Текст книги "Искривление"

Автор книги: Гораций Леонард Голд (Гоулд)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

А выше всех зданий тянулись энергетические лучи, изобретенные в двадцатом веке Гербертом Бентоном.

Лучшим из всех было ощущение безопасности и независимости: каждый мог приходить на работу и уходить, когда ему это нужно, после выполнения его пустяковой задачи, на которую требуется всего один час в день. Ровно столько, сколько он был обязан обществу, но не больше, чем общество было обязано ему.

Теперь он покидал пригород и входил в город. Здесь здания не обладали той прекрасной изящностью, как в жилых поселениях, а, напротив, демонстрировали силу и мощь, которая соответствовала развитию цивилизации.

Увидев механический цех, он направился к более медленным дорожкам, которые должны были привести его в свою собственную лабораторию. По мере того как он менял их, все приближаясь, его все больше наполняло счастье. Он никогда не испытывал одиночества, поскольку у него были сотни друзей; никогда не скучал, хотя иногда уставал после успешного завершения очередного эксперимента, когда его разум был нацелен на поиск следующих идей, к тому же существовали многочисленные способы уменьшить физическое истощение. И он мог трудиться или отдыхать, как ему хотелось, и сама жизнь не требовала от него зарабатывать хлеб насущный в поте по двенадцать часов в день.

Все это, и даже сверх того, могло бы быть…

ТКНУВШИСЬ в окно, когда такси слишком резко завернуло за угол, Бентон очнулся и заметил Нэсса, Хардинга и Каина. Троица уверенно направлялась к зданию. Вид их был угрожающим. Бентона затрясло от ощущения надвигающейся беды.

Мгновение было потеряно на то, чтобы расплатиться с водителем, затем на то, чтобы дождаться лифта. Между тем как трое уже наверняка наверху. Когда они найдут Уолша, случится страшное. Бентон с безумной поспешностью ринулся через коридор к черному ходу. Возможно, еще оставалось время.

Открыв дверь лифта, он присел на корточки и осторожно проник внутрь. Корпус машины, как он надеялся, должен был скрыть его.

– Бентон надул нас! – услышал он резкий голос Нэсса. – Но это не важно, у нас оружие и мы пустим его в ход, если вы не согласитесь рассказать нам, как вы делаете золото.

Бентон выглянул из-за машины, чтобы оценить обстановку.

Все трое застыли в угрожающих позах, держа в руках револьверы, направленные на Уолша, который стоял перед ними – хладнокровный, спокойный…

Бентон сдержал себя, хотя кулаки его тряслись от ярости и злости. Он приподнялся, встав рядом с подвешенным на кране устройством, похожим на фотоаппарат, открытый раструб которого был направлен на барокамеру. Он медленно развернул его. После этого выпрямился во весь рост.

– В сторону, Уолш! – крикнул он.

Уолш незамедлительно отпрыгнул.

– Так вы сговорились, да? – проревел Хардинг.

– Что это, черт возьми? – воскликнул Каин, с ухмылкой уставившись на предмет перед собой. Он напоминал прожектор.

– Сконцентрированные альфа-частицы. Бросайте оружие, или я разнесу вас на части по всему городу.

Вместо ответа лишь презрительно усмехнувшись, все трое нацелили свои револьверы на устройство и двинулись вперед.

– Включайте! – закричал Уолш.

То, что случилось дальше, не сложно себе представить:

Впервые в истории, альфа-частицы, сконцентрированным и мощным потоком высвободились и вступили во взаимодействие с атомами водорода в человеческом теле, больше чем половина которого состоит из воды. Атомы водорода были сбиты с цепей, соединявших их с атомами кислорода, и в первый момент все трое стали похожи на высушенные, увядшие яблоки, всего на секунду. Раздавшийся в следующее мгновение взрыв, потрясший все здание, разнес их на мелкие части. Освободившаяся энергия составила, по меньшей мере, два миллиона эргов.

Аватара

^[4]

1

МАЙКЛ ЭРЛ стал причиной массовой бойни. Но председатель научной комиссии еще не подозревал об этом и в свете своего обширного и эрудированного невежества во весь голос обсуждал собственную интерпретацию предложения, которое выдвинул доктор Эрл.

– Было доказано, что невозможно создать жизнь, – доложил он лично себе и обвел взглядом одиннадцать коллег. – Создать человеческую жизнь, следовательно, тем более невозможно, даже если предположить, что есть нечто еще более невозможное, чем невозможное. Понимаете… мы приблизились к составным частям протоплазмы, живой субстанции простейшего из организмов – амебы. Тем не менее, мы не смогли наделить ее полноценной жизнью. Даже больше – мы не знаем, как вдохнуть в нее жизнь. Такая субстанция может быть создана синтетически: в этом я отдаю должное доктору Эрлу. Но жизненная сила находится за пределами нашего понимания. – Он сел и ухмыльнулся в зеркало рефлектора, прикрепленного к его медицинской шапочке, которую он держал на коленях.

– За последние три часа я говорил вам, наверное, сто раз, – устало произнес Эрл, не вставая, – но повторю еще раз: жизнь – это энергетическое понятие. Вы ведь не отрицаете этого, господа?

Все покачали головами. Пресс-секретарь добавил громоподобное «Нет!» – он не мог удержаться от возможности продемонстрировать свой голос.

– Ну, тогда с вашей стороны было очень любезно признать, что мы можем получить нечто вроде синтетической протоплазмы. Что-то вроде достаточно точного факсимиле, господа. Полностью точный дубликат, но абсолютно бесполезный, как вам всем должно быть понятно. Это всего лишь протоплазма и ничего больше. Но, если, создав копию, вы вложите в нее излишек жизненной силы…

Пресс-секретарь тут же хлопнул ладонью по столу и вскочил на ноги.

– Что такое жизненная сила? – торжествующе воскликнул он.

Эрл помедлил, прежде чем ответить.

– За последние двадцать лет вы хоть одну книгу открыли? – тихо спросил он. – Жизненная сила так же таинственна, как электричество. Так вот это она и есть. Это электричество.

Десять человек заухмылялись, кривя носы и рты. Эрл бросил взгляд в сторону мужчины, сидевшего рядом с ним. Высокий, он возвышался бы над всеми, если бы встал в полный рост, да и сложен он был с великолепным совершенством: белокурый, с развитой мускулатурой, его красивое – невероятно изящное и в то же время аскетичное – лицо под высоким лбом было чудесным образом преисполнено уверенностью и энергией.

Эрл положил локти на стол и цинично уставился на пресс-секретаря.

– Я мог бы сказать что-нибудь очевидное о мозгах и коротких замыканиях, но я воздержусь от искушения. Мало кто сегодня осмелится отрицать, что жизненная сила – образное выражение, если вам угодно, – является разновидностью электричества. Обеспечьте первичную субстанцию зарядом электричества, и вы получите неодушевленный сгусток протоплазмы. Но вложите в него с излишком, и обеспечьте средство сохранения этого излишка, и у вас получится то, что невозможно создать – жизнь.

– Это довольно умно, – с едким сарказмом перебил его председатель. – Удар электричества должен поддержать жизненную силу. Электрошок должен вылечить каждого человека от известных и неизвестных болезней.

– Нет, но есть некоторые, которые он может вылечить, – многозначительно сказал Эрл. – А теперь, чтобы избежать дальнейших глупостей, позвольте мне высказаться и не перебивать. Я предлагаю миру – не только моему правительству, поймите – расу сверхразвитых человеческих существ, подобных моему созданию, – и он указал на своего спутника.

– Подождите! – прохрипел доктор Каннингем. Это был тощий старик, который жил ради хорошего стаканчика бренди и крепкой сигары. Конечно, ради таких вещей стоило пойти в науку. – Даже если принять это как предположение. Прежде всего, у нас нет доказательств, что вы действительно создали этого чрезвычайно красивого молодого человека, сидящего рядом с вами. Вы говорите, что вам потребовалось четырнадцать лет, чтобы произвести его, и десять лет, чтобы он достиг своей нынешней зрелости и образования. Мы исследовали его и обнаружили, что его IQ составляет 283. Другими словами, он примерно в два раза умнее, чем средний умный человек. Лично я считаю, что вы нашли чрезвычайно интеллектуального молодого человека и заставили его поддержать вашу мистификацию. Но даже если мы поверим, что вы создали этого удивительно умного, красивого молодого человека, мы не сможем принять ваше предложение заселить мир такими людьми, как он.

– Почему нет? – холодно спросил молодой человек, его звали Дэвид.

– Ну, во-первых, чтобы вырастить и воспитать такого человека, как вы, требуется двадцать четыре года. Это слишком долго.

– Верно, – согласился Эрл. – Но к концу этих двадцати четырех лет появился интеллектуальный и физический гигант, работа ради которого стоила того. Кроме того, с усовершенствованием технологии время создания сократится до шести месяцев.

Доктор Каннингем постучал костлявым пальцем по столу.

– Хорошо, – согласился он, не поднимая глаз. – А что станет с остальным миром?

Это звучало как обвинение, а не вопрос.

Доктор Эрл вздрогнул.

– Ну, – сказал он, – я не придавал этому особого значения. А что вы собираетесь с ним сделать?

Председатель с негодованием встал и направился к двери.

– Вы просто списываете человечество! – он открыл дверь и, развернувшись, патетически воскликнул: – Мы не желаем иметь ничего общего с таким предательством.

Доктор Эрл медленно поднялся, его стареющее тело устало согнулось.

– Судьба мира важнее, чем отдельные человеческие существа. Если мы сможем поднять человечество на новый уровень либо путем синтезирования людей, либо путем смешанных браков с синтетическими людьми, обладающими большей умственной и физической силой, чем обычные люди, мы не имеем права препятствовать тому великому шагу, который сделало бы человечество.

– Мы услышали вас, благодарю и всего хорошего, – холодно прервал его председатель, указывая на выход.

2

С ТРУДОМ опираясь на руку Дэвида, доктор Эрл вышел из здания и поймал такси. Он был слишком измотан и разочарован, чтобы идти пешком несколько кварталов до своего отеля. И был совершенно подавлен тем, что ему отказали в финансовой поддержке все научные институты, включая даже тот, который платил ему крошечную пенсию. В отчаянии, не имея возможности позволить себе дорогостоящие исследования, тщетно он искал богатого покровителя и даже обращался к правительствам разных стран. Но в каждом случае его ждал разной формулировки отказ.

Он может научить Дэвида помогать ему. Даже дураки из медицинского научного комитета признали его незаурядный коэффициент интеллекта. Его поразительный ум и сила могли бы оказать помощь, равную пяти обычным помощникам. Со временем, подумал Эрл, он узнает все, что знает старый доктор, и, возможно, превзойдет его. Он надеялся на это: он был слишком немощным и старым.

Борьбу, конечно, стоит продолжать. Человечеству будет оказана помощь вопреки его воле. Ему хотелось дожить до завершения опыта и торжества нового прогресса, но пока имело смысл надеяться хотя бы на то, что работа будет продолжаться и после его смерти.

Он чувствовал, что в руках Дэвида эта идея обретет силу и совершит экономическую Реформацию, которая будет далека от привычного уклада жизни и, как он был уверен, заложит фундамент для более совершенной утопии, чем та, которую способен был разглядеть его ограниченный разум.

Тогда что же мешало ему говорить?

– Дэвид, – произнес он совсем тихо. Он всегда чувствовал легкую робость, когда разговаривал со своим богоподобным творением.

Дэвид вопросительно посмотрел на него. Доктор Эрл ощутил, как мощная внутренняя волна захлестнула его при этом движении, волна, которую должен чувствовать Бог, когда его творение живет и движется. Нет, больше: ибо Бог никогда не сомневается в своей способности создавать жизнь – поступая так, он действует в пределах своей божественной сферы. Когда же человек создает человека из безжизненной материи, он сам становится творцом и грубо лишает Бога его всемогущего положения.

Через его руки прошло огромное количество химических веществ – на тот момент сгустки неживых клеток, – теперь сгустки клеток образовали совершенного человека и повиновались диктату разума. Его творение жило, потому что он, как Бог, дал ему волю к жизни. И осознание этого было сродни космической силе…

– Мы потерпели неудачу, Дэвид.

– Я давно это знал, – спокойно ответил Дэвид.

– Ничего не поделаешь…

Дэвид снова откинулся на спинку.

– Не нужно было тратить на это деньги и время. Теперь придется начинать все с самого начала, вместо того, чтобы работать с небольшим количеством средств и не распыляться.

Доктор Эрл устало прикрыл ноющие глаза, чтобы защитить их от серого лондонского света, в котором чувствовалось болезненное сияние.

– Я надеялся, что это даст нам то, что в чем мы нуждаемся, – слабо возразил он.

– И что дало?

Доктор Эрл пожал плечами.

– Я бы хотел обучить тебя и сделать помощником.

– Чтобы создавать других подобных мне, и спасти мир вопреки его желанию? Нам нужны деньги даже на это.

– По крайней мере, я могу сэкономить на ассистентах.

Дэвид поерзал, будто ему мешала назойливая соломинка.

– Да, но стоимость материалов и мастерской. Это больше, чем вы можете себе позволить. Теперь вы в долгах, и, вероятно, одной вашей пенсии не хватит, чтобы их покрыть.

– Я не хочу никаких лекций! – сказал доктор Эрл.

– Хорошо, но вы должны смотреть фактам в лицо. Спасение мира – это тяжкое бремя. Возможно, он того стоит. Я не знаю. Но, возможно, вы правы, и работая вдвоем, мы справимся.

– Я уверен. – Эрл кивнул головой. – Но нам все еще нужны деньги.

– Так и есть. Будем реалистами. Есть ли способ получить достаточную сумму, чтобы закончить работу?

ЭРЛ всплеснул руками и беспомощно поднялся.

– Нет, совершенно никакого… я, наверное, даже могу лишиться пенсии, если они смешают меня с грязью. Я буду опозорен. Весь мир смеется надо мной.

– Ну и что же? – резко спросил Дэвид.

Доктор Эрл дико уставился на него.

– Я создал тебя! – воскликнул он. – Я сделал тебя без всякой помощи, урывками времени и почти без денег. Один, работая четырнадцать лет, я создавал тебя. И я могу сделать еще сто, миллион таких же, как ты! И мне не придется работать в одиночку.

Дэвид пожал плечами и положил руки под голову.

– Я могу положиться на тебя, не так ли? – с тревогой спросил Эрл.

– Что я понимаю в этой работе?

Эрл сел. В отчаянии он видел, как рушатся его планы: для него это звучало равносильно отказу.

– Я объясню тебе, – сказал он, собравши все свое присутствие духа. Дэвид повернулся к нему со скучающим видом, готовый в случае необходимости грубо прервать. – Ты знаешь достаточно, чтобы продолжить мой путь. Созданию синтетической протоплазмы более всего препятствовал синтетический белок. Белки – наиболее сложные химические соединения, они являются самыми крупными атомными агрегатами, образованными отдельными молекулами. В рационе жиры и углеводы могут заменять друг друга. Одно может быть изменено на другое синтезом в теле. Но белки отличны. Только они содержат жизненно важный азот. Жиры и углеводы были произведены искусственно еще до того, как был открыт мой процесс, поскольку составляющие их углерод, водород и кислород находятся в сложном – но относительно ординарном – соединении. Белковая молекула, однако, долгое время не поддавалась синтезу. Определенные физические свойства белков делали создание их невозможным, учитывая проблему с определением их молекулярных масс. Считалось, что их молекулярный вес составляет где-то от шестнадцати тысяч до трехсот пятидесяти тысяч. Довольно большое расхождение – настолько большое, что ничего нельзя было сделать для дальнейшего синтеза, потому что с существующими методами определения сложных молекулярных масс химики-органики были беспомощны.

Он подождал, пока Дэвид прекратит ерзать.

– Поскольку нельзя было определить молекулярные массы, то и невозможно было определить пропорции углерода, водорода, кислорода и азота, составляющих белковую молекулу. Обычный синтез осуществляется путем нахождения первичной основы соединения и надстройки первичной основы до достижения молекулярного веса. Как только найдена молекулярная основа, можно перейти к синтезу. Усовершенствовав процесс Сведберга^[5], который зависит от скорости оседания коллоидных белковых частиц – молекул – под действием огромных сил, создаваемых ультрацентрифугой, я определил молекулярный вес белковой молекулы и таким образом узнал, как далеко можно продвинуться в синтезе. Поскольку кислотный гидролиз белков дает альфа-аминокислоты, предполагалось, что эти структуры присутствуют в белковых молекулах. Но Троенсгард не согласился. Поскольку пиррольные кольца были обнаружены в некоторых аминокислотах, полученных из белков, и поскольку белки дают производные пиррола при деструктивной дистилляции, он пришел к выводу, что белки состоят из многочисленных пиррольных колец. Поэтому можно просто объединять пиррольные кольца до тех пор, пока не получатся белки. Другая теория была основана на том, что альфа-аминокислоты дают дикетопиперазины – результат после экстрагирования воды из двух молекул аминокислоты, которая является органической кислотой, где один или несколько атомов водорода углеводородной цепи были вытеснены амино [-NH2] или замещенной аминогруппой…

ОН НАЦАРАПАЛ формулу на клочке бумаги и показал ее Дэвиду, который без интереса взглянул на нее.

– Было высказано предположение, что белки, по крайней мере, в значительной степени состоят из этих циклических соединений. Такова была теория дикетопиперазинов. Третьей теорией, которой я следовал, была «пептидная связь» Эмиля Фишера^[6]. Дипептид представляет собой соединение с открытой цепью и амид альфа-аминогруппы, в образовании которого вместо аммиака занимает аминогруппа другой альфа-аминоацидной молекулы. Простейшим дипептидом является глицилглицин: NH2CH2CONHCH2COOH. Трипептид будет иметь три альфа-амино, которые могут быть одинаковыми или разными, одинаково расположенными. У полипептида будет множество единиц. Когда дикетопиперазин гидролизуется кислотой, получается дипептид-глицил-глицин. Когда сложный эфир глицил-глицина обрабатывают альфа-бромпропионил-хлоридом, продукт представляет собой сложный эфир альфа-бромпропионилглицилглицина. При обработке этого соединения аммиаком и последующем омылении образуется аланилглицин. Этот процесс может быть продолжен, в результате чего образуются более длинные цепи с различными амино-аддитивными единицами. Конечным достижением Фишера в этом направлении был синтез пептида с восемнадцатью аминокислотными радикалами, то есть октодекапептида. Его соединением стал лейцилтриглициллейцил-локтаглицилглицин, молекулярная масса которого составляет 1213. Хотя это соединение далеко даже не приближается к нормальной молекуле белка, оно демонстрирует определенные характеристики протеина. Он осаждается фосфорно-вольфрамовой кислотой, дает биуретовую реакцию, подвергается гидролизу с помощью сока поджелудочной железы, и так далее. Но молекулярный вес слишком мал…

– Я открыл метод связывания еще большего количества аминокислот, чем Фишер, и таким образом, наконец, достиг белка, объединив полученное Фишером соединение с рядом пиррольных колец и дикетопиперазинов, и пропустил через смесь полтора миллиона вольт, чтобы обеспечить достаточную внешнюю энергию для перестройки этой смеси в сложную протеиновую структуру. Поскольку рацион жиров, углеводов, минералов и белков стал уже известен, сочетание этих веществ представляло собой простую лабораторную процедуру. Как результат, получилась совершенная протоплазма, материал жизни, из которого можно синтезировать все части тела. В эту частицу протоплазмы я послал свой заряд электричества, обеспечивающий удержание избытка энергии. И у меня получилась жизнь.

Некоторое время они молчали. Дэвид нервно теребил соломинкой, которую ему удалось вытащить из набивки.

– Химикаты и электричество, должно быть, стоили дорого, – заметил он, наконец.

– Так бы и было, если бы я за них платил. Я пользовался услугами института.

– И нет никакого способа получить деньги?

Эрл печально покачал головой.

– Позвольте мне верно изложить факты, – осторожно сказал Дэвид. – Вы можете создать любое количество мужчин и женщин таких же совершенных, умственно и физически, как я.

– Даже более совершенных, – поправил доктор Эрл.

Дэвид некоторое время молчал, задумчиво поджав губы и сощурившись, обдумывая уточнение доктора Эрла. Очевидно, оно ему не понравилось. Он сел полубоком.

– Я достану вам деньги, – заявил он. – Только я настаиваю на том, чтобы сделать все по-своему, и когда вы будете готовы производить других, подобных мне, я хочу иметь в этом деле равные с вами права.

Доктор Эрл обдумал это последнее заявление.

– Почему? – спросил он.

С того момента как он попросил Дэвида стать его помощником, казалось, не было никакой логической причины для такого требования. Но Дэвид снова откинулся на спинку, закрыв глаза, и отказался объяснять.

3

Жить в жалком, унылом пансионате без Дэвида было необычайно одиноко. Не то чтобы Дэвид когда-либо был особенно хорошей компанией – он, по сути, с первых дней демонстрировал сильную склонность к самолюбованию, угрюмости, молчаливости. Доктор Эрл часто подозревал его в нескрываемом презрении к низкому интеллекту своего создателя.

Обычно он оставлял без ответа большинство робких попыток доктора завязать беседу, а через нее и откровенный разговор, оставляя смущенного доктора неловко умолкать, не обращая на себя внимания.

Кроме того, он никогда не пытался пойти навстречу и не принимал любезного предложения Эрла узнать что-нибудь о мире, предпочитая вместо этого изучать социологию, точные науки и философию, в то время как усталый, расстроенный старый доктор изо всех сил старался выполнить свои обязательства, сходя с ума в поисках финансовой помощи. И не высказывал ни малейшего сочувствия, когда Эрл встречал отказ.

Учитывая откровенно нелюдимый характер Дэвида, ему было одиноко. Доктор Эрл был стар, и ему требовалось какое-нибудь общество, чтобы отвлечься от своих беспокойных мыслей о грядущем крахе неудачи и погрязших в постоянном страхе перед кредиторами, которые беспрестанно запугивали его письмами и личными звонками с угрозами, от которых он не мог защититься.

Если мать скучает по своим детям, когда они покидают ее, каким же тогда он должен был чувствовать себя одиноким – тот, кто был отцом и матерью Дэвиду, не только в его воспитании и образовании, но и в его фактическом создании.

Двадцать четыре года назад, будучи сорока семи лет от роду, он занимался химическими и хирургическими исследованиями для Института Данна в Нью-Йорке, получая жалкое жалованье в обмен на свои открытия, которые приписывались ему как бы между прочим, будто он был машиной, патент на которую принадлежал Институту, и его открытия служили только лишним примером удивительной эффективности института.

Свое открытие синтетического белка он передал институту; секрет искусственной протоплазмы он сохранил для себя, и в течение четырнадцати лет он дням работал в лаборатории, которая наняла его, а долгие ночные часы тратил на создание жизни.

ЭТО СЛУЧИЛОСЬ зимней ночью, холодной и темной снаружи, но теплой и светлой в лаборатории; и даже когда лампы над другими столами выключались, по мере того, как люди покидали свои рабочие места, света его семиламповой люстры, подвешенной над лабораторным столом таким образом, чтобы исключить какую-либо тень, независимо от положения его рук и головы, было достаточно, чтобы освещать комнату, насколько это его удовлетворяло.

Когда он поднял глаза, чтобы пожелать доброй ночи последнему уходившему коллеге, то увидел пустой дальний угол огромного помещения, скрытый в тени рядов столов с цинковыми крышками.

Пока он был не один, он занимался открытым разрезом в брюшной полости анестезированной морской свинки, пытаясь прижечь концы нескольких капилляров первой электрической иглой, из тех, что следовало испытать перед общим хирургическим использованием. И в течение некоторого времени, даже после того, как все ушли, бережливая натура истинного ученого заставляла его продолжать работу над морской свинкой, чтобы животное не пропало даром, хотя все мысли занимала более важная для него задача.

Кровь, наконец, перестала течь, все капилляры закрыты, хотя была сожжена и большая часть плоти, но это не имело значения, поскольку до операции на человеке изобретение будет довольно скоро усовершенствовано. Он увеличил поток хлороформа, животное на столе тяжело вздохнуло и дернулось, прежде чем застыть неподвижно.

Теперь он обнаружил, что его руки дрожат. Не было способа привести его нервы в порядок. Он вышел в холодильную камеру, бросив маленький трупик морской свинки в отсек для отходов. На мясницких крюках висели мертвые тела – куски безжизненного мяса. Не глядя, он прошел мимо них, и в белом, мертвенном свете слабой лампы нервно зашаркал к запертому отделению. Его неуклюжие руки нащупали ключ и замок; он вытащил цилиндр – шесть с половиной футов длиной, три фута шириной и два фута высотой – подвешенный на подшипниках.

Идеально сформированное тело, лежавшее в ледяном цилиндре, он бережно вытащил и, осторожно подставив под него плечо, перенес из холодильной камеры к своему лабораторному столу. Ему пришлось вернуться, чтобы выключить свет.

Долгое мгновение он смотрел на свое творение, воплощение физического совершенства, и, как он верил, умственного тоже: он мог заставить его жить и думать. Но даже если его творение откажется встать, дышать и ходить по земле, все равно оно было самым совершенным человеком, заставляющим восхищаться своей великолепной красотой, хотя бы даже и пришлось бы начать все сначала.

Он мысленно вернулся к истокам своей мечты. Из безупречного порядка шагов до завершения оставался только один.

Искусственный белок – он его создал и отдал институту, чтобы с ним поступали как им заблагорассудится. Само по себе открытие не имело коммерческой ценности. Он знал это, поскольку природный белок, имеющийся в любой плоти, был гораздо дешевле и полезнее.

Но протоплазма – это главным образом белок; другие составляющие давно синтезированы; только производство искусственного белка затрудняло лабораторный синтез протоплазмы.

Он работал над этой идеей.

К счастью, институт не требовал никаких записей; это были исследователи чистой науки, работающие в строго практичных целях. Завершение коммерческого изобретения было всем, что они требовали. Так что доктор Эрл мог работать в тайне.

Сначала он создал протоплазму – крошечный белый сгусток инертного материала – и послал в нее минутный заряд электричества. Клетка резко сжалась, и расширилась только тогда, когда он снова разомкнул цепь. Но она оставалась неподвижной.

Он осторожно увеличил заряд на почти незаметную долю миллиампера и, затаив дыхание, наблюдал результат под микроскопом.

Клетка сжалась в том же сильном спазме, что и раньше, но когда он разомкнул цепь, она не сразу вернулась к своей прежней форме. Затем она слабо шевельнулась.

Его сердце бешено заколотилось. Нервными руками он капнул немного застоявшейся воды, полной тысяч микроскопических жизней, на сгусток протоплазмы, когда тот задрожал и попытался сдвинуться с места. В воде он, казалось, мгновенно ожил, словно в своей естественной среде. Проявляя недюжинную энергию, он преследовал и пожирал мельчайшие частицы жизни, пока не наткнулся на одну крупнее себя и не был проглочен.

Он отошел от микроскопа, опьянение разлилось по его венам. Он потерял свою ожившую протоплазму. Но вместо этого получил ошеломляющую мечту. Несравненно большую ценность.

Теперь его разум не мог успокоиться. Он постоянно мечтал о создании живого человека. Двухнедельный отпуск он провел в своей квартире, почти не тратя время на еду, и вместо сна бредил мириадами вычислений. Хотя он чуть не получил нервный срыв и должен был провести месяц в санатории, проблема была решена.

Он попросил скульптора, своего друга, сделать статую самого совершенного человека, какого только можно себе представить. Тем временем он работал над ростом клеток, многочисленными тестами, сверкой анализов органических проб у других экспертов, постоянно выискивая ошибки. Скульптор закончил одновременно с ним.

ПО МНЕНИЮ древних, идеальный мужчина должен быть шести футов двух дюймов ростом и весить от ста восьмидесяти пяти до ста девяноста пяти фунтов. Статуя, которую сделал его друг, имела такие пропорции, но лицо обладало большим характером, чем у глуповатого греческого бога с носом, продолжающим линию лба, полными чувственными губами и мягким округлым подбородком; вместо этого у него был изящно вырезанный нос, ноздри которого слегка раздувались, а переносица изгибалась почти незаметно; рот красивой формы, но строгий, а подбородок длиннее классического идеала, округлый, немного выступающий вперед и полный силы и характера.

Мощные мускулы можно было проследить под холодным камнем; вместо грубых узловатых мышц художник предпочел длинный, жилистый, неутомимый вид. Ноги были ровно в половину длины статуи; спереди они, казалось, сужались вниз от гладкого бедра к худой, упругой лодыжке, но, если смотреть сбоку, и эта часть получилась столь же гармоничной, как хорошо сформированные бицепсы. Спина, грудь и живот были крепкими, с четко выраженными мышцами, а пах определенно выделялся, как у греческого атлета. И статуя заняла место в углу комнаты доктора Эрла, как будто полная уверенности в своем человеческом совершенстве, но, по-видимому, сознающая более серьезные вопросы жизни.

Затем, в течение нескольких лет, доктор строил скелет и облекал его в плоть, через которую старательно проводил сосудистую систему и бесчисленные нервы. С величайшим трудом он выстроил дыхательную и железистую системы, постоянно сталкиваясь с новыми задачами и с тщательностью истинного ученого решая их. Кожа, ногти, зубы, волосы – все это и все остальные части тела он делал искусственно, презирая соблазн использовать части трупов. Четырнадцать лет он работал, как демон, ел мало и старался обходиться всего четырьмя-пятью часами сна.

Это чуть не убило его, но он это сделал.

И теперь он смотрел на безымянного мертвеца, который никогда не жил. В каждом мускуле, в каждой четкой линии конечностей, в каждом изгибе тела, в каждом изгибе головы он повторял ту статую, в которой его друг, скульптор, воплотил самого совершенного человека, какого только мог себе представить.

Свет любовно струился по гладким поверхностям неживой фигуры.

Доктор Эрл судорожно втянул в себя воздух. Ему придется послать заряд постоянного тока через прекрасное тело. Если он потерпит неудачу – если его миллионы синтезированных физических частей содержат один недостаток, и он никогда не сможет найти его, – человек останется статуей, высеченной из мертвой плоти, которая разложится и оставит только белый мел костей.