всей Земле.

В небе барражировали самолеты – огромные стаи. Все дороги были забиты семьями беженцев, которые уносили свои пожитки как можно быстрее и как можно дальше от этих мест.

Бомбы посыпались на правительственные здания. Одновременный взрыв десятков тысяч зарядов, потряс мир. Огромные осколки дождем взметались в небо, чтобы сыпаться вниз, принося еще более страшные разрушения.

Теперь самолеты парили, кружа над городами, пробиваясь сквозь облака клубящейся пыли. Под ними полчища вооруженных людей врывались в разрушенные города: кто пешком, кто на лошадях или в легких маленьких автомобилях – всеми возможными способами. Растерянные, раненые горожане обычно почти не оказывали сопротивления.

Но в Лондоне все было сложнее. Вокруг Букингемского дворца собрались «Бобби»^[8], поддерживаемые Колдстримским гвардейским полком^[9] и всеми регулярными войсками, какие только могли собрать. За городом, в полной готовности, затаился флот – в ожидании приказов, которые никак не поступали.

Разведчики доложили о приближающейся к гавани флотилии линкоров. Величаво королевский флот двинулся вниз по реке, чтобы дать отпор. «Бесстрашный», крупнейший британский линкор, сел на мель и вынужден был в стороне наблюдать за боем.

Семь линейных кораблей, четыре крейсера и авианосец развернулись и начали удирать от королевского флота, который пустился в погоню. В восемнадцати милях в море неизвестная флотилия рассредоточилась по обширному пространству, разворачиваясь к преследователю носами, в то время как королевский флот выставил свои могучие борта к чужим кораблям и тут же открыл огонь практически прямой наводкой.

Неизвестный флот мог стрелять из меньшего количества орудий в лобовой позиции, но они с лихвой восполняли недостаток заградительным огнем бомб, сбрасываемых самолетами, поднимавшимися с авианосца.

Королевский флот вел бой в течение трех с половиной часов. Это была чистая удача, что они продержались так долго. Бомбы невероятной мощности создавали воздушные пузыри, и сверхтяжелые корабли, теряя плавучесть, уходили под воду.

Это было эпическое зрелище: грандиозные корабли уходили под воду со всей командой, в полном боевом порядке и во весь голос распевающей национальный гимн, прорывавшийся сквозь грохот пушек и рев волн, падающих на гибнущие корабли.

В городе пулеметы строчили по стенам дворца. Легкая артиллерия била сталью по крепкому старому замку.

Верхом на великолепном блестящем черном коне, с лязгающим мечом на боку, но с современным оружием необычного вида в руке, Дэвид галопом промчался к жалкому брустверу из мешков с песком, автомобилей и огромных бетонных плит, снятых с тротуаров. За ним неслась бравая, бесстрашная кавалерия.

Они перемахнули через бруствер на лужайку, окружавшую дворец, подставляя себя под огонь защитников трона. Словно не думая об этом, они, как безумные, поскакали к старинным воротам. Странное тяжелое ружье Дэвида, нацеленное обеими руками, выпустило один ужасный залп. Створки с грохотом упали внутрь.

Все еще сидя верхом, они пронеслись над толпой солдат, «бобби» и красиво разодетых гвардейцев, рубя направо и налево своими длинными острыми мечами. Их лошади скользили меж груд тел по лужам крови.

Они безжалостно расправились с сопротивлением. Стуки копыт, свист мечей, пронзающих плоть, страшные крики раненых и умирающих – старый дворец слышал это и раньше, но никогда в тронном зале. Дикая, победоносно горланящая толпа безумцев, топча мертвых, сносила стены и все, что стояло на их пути.

В каждой стране было одно и то же. Немногие защитники против миллионов захватчиков и жаждущих крови революционеров, готовых к смерти. Террористическая организация, известная как «Партия», снабжала их всем, чем могла.

На следующий день дым руин рассеялся, и началась работа по восстановлению и захоронениям. Дэвид, верховный диктатор Мирового Государства, все еще жил в Отеле «Гранд Палас» – временно, пока для него не построят новый дом.

12

Именно там доктор Эрл разыскал его, когда реки крови утихли. Он бежал вместе с другими за пределы города, когда пришло сообщение о перевороте; теперь он вернулся, ошеломленный резней и опустошениями, совершенными за один короткий день.

Ковент-Гарден и весь прилегающий к нему район, включая доходный дом, где он жил, были полностью разрушены. Он был весь бледный, его мутило от столь хладнокровных разрушений и убийств.

Это сотворил его Дэвид. Потребовалось много времени, чтобы поверить в это. Конечно, его Дэвид не был образцом милосердия и сострадания, но каким нужно быть жестоким и бессердечным монстром, чтобы устроить такое побоище.

Как только он пришел в себя, он заковылял по разбитым улицам, мимо разрушенных домов, к отелю «Гранд Палас», одиноко стоявшему среди пыльных руин Лондона.

– Дэвид, – воскликнул он. – Ты обещал мне…

Он едва узнавал свое творение: человек первозданной красоты стал уродлив от опьяняющей его власти. Дэвид рубанул воздух рукой, показывая, что отбросил глупые представления о человечности и жалости.

– Но наш эксперимент, – жалобно начал доктор Эрл. – Тебе достаточно того, чтобы просто править Землей? А как же наша миссия – возвысить человечество?

– Вы думаете, я глупец? – усмехнулся Дэвид. – Я диктатор Мирового Государства! Я не собираюсь отказываться от мира ради чего-либо!

Доктор Эрл стоял ошеломленный.

– Убирайтесь! Забудьте о человечестве и думайте о себе.

– Но, Дэвид…

– Идите вон!

Усталый, сломленный старый доктор попытался надеть шляпу на голову и вовремя вспомнил, что находится в присутствии мирового диктатора.

– Мне негде ночевать, – сказал он. – Мой пансион разрушен. – Он с надеждой посмотрел на Дэвида, который повернулся к куче бумаг на своем столе.

– Ночуйте здесь, если хотите. Но уйдите и оставьте меня в покое! – огрызнулся он.

Доктор Эрл поплелся за слугой, отведшим его в спальню. Тяжело опустившись в кресло, он сидел, обхватив голову дрожащими старческими руками, не в силах поверить в превращение.

Дэвид был чудовищем – опьяненным властью и славой.

Нет, это не так. Он был человеком, и любой человек на его месте поступил бы точно так же. Ни один не смог бы устоять перед дурманящей возможностью стать диктатором мира – с властью распоряжаться жизнями и смертями полутора миллиардов человек.

Он встал, пошатываясь, и попытался пройтись по комнате. Усталые ноги не держали его.

Ему хотелось плакать…

Он не создал ни сверхчеловека, ни Бога. Вместо этого существо, которому он дал жизнь, оказалось аномально разумным человеком с обычными людскими инстинктами и реакциями.

Человек! Не больше, чем любой человек!

И все его оправдания этого в высшей степени прекрасного создания, которому он дал дыхание, жизнь и мозг, были именно оправданием. Но этот человек в них не нуждался, он действовал так, как от него можно было ожидать.

В этом был перст божий – в сверхчеловеческом интеллекте, которым он наделил его: вот что сотворило беду.

ДЭВИДА нужно было убить. Он не мог отделаться от этой мысли. Если мир должен жить, Дэвид должен умереть. Эти двое не могли существовать вместе. Из морей крови и разрушений Дэвид мог создать только хаос, в котором человечество не сможет жить.

Отнять человеческую жизнь, дав взамен надежду умереть за Спасителя. Дэвид был человеком – человеком, рожденным не от женщины, – но тем не менее человеком. Он не был ни богом, ни демоном.

Будущее и управление всем миром нельзя было доверить в руки простого человека.

Но мир еще можно было спасти. Единственным, кто стоял на пути создания великого человека, был Дэвид – человек, который, как он считал, больше всего поможет его эксперименту. Ему придется действовать одному. Но он не сможет добиться успеха до тех пор, пока Дэвид жив и стоит на его пути. Дэвид знает, что можно создать еще более совершенных людей, чем он. И никогда не успокоится, если Эрл попытается это сделать.

Дэвида придется убить! Дэвида придется убить!

Эта фраза весь день гудела в его голове. Он не мог ни отдыхать, ни есть. Его руки сжимались в кулаки в поисках оружия.

В тот вечер он прокрался в коридор. Его комната находилась через две двери от комнаты Дэвида, коридор был пуст. Дэвид был диктатором, от него был без ума весь мир, никто и помыслит убить его. Так что коридор был пуст.

Старый, разочарованный доктор крался так быстро, как только могли двигаться его протестующие ноги.

Дэвид спал, прекрасный и безмятежный от торжества власти. Спал так, как спал одиннадцать лет назад, когда не знал жизни и был безупречной статуей, вырезанной из плоти и наполненной синтетической кровью.

Доктор Эрл умело перерезал его белое мускулистое горло, хотя руки его дрожали от жалости и отвращения к самому себе, – перерезал краденым хлебным ножом.

Его творение лежало неподвижно, пропитывая постель искусственной кровью. Он снова был безжизненным и совершенным – прекрасным и сильным в смерти, как статуя.

Доктор Эрл съежился в кресле и уставился на окровавленный нож.

Он не сумел добиться успеха. Его эксперимент всегда будет обречен.

Человек не может создать бога.

Проблема с убийством

ГИЛРОЙ^[10] разложил на столе редактора макет последнего номера «Морнинг Пост» и мрачно уткнулся в строчки. Редактор ковырял свои, в чернилах, ногти, не глядя на них: он наблюдал за лицом Гилроя.

– Двенадцатая жертва зарублена топором в Бронксе, – бормотал Гилрой себе под нос. – Двенадцать – за две недели, и ни единой зацепки.

Редактор вздрогнул. Он с болезненным шипением втянул в себя воздух и вытащил носовой платок, чтобы стереть с пальца кровь. Гилрой раздраженно поднял свою невероятно длинную худую голову.

– Почему бы вам не сделать маникюр, шеф? Это ваше ковыряние в ногтях – зрелище не для слабонервных.

Редактор проигнорировал его. Он обернул носовой платок вокруг пальца и сказал:

– Я снимаю тебя с этой расчлененки, Гилрой. Какая разница, кому ходить в отделение и получать сводки от полиции? Ты должен сам признать – не считая воды, твои заметки точно такие же, как и в любой другой газете. Так почему я должен держать толкового человека на этой работе, когда любой сопляк может сделать то же самое, меж тем есть куча других историй, которые только и ждут, чтобы ты занялся ими?

Гилрой покорно вздохнул и сел. Затем снова вздохнул и поднялся, пройдя за редакторский стол к окну, за которым виднелась темная река и огни Джерси. Его удивительно некрасивое, в резких чертах лицо задумчиво скривилось.

– Я все понял, шеф. Конечно, вы правы. Но, черт возьми! – Он быстро повернулся. – Почему бы нам не потрудиться самим? Нам обязательно нужны подачки от копов? Как насчет того, чтобы расследовать это дело? О, шеф, вы оставите этот палец в покое, пока у меня не случился инсульт?

Редактор поспешно поднял глаза, хотя его большой палец продолжал ласкать кровоточащую кутикулу.

– А как ты собираешься вести собственное расследование? – спросил он. – Ни ты – и ни один другой репортер – никогда и в глаза не видели ни одной жертвы, чтобы дать описание того, как они выглядели. Копы даже не позволяют тебе взглянуть на останки. Они находят руку или ногу, завернутую в бумажные продуктовые пакеты, но видел ли ты их когда-нибудь? Всю ночь напролет они патрулируют Бронкс на своих радиомобилях, но почти каждое утро находят руки или ноги. Ну, Шерлок, что ты будешь делать со своим болезненным самолюбием, если даже копы не могут остановить убийства?

– Да. Было бы неплохо – посмотреть на отрубленные конечности, – сказал Гилрой, медленно передвигаясь к столу, засунув руки в карманы, опустив голову и сжав губы в струну. Он был удивительно худым, даже для репортера, и всего нескольких дюймов ему не хватало до вакансии циркового гиганта. В своей сутулой позе он напоминал свернутый зонтик. – Почему легавые даже не дают взглянуть разок? Ведь больше шансов на опознание. Может быть, ненамного больше, но все же.

Редактор пожал плечами и вернулся к своим ногтям.

Гилроя вдруг осенило. Он пристально посмотрел на шефа.

– Если мы проявим соображалку, то сможем увидеть одну из этих конечностей!

– Вот как? – спросил редактор с легким сомнением. – И что ты предлагаешь?

– Ну, до вечернего тиража еще есть время. Предположим, что мы вставим сообщение о награде тому, кто нашел ногу, руку или что там будет еще, и принес ее сюда. Уверен, это даст результат!

Редактор сунул в пишущую машинку лист бумаги.

– Сколько я должен заплатить… двести пятьдесят? Главное, чтобы в управе не пронюхали прежде времени.

– Двести пятьдесят! – Гилрой задохнулся. – Да я бы с десяток человек разорвал на куски и за меньшее. Поставьте уж баксов пятьдесят – максимум сто. Но они должны принести это сюда, прежде чем оно достанется копам.

Редактор кивнул и торопливо напечатал.

– Компромисс – семьдесят пять, – сказал он. – И у меня есть отличное место. Я вставлю объявление на развороте и украшу черной рамкой. Что скажешь?

– Отлично! – Гилрой усмехнулся и потер свои огромные костлявые руки. – Теперь, если нам ничто не помешает, может быть, мы сумеем сделать эксклюзив. На всякий случай, я съезжу в Бронкс и осмотрюсь там.

Редактор вскочил со стула и схватил Гилроя за лацкан пиджака.

– Черт тебя побери! Я до сих пор не пускал туда своих людей, и так будет, пока не закончится весь этот кошмар. Не будь ослом. Как тебе понравится, если тебя разрубят на куски, а копам только и достанется – что рука или нога? Ты не поедешь, Гилрой. Точка!

– Окей, шеф. – Гилрой скорбно нахмурился. – Ноги моей там не будет.

– И я вовсе не шучу. Я не трус – ты это знаешь, но это единственное место, куда я не стал бы соваться. Тамошние копы напуганы до смерти. Если маньяк не доберется до тебя, они сделают это за него, обойдясь парой метких выстрелов. Не ходи туда. Я предупредил!

ГИЛРОЙ вышел из метро на углу 174-й и Гранд-Конкорс и пошел на юг вдоль широкой, ярко освещенной улицы. Машины мчались на север, юг и восток, но ни одна из них не сворачивала на запад, в район убийств. Пешеходов он не встретил. Полицейские расставили посты вдоль Конкорс, чтобы патрулировать темные переулки.

Подобравшись к восточной границе опасной зоны, Гилрой примерно смекнул, где ему следует провести ночь. Конечности находили на севере до Тремонт-Авеню, на юге до 170-й улицы, на западе до Университет-авеню, а на востоке почти до Конкорс. Географический центр района находился в нескольких кварталах к западу от станции метро на пересечении 176-й улицы и Джером-авеню, но Гилрой знал, что эта местность слишком хорошо патрулируется из-за убийств.

Он вошел в многоквартирный дом, в том месте, где Конкорс проходит примерно в сорока футах над близлежащими улицами. Спустился на лифте с пятого этажа до первого и решительно направился к Джером-Авеню. Вынул руки из карманов, чтобы не получить пулю, если полицейский окликнет его. Даже появись кто-то в штатском, его поразительно длинные, худые ноги в напряжении готовы были бежать беспорядочным курсом, чтобы увертываться от выстрелов.

Несколько раз он прятался в неглубоких дверных проемах или за оградами, когда видел полицейских, которые всегда ходили парами. Он понял, как беспомощны они были перед коварным маньяком и почему, несмотря на их бдительность, убийства совершались еженощно, за исключением воскресений, в течение последних двух недель. Он, репортер, не особенно ловкий в игре в прятки, не испытывал особых трудностей, чтобы прошмыгнуть через полицейский кордон на Джером-авеню и 174-ю улицу!

Он внимательно осмотрелся, прежде чем перейти под эстакаду; увидев, что дорога совершенно пуста, он помчался от столба к столбу, через улицу к стоянке подержанных автомобилей. Перебежав, он выбрал первую попавшуюся на глаза машину, распахнул дверцу и влез внутрь, усевшись на корточки. В таком положении, когда его глаза находились прямо над приборной доской, он мог относительно ясно видеть улицу на несколько кварталов в каждую сторону.

Он устроился поудобнее, прислонившись к панели. Время от времени осторожно курил, выдувая дым через дефлектор вентилятора. Он не был ни нетерпелив, ни тороплив. Скорее всего, ночь в машине пройдет бесполезно; только по чистой случайности убийца мог пройти мимо. Но даже так это было лучше, чем просто ждать официальных полицейских сводок, и всегда оставалась надежда, что маньяк может оказаться поблизости.

Гилрой расслабился. Его глаза то и дело стреляли туда и обратно по пустой, темной улице.

Интересно, выбрал ли убийца очередную жертву? По всему району преступлений полицейские двигались только парами. Двери домов были заперты. Магазины закрыты. Люди, чтобы не возвращаться с работы после наступления темноты, предпочитали жить в отелях, нежели идти домой со страхом, следующим по пятам. После первых убийств еще можно было подмаслить таксистов, чтобы попасть в этот район; теперь они отказывались даже от фантастических чаевых. Над головой ревели надземные поезда. В них было мало пассажиров, и никто не выходил здесь.

Даже Гилрой ощущал гнетущую атмосферу, ощущение затаившегося, поджидающего в засаде ужаса. По этим улицам, где свершались злодеяния, медленно и боязливо ходили пары полицейских, опасаясь нападения, – сотни полицейских, каждый свободный сотрудник, – бдительные, какими только могут быть смертельно напуганные люди.

Однако утром где-то в пределах опасной зоны будет найдена еще одна жертва – только конечность или часть конечности; остальную часть тела никогда не найдут и не опознают.

Это была одна из вещей, которые особенно озадачивали Гилроя. Очевидно, у преступника был какой-то суперсовременный метод избавления от тел. Но тогда почему после каждого убийства он небрежно оставляет конечность там, где ее легко найти? Была ли это бравада? Должно быть, так оно и есть, потому что от этих отдельных конечностей избавиться было бы даже легче, чем от остального тела. И, уничтожив их, убийца мог безнаказанно совершать свои преступления в течение сколь угодно долгого времени.

БЫЛО УЖЕ далеко за полночь. Гилрой выудил сигарету из открытой пачки в кармане. Только на мгновение он наклонился под приборной доской, чтобы скрыть вспышку спички. Когда он выпрямился…

По улице шел человек! Мужчина в пальто, слишком большом для него, в шляпе, закрывающей лицо, с маленьким свертком в левой руке…

Он остановился. Гилрой мог поклясться, что это выглядело нерешительностью. Человек взглянул на сверток так, будто словно только что его увидел. Затем он бросил его на обочину, возле коробки с мусором. И пошел дальше.

Гилрой вцепился в дверную ручку. Едва только открыв дверь, выругавшись, он тут же потянул ее на себя. Полицейская машина с белой крышей медленно проехала на север; Гилрой знал, что напарник водителя наверняка держит пистолет наизготовку перед опущенным стеклом.

На мгновение он прикинул свой шанс быстро пересечь улицу, подхватить сверток и последовать за убийцей, прежде чем тот скроется. Но Гилрой сидел напряженно, яростно и бессильно кусая губы. Это все равно что грабить банк в полдень.

Высокие колонны скрывали угол, к которому направлялся убийца. Когда тот пропал из поля зрения Гилроя, репортер понял, что он свернул на ту улицу.

В этот момент полицейская машина поравнялась с ним, и Гилрой увидел, что люди внутри внимательно изучают каждый дверной проем, каждую тень за столбами, темную стоянку, где он прятался…

А потом они проехали мимо, не заметив его. Когда они докатились до перекрестка, рука Гилроя судорожно сжала дверную ручку. Они не стали возвращаться обратно по этой же улице. Гилрой расслабился и осторожно открыл дверь. Убийца, должно быть, исчез.

Гилрой пригнулся и поспешил к ближайшей колонне, как солдат, бегущий под обстрелом. Он стоял там, пока не убедился, что его никто не заметил. Затем метался от столба к столбу, к тому месту, где лежал брошенный пакет.

Только на мгновение он остановился. В следующую секунду он схватил сверток на бегу и прижался к стене, зажав его под мышкой. Быстро двинулся вдоль здания к углу, где исчез маньяк.

Разумеется, там никого не было. Не сбавляя шага, больше походившего на бег, он спрятал сверток под пиджак, заткнув за пояс. Ближе к перекрестку он перешел на более спокойную походку.

Ему повезло, что он это сделал. Двое полицейских в центре северо-западного квартала, с оружием наголо, окрикнули его, велев остановиться. Он замер и стал ждать, демонстративно подняв руки над головой. Подойдя к нему, они перегородили путь с обеих сторон.

– Кто ты такой, черт возьми? – нервно пролаял один. – Что здесь делаешь?

– Гилрой, репортер из «Морнинг Пост». Бумажник с документами во внутреннем нагрудном кармане. Я безоружен.

Грубо, чтобы не показывать страх, полицейский слева от него вытащил бумажник. Просмотрев его в свете уличного фонаря, он передал документы своему товарищу.

– Ладно, – прорычал второй с нескрываемым облегчением, – можешь опустить руки, паршивый недоумок. Заявляетесь сюда и нагоняете страху!

– В следующий раз, – выругался второй, – чтобы упростить задачу, я буду стрелять во все, что движется. Мне все равно, даже если это будет сам мэр. Лучше я потом узнаю, кто это. Любой безумец, заявившийся сюда, иного и не заслуживает!

– Мы и так все на взводе, и только чудом не стреляем друг в друга, когда сталкиваемся. Но где же вам понять, бессердечным вонючим репортерам?

Гилрой усмехнулся.

– Ну-ну, ребята. Это всего лишь ваши нервы. Все, о чем вам нужно беспокоиться – это обычный маньяк. Но мне нужна история!

Первый полицейский разразился градом проклятий.

– Прекрати, Джо, – сказал второй как можно тише. – Мы возьмем этого типа на заметку и доложим о его вояже комиссару. Это его проучит.

Они ожидали, что Гилрой струхнет перед этой угрозой. Она означала бы отказ в официальных полицейских сводках. Но пока они молча шли к станции надземки, рука Гилроя успокаивающе нащупала грубый бумажный сверток под ремнем. Сводки – ха-ха!

СЛЕДУЮЩИМ утром в пять минут десятого Гилрой и его ближайший соратник, выпускающий редактор, были подняты со своих постелей и получили приказ немедленно явиться к комиссару полиции. Они встретились возле его кабинета.

– Что стряслось? – весело спросил Гилрой.

– Тебя надо спросить, – проворчал редактор. – Твоя идея провалилась.

– Эй вы двое, – сказал полицейский клерк. – Пройдите.

– Вот оно, – покорно вздохнул редактор, открывая дверь, которая вела в святая святых этой обители, кабинет комиссара полиции майора Грина.

Вначале горожанам не нравилась администрация реформистов из-за высоких налогов, необходимых для жизненно важной борьбы с трущобами; затем не нравилась администрация бизнесменов, потому что высокие налоги оставались без завершенных социальных проектов; после чего голоса отчаявшихся избирателей были отданы отставным служакам, имевшим крайне расплывчатое представление о гражданских правах.

Майор Грин пронзил их из-за стола враждебным взглядом.

– Вы из «Морнинг Пост», да? – рявкнул он отрывистым командирским голосом. – Я думаю, мы договоримся. Ваша газета агитировала за мое избрание. Я советую вам убрать свое объявление и напечатать опровержение. И тогда я не буду требовать приостановки печати.

Редактор открыл рот, чтобы ответить, но Гилрой опередил его:

– Это похоже на цензуру. – Он вытащил сигарету и закурил.

– Чертовски верно, – отрезал майор Грин. – Именно так, и цензура будет твердой, пока этот маньяк в Бронксе держит наших граждан в страхе. И потуши сигарету, пока я тебя не вышвырнул.

– Мы не хотим ссориться, комиссар, – сказал Гилрой, с убийственной невозмутимостью затянувшись сигаретой, которая нехарактерно свисала с уголка его рта. – При том, что находимся, конечно, в гораздо лучшем положении, чем вы. Наши новостные газеты согласятся только на добровольную самоцензуру – если посчитают, что это в интересах общества.

Холодные глаза Грина свирепо выпучились. Ярость сочилась из каждой его поры. Не подчиняясь его напряженным рукам, пальцы зацарапали стол.

– Почему бы тебе не заткнуться, Гилрой? – злобно прошипел редактор.

– Гилрой, да? Та крыса, которая пробралась внутрь кордона…

– Почему я должен заткнуться? – воспротивился Гилрой, не обращая внимания на комиссара. – Спросите его, что он делал последние две недели. Не надо, я вам скажу. Он единственный в полиции, кому разрешено делать заявления для прессы. Репортеры не могут брать интервью у рядовых полицейских и их командиров; они даже не могут проникнуть в опасную зону ночью – если не получат разрешения. А разрешения он не дает. И что толку? Он не опознал ни одной жертвы. Он не может найти тела. Он не знает, кто убийца, где он и как выглядит. А убийства все еще продолжаются, каждую ночь, кроме воскресенья!

– Не обращайте на него внимания, сэр, – взмолился редактор.

– Я жду задержания через двадцать четыре часа, – хрипло произнес Грин.

– Разумеется, – чистый баритон Гилроя заглушил испуганную мольбу шефа. – Последние две недели вы ждете ареста каждые двадцать четыре часа. Как насчет того, чтобы дать нам подозреваемого? И я не имею в виду какого-нибудь нищего бродягу, который оговорит сам себя.

– Я дам тебе лучшее объяснение. Ты скармливаешь мне свои упреки, потому что тебе больше нечего сказать. Большинство газетенок даже не удосужились напечатать сводки после первой недели.

– Прежде всего, позвольте нам самим решать то, что нам делать. Мы не собираемся предупреждать маньяка. У нас свои цензурные соображения, и вполне достаточные. Теперь, что касается входа в опасную зону с официальным разрешением. Мы все равно попадем внутрь, так или иначе; но всегда есть опасность попасть на мушку ваших истеричных полицейских. Наконец, если мы хотим взглянуть на отчлененные конечности и сфотографировать их, что в этом такого? Да и вы продвинетесь намного дальше, чем до сих пор.

Дрожа, майор Грин встал, его осунувшееся лицо искривилось в складках ярости. Он вслепую отодвинул стул. Тот опрокинулся на пол, но он словно не слышал грохота.

Комиссар схватил телефон.

– Я… – он задохнулся и сделал паузу, чтобы прочистить пересохшее горло. – Я справляюсь с этим по-своему. Я живу в районе убийств с женой и тремя детьми. Скажу откровенно – каждый вечер я боюсь вернуться домой и узнать, что кто-то из них пропал. Мне страшно до смерти! Не за себя. За них. Вы бы тоже боялись на моем месте. Вот мой ответ, черт бы вас побрал!

Он поднял трубку, затем уши резанул его пронзительный металлический голос:

– Соедините меня с Олбани – с губернатором!

Гилрой избегал обеспокоенного взгляда редактора. Он весьма беспокоило, почему майор Грин звонит в Олбани.

– Это майор Грин, сэр, комиссар полиции Нью-Йорка. Я убедительно призываю вас объявить военное положение в опасном районе Бронкса. Ситуация выходит из-под контроля. С разрешения мэра. Я прошу ввести Национальную гвардию для патрульной службы. Подтверждающая телеграмма будет отправлена незамедлительно… Спасибо, сэр. Я ценю ваше понимание…

Он положил трубку и мрачно повернулся к ним.

– А теперь посмотрим, сможете ли вы прошмыгнуть мимо часовых на каждом углу территории. В комендантский час от рассвета до заката. Военное положение – вот единственный ответ маньяку! Мне давно следовало объявить его. Теперь посмотрим, как скоро прекратятся убийства! И еще, – угрожающе добавил он, – я по-прежнему требую опровержения, иначе объявлю судебный запрет. Проваливайте!