Текст книги "Искривление"

Автор книги: Гораций Леонард Голд (Гоулд)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Лэнс кивнул, соглашаясь.

– Я думаю, что это не совсем верно, – возразил Рид. – По всей вероятности, мы обнаружим, что к изменившейся среде будут применимы те же самые законы, но с некоторыми поправками.

Кант и Бассингтон пожали плечами.

– Мы знаем так мало о наших новых условиях, что лучше избегать всех предыдущих теоретизирований, – сказал Кант.

– Так что, черт возьми, происходит? – Уортинг был окончательно сбит с толку.

Лэнс развернул свой стул к нему.

– Я постараюсь объяснить как можно проще, насколько это получится, хотя ты можешь и не понять многого, потому что и мы в таком же положении. И я полагаю, мне следует избегать двойных толкований; все и без того слишком сложно, чтобы с этим разобраться. Начнем с начала. Нашу вселенную можно сравнить с газом, это мы берем лишь за аналогию, а не в качестве факта. Причина, по которой мы можем сравнить структуру вселенной с газом заключена в огромном расстоянии между молекулами, равно солнечными системами. Опять же, насколько эта аналогия допустима. Как известно, молекула – самая маленькая частица вещества, которая сохраняет свойство целого. Если это верно, то наша вселенная, которая состоит из девяноста двух элементов и их комбинаций, не соответствует этому определению. И только потому, что субмикроскопическая молекула и наша космическая молекула повинуются фактически тем же самым физическим законам, я потрудился напомнить тебе об этой теории; главное же обстоит в том – что катастрофы, подобные случившейся, в атомном мире происходят миллиард раз в секунду. В броуновском движении молекул мы можем наблюдать, как эти частицы мчатся друг к другу, соударяются и отлетают на сумасшедшей скорости. Пути, которым они следовали, меняются, а потеря энергии настолько мала, что мы вправе утверждать, что эти взаимные отталкивания происходят фактически без потери энергии, из-за идеальной упругости тел. Мы не можем определить физический результат на двух молекулах, но мы знаем, что они не разрушаются. Это все, что касается сходства. Теперь о том, что случилось в нашей вселенной: звезда четвертого измерения приблизилась к Солнечной системе, двигаясь с такой невероятной скоростью, что наши восемнадцать миль в секунду ничтожно малы; другими словами, если сопоставление скоростей или энергии делает одну скорость или энергию настолько бесконечно малой, что это не оказывает никакого эффекта на результат, мы можем пренебречь этой скоростью или энергией. Таким образом, наша Солнечная система по отношению к звезде четвертого измерения была зафиксирована в пространстве. Чужая звезда, движущаяся почти со скоростью света, следовательно, с бесконечной массой, на самом деле не ударила по Солнцу, она исказила гиперпространство, разделяющее две системы, так, что фактически ее бесконечная скорость была передана без потерь Солнечной системе. То, как это случилось, не так уж сложно понять. Гравитация, говорит Эйнштейн, объясняется искривлением пространства; поэтому искривление межзвездного гиперпространства в течение короткого времени было сопоставимо с изгибом космической катапульты, которая швырнула нашу солнечную систему от звезды четвертого измерения, со скоростью, с которой приближалась гостья, почти со скоростью света. Вероятный результат, поскольку передача энергии и скорости от четырехмерной звезды нашему Солнцу сопровождалась практически без потерь энергии или скорости, заключается в том, что вторгшаяся звезда оттолкнулась в противоположном направлении, и теперь плывет там, где была Солнечная система, со скоростью восемнадцать миль в секунду. Другими словами, нам были переданы скорость, энергия и пространственные атрибуты миронарушителя. Наши энергия и скорость достались другой звезде, так что она не может ни двигаться быстрее восемнадцати миль в секунду, ни иметь больше трех измерений. Помимо принятия бесконечной скорости, массы и энергии мы приняли на себя величественное бремя четвертого измерения^[1].

– Что?! – воскликнул Уортинг, ошеломленно поворачиваясь от одного к другому.

Ученые двадцать шестого столетия кивнули.

– Именно так! – сказал Кант. – При скорости, приближающейся к скорости света, тело обладает бесконечной массой, два измерения бесконечно расширены, длина сокращается почти к бесконечности, а время существует под прямым углом к трем другим измерениям.

– Но почему две звезды не ударились? – не унимался Уортинг.

– Вы можете использовать формулу молекулярного давления при столкновениях, если хотите определить давление между звездами, – предложил Кант, – однако это ничего не даст, если вы не можете знать скорость или массу другой звезды. Но к чему беспокоиться? Мы вращаемся в пространстве на ста шестидесяти девяти тысячах миль в секунду, и я, из двадцать шестого столетия, могу говорить с вами, из двадцатого. Не нужно никаких доказательств.

Уортинг ошеломленно уставился на Канта и напугал его, в обмороке свалившись со стула.

– Поверьте, – спокойно сказал Лэнс, когда остальные бросились приводить Уортинга в чувства. – Мне хочется сделать то же самое.

7

ЕСТЬ в Восточной Африке горы, которые известны не каждому белому человеку или негру. Они стоят одиноко посреди горячих песков пустыни, вдали от оазисов. Расстояние до них невелико, но достаточное, чтобы переход по сыпучему пылеобразному песку сделать более трудным и смертельным, чем пересечение раскаленной Сахары.

Там, в глубокой долине, в ста пятидесяти милях от станций Идунда и Киллиматинде, и около двухсот миль от озер Рыква и Мпвапва, течет ледяная, стремительная река, которая рождается в высоких горах с заснеженными вершинами, несется бурным потоком через долину и затем безвозвратно теряется в солонцовых песках. Там, где она тянется по долине – богатый черный суглинок и пышная зелень. Все остальное, за пределами долины и на скалистых горах, голо и мертво, и повсюду лежит убивающая жизнь щелочная пыль.

В верховьях реки, в том самом месте, где она безумно срывается с гор короткими мощными водопадами, стоит двухэтажный дом, построенный из необработанного камня, добытого там же. Река падает, крутя маленькую турбину. В доме – лаборатория, начиненная самой современной, дорогой аппаратурой, ставшей вдвойне дороже, потому что тяжелое, массивное оборудование приходилось доставлять самолетом.

Хьюго Миллер – некогда доктор медицины, пока его не лишили степени за вивисекцию на пациентах, не считаясь с их социальным статусом, – нашел здесь идеальное место для своих сомнительных опытов. Справедливости ради нужно заметить, что он вовсе не был жестоким монстром, скорее не стеснялся никаких способов ради приобретения знаний. Все было правомерно для него, если это позволяло делать открытия. К примеру, идея войны казалась ему отвратительной, поскольку у нее не было никаких познавательных целей, кроме как научиться убивать больше людей и самым дешевым способом.

В ночь на 4 июля он засиделся в полумраке лаборатории, усердно прививая собаке кожу рептилии. В половине второго утра его внезапно охватило сильное головокружение. Выронив скальпель и электрическую иглу, он распластался на полу.

– Хьюго Миллер, – сказал он себе, когда непонятное ощущение прошло. – Тебе конец, как хирургу. Твои нервы никуда не годятся.

Чтобы доказать самому себе, что его до сих пор безупречная нервная система в порядке, он заставил себя продолжить работу, после чего надрался чистого виски в ознаменование собственной победы. Он потерпел неудачу только в двух попытках закрепить шов из пятидесяти.

Взошло солнце, и хотя на столе лежали три пустых бутылки, он сохранял твердую походку, мог ловить мух одним движением руки, убеждая себя в том, что почти трезв. Душная комната была полна дыма и паров алкоголя. Он вышел на улицу.

Здесь было прохладно. Он втягивал ноздрями влажный воздух, успокаивая измученный от напряжения мозг. Он был уверен, что едва избежал нервного срыва, заставив себя совершить трудовой подвиг, не забывая прикладываться к бутылке. Теперь, когда он стоял, купаясь в прохладе и влаге свежести, он почувствовал себя моложе и уверенным в своем ошеломляющем триумфе.

Его глаза не устали, но ему показалось, что он бредит. Долина, обычно просто зеленая, выглядела невероятно пестрой от невозможного буйства травы и деревьев, а большие тропические цветки самых ослепительных в солнечном свете оттенков поражали своим великолепием. Разумеется, редкие и сильные ливневые дожди моли пробудить к жизни семена, которые годы пролежали в земле, но он должен был признать, что большие деревья не успели бы вырасти до полной высоты за несколько часов, хоть при каких осадках. Жирная земля казалась гораздо чернее обычного, и не выглядела мокрой от дождя.

Еще больше, чем так быстро выросший великолепный лес, его сбили с толку мелкие животные, которые кормились или спали в траве и деревьях. За то время, что он провел в скрытой долине, он видел нескольких птиц, отдыхавших на негостеприимных верхушках деревьев. Но никогда не замечал каких-либо мелких животных. Даже крысы избегали этого места.

Теперь же он наблюдал каких-то мелких животных, размером с лису, оставлявших пятипалые следы, но не узнавал их. На берегу реки, – теперь он обратил внимание, что она раздулась раза в три больше прежнего, и решил, что от растаявшего снега, тогда теоретический ливень был не нужным, – виднелись животные похожие на черепах, но на порядок больше и с хитросплетенными панцирями.

Это, возможно, были глиптодонты или предки черепах, но только никакой нормальный человек не мог бы согласиться с таким нелепым объяснением. С ветвей деревьев, покрывших склон горы, свисали существа, похожие на летучих мышей, но раз в сто больше чем какая-либо из тех, которые он видел в своей жизни, с размахом крыльев футов тридцать или сверх того.

До сих пор он был просто ошеломлен, пребывая в шоке от увиденных изменений, произошедшей со знакомой долиной. Когда же пришел в себя, то почувствовал, как земля задрожала под ногами, а когда повернулся лицом к устью долины, то в отчаянии закричал.

УСЛЫШАВ РЕЗКИЙ крик, животное подняло крошечную голову и обратило на него пристальный взгляд. Тварь была длиной в шестьдесят футов, не меньше. Только шея имела футов двадцать, еще двадцать пять хвост, и между ними бочкообразное тело с короткими передними ногами и невероятно толстыми задними. Его ноздри с шумом гоняли воздух, вынюхивая запах врага.

Миллер вынужден был признать, что перед ним динозавр.

Он нервно наблюдал, как тот двинулся к нему, сотрясая землю каждым шагом, быстро сокращая значительную дистанцию. Когда чудище уже находилось в нескольких сотнях ярдов от него, вбежал в дом и схватил скорострельную винтовку. Он зарядил ее своими ловкими и как всегда твердыми руками, вставив пули со стальной оболочкой в глубокий металлический кожух.

Теперь он не боялся. Не подобает твердой каменистой почве дрожать под каким-либо современным животным, и он не мог даже представить, чтобы натренированные нервы сыграли с ним такую шутку. Затем он вышел из двери, с винтовкой в руке, и спокойно ждал, пока гигантское животное не окажется в пятидесяти ярдах. Глупые, пустые глаза смотрели прямо на него; он тщательно прицелился в левый глаз динозавра, который к этому моменту замедлил ход и приближался осторожно.

Раздался выстрел. Мгновение спустя грохот смешался с жутким ревом боли, и ударившее в горы эхо отразилось тысячу раз. Динозавр рухнул на месте, его хвост, словно отбойный молот, заколотил по земле.

Тогда Миллер вернулся в дом, вычистил оружие и выпил еще одну пинту.

Когда он вышел четыре часа спустя, тварь была почти мертва.

К этому времени Миллер был совершенно трезв. Научный энтузиазм, который захватывал его даже при опьянении, и теперь разгорелся не на шутку. Он прошелся вокруг динозавра, чувствуя ликование по поводу своей победы, бросившей гигантский анахронизм под ноги его могуществу. Чудовище все еще билось, хвост крутился взад и вперед по смертельной дуге, хотя его дыхание и сердцебиение почти угасли.

Пока Миллер был в доме, в безумной агонии тварь сломала большое дерево.

Загвоздка была в том, как умертвить ее. Он знал, что примитивная нервная система огромной рептилии может поддерживать в ней жизнь в течение нескольких дней. Он мог бы попытаться добраться до чувствительного ганглия, но флексия затронутых мышц, живых или мертвых, могла легко убить его. Он жалел, что послал пулю в крошечный мозг, в результате чего потерял любопытный и ценный материал для изучения. Но совершенно целая туша вызывала не меньший интерес.

Поэтому он вернулся в лабораторию и долгое время работал над спящей под наркозом собакой, заставляя себя проявлять осторожность в эксперименте, который утратил для него интерес.

Утомленный и уставший от невыносимости ожидания, он снова осмотрел динозавра, через одиннадцать часов после того, как послал пулю, пронзившую мозг. Светя электрическим фонариком, он обнаружил, что сердце перестало биться, а внешний раздражитель, направленный на остроконечный зрачок, не вызывал реакции. Таким образом, он был совершенно уверен, что тварь мертва.

Он осмотрел поврежденный выстрелом левый глаз, выходное отверстие размером с небольшую тарелку в развороченном черепе, придя к выводу, что покрытая слоем стали пуля «дум-дум» – единственная штука, способная умертвить доисторического монстра.

Следующим утром, после нервной, томительной ночи плохого сна Миллер заточил два топора и мачете, собравшись резать динозавра на куски, достаточные для тщательного осмотра.

Он позволил себе распрямить спину несколько часов спустя, взгромоздившись на высокой чешуйчатой спине и воткнув мачете в тушу. Но у него уже были сведения о нервной системе, пищеварительном тракте и других важных органах доисторического животного, которые, он был уверен, позволят ему вернуться в научный мир.

Он обнаружил, что динозавр был травоядным, с четырьмя отдельными желудками. Все четыре были заполнены, поскольку животное кормилось непосредственно перед смертью, и содержали приблизительно шесть тонн различных трав. Имелись два мозга, или, что более верно, продолжения спинного мозга, один у основания хвоста, другой – в черепе.

Глаза были с веками, расставленные как у рыбы, и не фокусировались. Четыре доли легких отличались только структурой от любых других наземных животных, и были способны вместить от полутора до двух миллионов кубических сантиметров воздуха. Его открытия по мускульному сгибанию, нервной стимуляции и реакции, репродуктивной системе, сосудистым, скелетным и эндокринным функциям были слишком сложны для неспециалиста.

Он скрупулезно записывал свои результаты, не упуская ничего важного, чтобы, когда его пилот появится с припасами, можно было бы сесть на самолет с законченной рукописью монографии.

Манарди из Италии, Ренц и Шрайнер из Германии, и Энди Маккей из Соединенных Штатов несколько месяцев назад сломали ему карьеру. Постановление суда об аресте ему вручили на трапе самолета. Теперь же он напрочь забыл об этом.

8

УОРТИНГ и Лэнс вернулись в Нью-Йорк на дирижабле двадцать шестого века. Это был удивительный опыт для них. Корабль использовал деформацию пространства для движения; как это было сделано, Лэнс мог понять математически, но физическое объяснение было далеко за пределами его понимания. Они «тащились», как выразился Кант, всего на семистах милях в час, меньше половины максимальной скорости.

Оба были поражены, обнаружив в Нью-Йорке идеальный порядок. Газеты разных эпох нашли возможность организовать научный комитет, который объяснил на нетехническом языке то, что произошло. Люди восприняли новую ситуацию спокойно.

Правда, в условиях жизни произошли перемены, но ресурсы были неограниченными, а большое количество самоубийств среди фанатично религиозных людей снижало опасность от разного рода психов. С помощью чудесных дирижаблей будущего в течение нескольких дней были очищены ужасно переполненные улицы и дома всех городов. Они перевезли все избыточное население для освоения земель в центр, на запад и на север континента.

За пределами же города, как узнали Лэнс и Уортинг, проблем было предостаточно. Индейцы продолжали нападать на мирные хозяйства. Колоссальные доисторические животные бродили по окрестностям и заходили в города, нанося огромный урон зданиям и людям.

Пришлось начать истребительную войну. Индейцы, которые отказались принять мирные условия, были в массе своей уничтожены. Разрывные пули огромного калибра, холодные лучи, ядовитые газы, всевозможные ловушки избавили континент от терроризирующих животных, за исключением немногих, оставленных для интереса зоологов.

Когда эта работа была выполнена, тут же случилась другая напасть – политические партии собрали около двухсот разных президентов Соединенных Штатов. Восторженные патриоты выдвинули в президенты Линкольна и Вашингтона; это было воспринято с ликованием, пока не обнаружилось, что оба оказались заурядными людьми. Разочарование было велико. Грубая речь и манеры Линкольна, несмотря на обожания биографов, не оставили без внимания сатирики и карикатуристы. Вашингтон пугал маленьких детей своей деревянной вставной челюстью и зверской мускулатурой. Наконец, их знания государственного управления посчитали недостаточно продвинутыми для новых условий. Оба в расстройстве предпочли, чтобы о них забыли.

Сначала борьба была мирной. Тысячи безработных конгрессменов оказались не у дел по всей стране. Кандидаты в президенты Соединенных Штатов Североамериканского Континента скупали рекламу на радио, произнося нелепые речи и раздавая абсурдные обещания. Не много было тех, кто удержался от клятв покончить с вмешательством четвертого измерения.

Кругом царили протесты и раздор. Споры доходили до кулачных боев. Толпы ожесточенных людей останавливали движение своими безумными драками на улицах. Вскоре уличные бои переросли в перестрелки и в клочья разорвали мир. Достаточно было неосторожного взгляда, чтобы стать жертвой вооруженной толпы. Отчаянный бандитизм накрыл всю страну.

9

В ПАЛЕСТИНЕ было жарко. Спекшуюся землю покрывали тучные облака удушливой пыли. Легкий ветерок, да и тот знойный, не мог сорвать этот сонно кружащийся покров.

Через ровную высохшую равнину, ведущую к невысокому холму, на котором возвышается Иерусалим, двигалась целая армия людей, насчитывающая, возможно, десять тысяч мужчин, женщин и детей. Более жалкой, уставшей, голодной и жаждущей толпы оборванцев невозможно было представить. Их огрубевшие от солнца и ветра черты были явно семитскими, возможно, это были скотоводы, потерявшие свои стада в набегах бедуинов. Кем бы они ни были, из каждой их поры сочилась безнадежность.

Добравшись до знаменитых врат, которые висели на одной петле, они столпились около фонтанов для питья в длинных очередях, устало ожидая своего глотка прохладной воды. Затем они снова сформировали линии, с четырьмя сильными мужчинами впереди, несущими полированный квадратный ящик искусной работы, за которыми шел высокий человек с царственной осанкой, а уже за ним тянулась армия оборванцев.

Когда они углубились в город, их встретили странные крики, стенания и невероятный шум.

По узкой улочке навстречу им бежал человек. Предводитель остановил его, с удивлением оглядев многочисленные раны на его голове и теле.

– Мы избранники Бога, – сказал он теряющему сознание человеку на странном архаичном иврите. – Я Иисус Навин, предводитель детей Божьих. Мы берем себе эту землю, где молоко и мед, чтобы наши дети и дети их детей могли процветать и приумножаться как пески моря.

Только он закончил свою речь, как шум и крики приблизились. Затем все были сметены толпой безумных маньяков, вооруженных странными орудиями, несущими мгновенную смерть на расстоянии.

Евреи, христиане, мусульмане сошлись друг против друга… Битва продолжалась несколько дней… Мало кто выжил Иерусалиме.

Из орды оборванцев, называвших себя «избранниками Бога» и попавших в обезумевшую массу практически без оружия, не осталось никого. Почерневшие тела стали загадкой для поисковых групп, которые пытались определить масштаб резни, учиненной в этой битве.

10

РИМСКИЙ КОЛИЗЕЙ был забит до отказа. Стулья были расставлены и на арене, окружая большую платформу в центре, ибо каменных скамей, способных вместить семьдесят пять тысяч человек, было недостаточно. Усилители доносили каждое слово до всех присутствующих.

Были здесь Уортинг и Лэнс, в этом организованном собрании математиков, астрономов, социологов, антропологов, археологов, историков. Была представлена каждая отрасль гуманитарных наук. Собраны лучшие представители из каждого века, потому что только в этом виделось рождение истины.

– Сейчас уже половина шестого пополудни, – сказал Хусс, астроном и физик двадцать первого века, обращаясь к аудитории. Он указал на восток. – Все заметили, что Солнце поднимается на западе и заходит на востоке, начиная с катаклизма. Это, конечно, означает, что Земля полностью обратила свое движение. В обычных обстоятельствах такой разворот уничтожил бы все на ее поверхности, и, по сути, противоборствующие силы разорвали бы планету. Однако ничего подобного не случилось, и я объясню вам, почему.

Он поднял круглый предмет и показал его зрителям. Лэнс, хотя и потерял свои очки, обнаружил, что может легко сфокусировать зрение на далеком объекте и увидел, что это был апельсин. Хусс покрутил его в руках, как если бы чистил его.

Апельсин вывернулся наизнанку

– Вы видите, что я сделал с ним, – продолжал Хусс. – Я вывернул его, не повредив кожуру. И могу вернуть его в прежний вид, также без повреждений.

Что он и проделал. Телескопические способности, которыми теперь обладали глаза людей, позволили им легко увидеть, что апельсин был полностью целым. Затем он всунул руку внутрь деревянного куба, вывернул металлический шар наизнанку, а потом и вовсе исчез из вида.

– Чудеса, которые мы можем совершать в наших измененных условиях, – сказал он, внезапно появившись, – казались бы чудесными в трехмерном мире. Вы можете не поверить, но я был двумя днями в будущем. Однако, переместиться во времени – от одного периода к другому – так же просто, как попасть из комнаты в комнату, или перейти из настоящего в будущее естественным образом. Если вы захотите, вы могли бы переместить себя – тело и все остальное – в любой период времени после встречи двух звезд.

Я объясню. Если вы стоите в двумерном квадрате, вы обнаружите, что можете выйти из него без усилий. Достаточно сделать шаг. Двумерные барьеры из линий, состоящих только из длины и ширины, не представляют для вас никаких трудностей, так как вам необходимо всего лишь двигаться по третьей координате. Литой куб также не смог бы удержать вас сейчас. Перемещаясь в четырех измерениях, вы выйдите из него так же легко, как если бы перешагнули двумерную линию квадрата.

На этом я признаю, что достиг своего предела. Движение в четвертом измерении сопоставимо с нашим использованием электричества и других неизвестных сил, ибо мы, безусловно, можем двигаться в четвертом измерении, но в настоящее время не знаем, как это происходит. Таким образом, у нас есть метафизическое и прагматическое объяснение; одно из них связано с волеизъявлением для осуществления изменений, а другое – с тем, что оно работает. Математическое объяснение не должно заставить себя ждать.

Наш период обращения все еще двадцать четыре часа. Оборот вокруг Солнца должен завершиться через триста шестьдесят пять с половиной дней. Помимо изменения направления вращения, наш мир хронологически остается тем же, за исключением, естественно, смешения различных периодов времени.

Вы заметили, что ночью Восток наполнен исключительно сверкающими звездами, тогда как на Западе не видна ни одна, даже в самые мощные телескопы. Со скоростью сто шестьдесят девять тысяч миль в секунду звезды в том направлении, в котором мы движемся, видны в блеске в два раза больше нормального благодаря тому, что от звезд на востоке поступает вдвое больше света, так как свет теперь достигает наших глаз с общей скоростью триста пятьдесят пять тысяч миль в секунду. Свет от звезд на западе прибывает со скоростью семнадцать тысяч миль в секунду, делая то, что было до сих пор звездой первой величины, заурядной звездой какой-нибудь двадцать первой величины.

Следующим выступил социолог Дженсен.

– На Земле присутствует около триллиона с половиной человек, – заявил он. – И когда я говорю триллион с половиной, я не имею в виду эквивалент одного миллиона пятисот тысяч миллионов. К счастью, погодные условия остаются нормальными. Сильные ураганы, без надлежащей защиты нашего населения, стали бы катастрофой. К настоящему времени мы возвели огромные здания в каждой части мира. Пришлось даже использовать пространство Сахары. Это было сделано с помощью инженеров тридцать второго века и принудительно задействованных рабочих. Тем не менее, хотя каждый доступный дюйм земли использован, мы чрезвычайно перенаселены. Еды, следует это признать, начнет не хватать в течение ближайших недель. Мы используем самые современные синтетические продукты, но не можем обеспечить их в достаточном количестве. Мир на пороге голода.

Когда он сел, воцарилась тишина. Репортеры яростно строчили. Радио и телевидение несли его слова до каждого дома по всему земному шару. На площадке начались яростные споры.

– Они должны выключить радио, – сказал Лэнс сидевшему рядом Бассингтону. – Такие вещи небезопасно рассказывать людям.

Через минуту, прежде чем появился следующий оратор, трансляция была прекращена. Каждый почувствовал себя более уверенно, споры прекратились.

– Мой уважаемый коллега прав во всем, что он говорит, – сказал Алонзо Ренальди, еще один социолог двадцать четвертого века, когда окинул взглядом свою обширную аудиторию. – Однако он недостаточно глубоко вникает в эту тему. Условия, в которых мы сейчас оказались, еще более отчаянные, чем он их изображает. Прежде всего, помимо перенаселенности и нехватки продовольствия, люди во всем мире находятся в постоянной распре. Монархисты, республиканцы и коммунисты борются за власть. Столкновений пока не так много, но они обещают значительно возрасти. Поскольку в каждой стране свои права на власть заявляет каждый из когда-либо живших правителей, ситуация не кажется тривиальной. Их последователи распалены до безумия; они без колебаний используют любое оружие, если им удается заполучить его. Мы не можем ввести военное положение, потому что солдат разделяет присяга. Они готовы следовать за своими лидерами, но их лидеры сами не знают, чему следовать. Прежние вожди больше не у власти. Нам удалось избавить мир от опасности доисторических животных и дикарей. Наши знания значительно расширились. История мира от сотворения до конца света практически завершена. Некоторые хлопоты доставила опасность от нецивилизованных варваров и диких тварей, но и она устранена. Но теперь мы сталкиваемся с жестокими разногласиями повсюду. Когда время развернулось поперек трех других измерений, в результате оказалось, что каждый кусочек жизни, что когда-либо существовал на этой земле, от сотворения до конца истории, воплотился наяву, заняв то же самое пространство, как и любая другая частичка жизни, когда-либо существовавшая на земле. Это опрокидывание естественного движения настоящего в будущее с конечной смертью и упадком жизни – самая величайшая катастрофа, которую когда-либо видел мир. Она угрожает существованию человечества. Врожденная неразумность человека вот-вот будет доказана.

11

С ПРОИЗВОДСТВОМ, вопреки разным новостям, дело было худо. На месте фермерских хозяйств выросли гигантские многоквартирные дома, и никто не мог выращивать растения нигде, кроме как в своих оконных ящиках. От побережья до побережья, вверх и вниз по всему континенту, страна выглядела как один сплошной город. Постарались инженеры тридцать второго века: в течение восьми часов после катастрофы они соорудили более чем достаточно строений, чтобы покрыть всю Америку. И с этого момента синтетические пищевые фабрики двадцать седьмого века пытались накормить каждого. Люди других эпох были бесполезны.

Газеты же все еще печатались на неисчерпаемых запасах бумаги двадцатого века. Радионовости выходили каждую минуту. По какой-то непонятной причине – что-то должно было оставаться неизменным – все акулы пера остались на своих постах.

– Очередное сообщение из Индии, – сказал Лэнс однажды Уортингу, в их номере на семьдесят втором этаже Эмпайр-Стейт-Билдинг, превращенного в отель.

На все века это здание осталось самым высоким строением в мире, последним из памятников идиотизму, когда стоимость недвижимости упала в 1940 – х годах из-за сокращения рождаемости.

– Что там на этот раз? – спросил Уортинг.

Лэнс отшвырнул газету, скривив лицо.

– Это серьезный вопрос, – ответил он. – В Индии миллиарды людей – сколько именно, никто не знает – все кучкуются один на другом в стране размером меньше четверти Соединенных Штатов. Эпидемии косят их миллионами. Религиозный сброд, не имеющий возможности добывать пищу, побуждает к войне. А теперь, когда нет никакого способа обеспечить едой всех – или хотя бы частично – они превращаются в каннибалов.

– Это еще не все, – продолжал он, – дела намного хуже. Невозможно решить вопрос ни с Индией, ни с Китаем. Китайцы отказываются разумно расселять свой народ. Они голодают, реки переполнены, между наводнениями и мародерствами страна доведена до ручки. В газете пишут, там не осталось ни одного животного. После того, как всех съели, там тоже начались случаи людоедства.

Уортинга передернуло.

– Тот факт, что мы переселили миллиарды наших людей из Америки и Европы в Африку и Сибирь и покрыли каждый дюйм земли своими городами, бесит их. Они отказываются переезжать, но возмущаются, что мы используем их землю. Религиозные лидеры об этом только и твердят. Вскоре наши колонии будут в большой беде. Япония и Африка мечтают только об одном – уничтожить Запад. Теперь, когда у них есть неограниченные людские ресурсы, этот шаг не заставит себя долго ждать. Я подозреваю, что в Японии найдется оружие любого рода – лучи, газы, бактериальные бомбы. А Запад, вместо того, чтобы решать проблему голода, заглядывающего ему в глаза, погряз в политических распрях, и не в состоянии будет отбить атаку религиозных фанатиков, если они хлынут всей массой.

– Общая беда объединит их, – сказал Уортинг.

– Это верно. Но надо учесть, что у нас мало возможностей для защиты, а многие люди не подготовлены к высокотехнологичной войне. Насколько я знаю, у Японии повсюду наемники в Африке и Азии, собирающие формирования. Мы же абсолютно не готовы и, похоже, не придаем значение. Даже эту новость поместили на самую последнюю полосу.