Текст книги "Искривление"

Автор книги: Гораций Леонард Голд (Гоулд)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Еще одна новость пришла 9 августа, любого года, который вы пожелаете. Жители Лемурии и Атлантиды утонули бесчисленными миллионами, и это затронуло только их. Возможно, нехорошо говорить об этом так жестоко; но, если бы Му и Атлантида всплыли со дна моря, огромная приливная волна уничтожила бы береговые линии континентов. Утонув, они предотвратили эту катастрофу и не стали угрозой существованию человечества.

12

ВО ФРАНЦИИ шла необъяснимая война. Бесчисленные армии сидели в окопах. Ядовитые газы катились по земле. Обе стороны вели огонь по рядам противника тоннами снарядов. Разрушения казались ужасными.

Война началась 5 июля. Никто не мог понять причин. Репортеры, пытаясь попасть к линии фронта, не получали ответа и только напрасно рисковали жизнями.

Пит Деннис был отправлен за границу в начале мая 1917 года, после двух недель сомнительной муштровки. Он и без того умел обращаться с оружием, это было ведомо ему и раньше, особенно тонкое искусство стрелять врагу в спину. Кроме того, право и лево он не путал; револьвер предпочитал носить в правом заднем кармане брюк. Левой была рука, которая редко хваталась за пистолет – для особо тупых.

В ночь на четвертое июля фрицы вели себя исключительно тихо – вероятно, из уважения к Дню Независимости. В ту ночь Пит Деннис почувствовал недомогание, впервые в своей жизни. Когда он проснулся утром, уже чувствуя себя здоровым, ему стало слишком стыдно за свою слабость, чтобы рассказать об этом кому-либо.

Но он слышал, как жаловались другие. Он был не единственным, кто испытал корчи и слабость по всему телу и внутрях. Узнав, что такое испытал практически каждый, он предположил, что это связано с едой. Что сбивало с толку, потому как он по-прежнему наслаждался жратвой и ел все, что было съедобным.

Он заступил на смену ночным снайперам. Винтовка, которую он просунул в отверстие между мешками с песком, была вычищена, смазана и отполирована так, что не придраться. Его заботили только оружие и еда.

Тишина действовала на нервы. Ни пушечных, ни винтовочных, ни зенитных разрывов. Он будто забыл, каково это – слышать постоянный грохот, свист и крики. Он даже затарабанил пальцами по стволу, чтобы прогнать тишину.

Светлело. Последняя звездочка исчезла как раз в тот момент, когда он впихнул ломоть хлеба в рот, набитый ветчиной и яйцом. Он приложил щеку к гладкому, полированному прикладу винтовки и прицелился в направлении вражеских траншей в двухстах метрах от него.

Что-то изменилось. Он мог видеть окопы так же ясно, как если бы использовал телескопический прицел, который собственноручно убрал с винтовки, поскольку это делало убийство слишком механическим – он предпочитал доверяться собственной меткости.

Вытащив винтовку из смотровой щели, он просунул голову, насколько смог, проверяя зрение на весь обзор.

В легкой утренней дымке тысячи людей между двумя линиями вылезали из грубых шерстяных спальных мешков и продирали глаза. Гремя бронзовыми латами, с коротким мечом, шлепающим по животу лошади, мимо разделенных линий сонных армий ехал темноволосый человек с горделивой выправкой и в изумлении остановился перед заграждением из колючей проволоки. Затем, надменный и раздосадованный неожиданным препятствием, он схватил свой меч и, перегнувшись через шею лошади, нанес сокрушительный удар по жалкой на вид проволоке.

Искра проскочила между изгородью и мечом. Вместо того, чтобы разрубить проволоку, меч словно прилип к ней, и лицо рыцаря искривилось в гримасе боли. Мгновение спустя он упал. Мертвая лошадь рухнула на него.

Сзади послышались громкие крики и треск винтовочных выстрелов. Пит Деннис обернулся.

Огромные светоловолосые мужчины, одетые в шкуры, прорвали линию на задних траншеях. Солдаты прицельно и яростно палили по несущимся гигантам.

Когда они оказались лицом к лицу в окопах и схлестнулись друг с другом – штыки с одной стороны, с другой железные мечи, которые гнулись, когда ими били по стволам винтовок, – все были сбиты с толку.

Никогда в жизни они не видели ничего более диковинного. Пит Деннис отшвырнул свою винтовку и штык. У человека, который спрыгнул в траншею и встал перед ним, мускулы были как у быка. Он просто создан был для поединков.

Пит встретил его голыми кулаками, уверенный, что столь могучий воин не отвергнет его галантное предложение вместо того, чтобы махать своим примитивным мечом.

Но он ошибся.

13

МЕККА бурлила и кипела. Если бы не святость места, бесчисленные сотни тысяч людей, заполонивших крошечный город, поубивали бы друг друга. Люди проснулись утром и обнаружили, что в городе их теперь стала тьма-тьмущая.

И все же, когда Солнце появилось над горизонтом, богослужение продолжалось, как обычно. Муэдзины со всего города начали разрывать тишину своими «Аллаха иль Аллах», пока не оказалось, что нет предела количеству благочестивых голосов, провозглашающих силу Аллаха и верховенство Мухаммеда.

Все сняли обувь и упали на колени, прикасаясь лбами к грубой брусчатке. Однако некоторые пребывали в нерешительности, сбитые с толку странными явлениями, но разгневанные верующие стыдили их, заставляя склониться к земле. Несмотря на все странности, они оставались верными детьми Измаила.

Годы пробуждений ни свет, ни заря, чтобы покормить верблюдов, стали давно сложившейся привычкой. Теперь он беспокойно расхаживал по имению, которое богатая жена построила для него; он чего-то хотел, но не понимал, чего именно. Воздух, когда он смотрел в окно, манил его свежестью и чистотой.

Он вышел, не позавтракав. К тому моменту, когда он оказался в центре города, казавшегося незнакомым от заполнивших его странных, потусторонних зданий, улицы заполнились людьми. Он понимал, что это было еще одно видение – в его жизни их было много. Возможно, он на мгновение оказался на небесах; это не могла быть преисподняя, ибо здесь не было никого, кроме верующих. Скоро он проснется, и все станет как прежде: жена будет ворчать на него и кричать на слуг, а люди, с просьбами об одолжении, будут пресмыкаться перед ним.

Между тем он наслаждался зрелищем, и благоговение росло в нем.

– Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его! – горланили сотни голосов.

Это было что-то новое. Теперь он не сомневался, что это сон. Мухаммед – пророк Аллаха! Это было похоже на жизнь во сне, которую он создал для себя.

Он был властен над этим сном. Никто не осмелится причинить ему вред. Стоит объявить, что он и есть Мухаммед, и все должны поверить ему, потому что это был его сон.

И тогда он шагнул к человеку, который только что поднял свои колени с булыжников после безмолвной молитвы. Когда он коснулся руки соседа, – это был бородатый и весьма видный муж, – тот медленно повернулся к нему, глядя сверху вниз. Холодные, пронзительные глаза уставились вопросительно, если не высокомерно. Это был такой человек, каким он всегда хотел видеть себя.

– Я Мухаммед, пророк Аллаха, – объявил он, выпятив грудь и пытаясь казаться выше гиганта.

– Моих мусорщиков тоже зовут Мухаммедами, – мрачно прогрохотал тип. – Если бы ты не был таким жалким, я бы сломал тебе хребет за твое святотатство.

– Говорю же, я Мухаммед, пророк Аллаха, – пронзительно произнес он. – Пойдем со мной. Мой дом недалеко. Ты не должен исчезать, пока не поймешь, что я Мухаммед.

Удивительно, но здоровяк последовал за ним. И все же Мухаммеду пришлось признать, что начало было так себе. Сатана определенно приложил руку к этому сну.

Шейх Али ибн Али, терзался вопросом, не мог ли Пророк действительно сойти на Землю, чтобы испытать его преданность, показав себя немощным, низкорослым человеком, который не мог не вызвать у него презрения. Дорогая одежда его спутника говорила о богатстве. Возможно, ему не следовало издеваться, когда незнакомец объявил себя пророком. Когда они добрались до сакрального места, которое, согласно легенде, являлось домом Мухаммеда, он был убедился в этом.

Семь дней и ночей Али ибн Али оставался в доме Пророка, где окончательно уверился, что его хозяин действительно – истинный пророк.

В то время из Иерусалима пришла весть, что Ибрагим жив; а из Египта, что живы фараоны и Юсуф со своими братьями; и со всех краев, что их святые отцы снова воскресли.

– Это колдовство, – сказал Мухаммед однажды ночью, когда он и Али сидели в большой главной комнате. – Все не так, как предопределил Аллах. Это дело рук дьявола, христиан и евреев. Аллах разгневан тем, что мы позволили им так долго жить.

– Вы предлагаете войну? – допытывался Али.

Мухаммед пожал плечами. Это могло быть концом его мечты.

– Я не могу вести людей на войну. Они не последуют за мной.

Должен ли он сказать, что у него на уме? – задался вопросом Али.

– Они последовали бы за тобой, – смиренно произнес Мухаммед. Сила, которую он воображал для себя, ускользала из его рук.

Али подозревал, о чем сейчас думает Мухаммед. Тем не менее, причина была большей, чем любой человек, даже большей, чем пророк. Слишком долго неверные собаки выставляли напоказ безверие свое. Теперь, благодаря их же магии, они заставили всех людей жить одновременно.

Мекка, святой город, голодал. Мекка умирала от эпидемий. Верующие повсюду умирали прежде, чем могли избавить мир от неверных и обеспечить себе путь на небеса. Именно сейчас время нанести решительный удар, прежде чем кто-либо еще умрет.

Все, что он сказал, было правдой, признал Мухаммед. Он сам думал о том же. И все же в его глазах стояли слезы. Его бренные руки дрожали, когда он перечислял детали своего плана.

МИР БЫЛ расколот пополам. Верующие в Китае, Японии, Индии и Африке собрались вокруг величественного гиганта, который провозгласил себя Мухаммедом, пророком Аллаха. Были миллиарды, бесчисленные миллиарды готовых к войне людей, убежденных, что их путь на небеса гарантирован уничтожением безбожников, и жаждущих доказать это.

Над всей этой массой, подобно горе, возвышающейся над ордами ничтожных людей, стоял человек по имени Мухаммед, призывающий своих последователей к яростному кровопролитию.

Япония воспользовалась этой возможностью без малейших сомнений – просто как шансом, которого она долго ждала. Хотя подавляющее большинство ее населения были буддистами, они вдруг случайно преобратились в магометян и влились в массу религиозных фанатиков. Именно Япония построила тысячи ракет, реквизировала все корабли и самолеты, независимо от того, насколько устаревшими или изношенными они были.

В странных дирижаблях, которые летали на высоте шестидесяти миль над землей, в ветхих аэропланах, в торговых кораблях, вооруженных примитивными пушками и самыми передовыми лучеметами, пешком, на верблюдах, на лошадях, в автомобилях, мотоциклах, велосипедах и в бесколесных катерах, которые стремительно двигались на десяти или более футах от земли – невообразимая армия собралась и выступила против цивилизации.

Всю эту массу непоколебимой силы возглавлял человек, известный как Мухаммед. Правой рукой его был невзрачный щуплый человек, страдающий эпилептическими припадками. Военные гении Японии неопределенно маячили на заднем плане, нелепо переодетые в бурнусы, за которыми их узкие глаза, желтая кожа и плоские переносицы были бы совершенно очевидны, если бы они не прятались за громадным Мухаммедом.

14

ВАТИКАН в Риме, Вестминстерское аббатство и площадь Мейфэр в Лондоне, Кремль в Москве и музеи Ленинграда, Лувр и район Монмартр в Париже – все это было уничтожено атомными бомбами в ночь на 19 августа.

Европа содрогалась в конвульсиях чередующих друг друга землетрясений, которые продолжались в течение трех дней в разбомбленных районах. Ядовитые газы вздымались из куч пепла этих городов, убивая миллионы людей в перенаселенных районах, когда ветер неприкаянно носился туда-сюда.

Еда была уничтожена; то немногое, что осталось, некому было делить. Ошеломленные, потрясенные ужасом, люди метались, как испуганные тараканы. Мор и голод преследовали их.

Вслед за этим стремительно ворвалась армия фанатиков. Их оружие, в основном, было примитивным, но Европа могла бороться только жалкой сталью – орудий и боеприпасов не хватало.

В резне не было нужды. Во всяком случае, все умерли бы от голода. Но с кровью неверного, капающего с меча, можно быть уверенным в грядущем раю.

Европа исчезла в клубах дыма и мрачно кружащихся облаках атомной пыли. Армия фанатиков была рассеяна повсюду. Их число стало крошечным теперь; болезни и голод убили более девяти десятых неотразимой армады. Японцы цинично представляли себе острую нехватку гурий в раю.

РАННИМ утром 20 августа прогремел взрыв, как будто в центре Нью-Йорка внезапно взорвался вулкан, и Эмпайр Стейт Билдинг величественно рухнул, обвалив построенные рядом здания, что начали падали одно на другое. Манхэттен от реки Гарлем до Бэттери погрузился в руины из крошева цемента и скрученных стальных балок.

Один модифицированный заряд титанита, брошенный на 33-й улице, в ста футах от Пятой авеню, уничтожил весь город. Сама его структура фактически помогла этому.

ДИРИЖАБЛЬ межконтинентальных линий поднялся с причальной мачты на вершине Эмпайр Стейт Билдинг ровно в два тридцать утра 20 августа. Вскоре, едва только он взмыл на высоту шести миль, его подхватили потоки воздуха и перевернули несколько раз. Бездонные воздушные ямы ополчились против него, он нырял в них и ударялся, словно о стены. Огромный дирижабль двадцать шестого столетия швыряло подобно шлюпке в бушующем море.

Плотно привязанный к сиденью, пилот боролся с непослушным управлением. Рулевое колесо выбило ударом. Он услышал треск и удивленно обнаружил свою руку безвольно повисшей. Нахлынула жуткая боль.

Он щелкнул рычаг левой рукой. Все иллюминаторы герметично закрылись.

От боли в руке кружилась голова. Ремни врезались в тело, когда он повис на них.

И все же он встряхнул голову, чтобы отрезвить себя, и направил нос дирижабля вертикально в небо. В шестидесяти милях выровнял его. Воздух был разряженным, неподвижным и холодным.

Он потерял создание.

Лэнса ударило головой о стену, обитую мягкой кожей. Это было последнее, что он помнил. Когда он пришел в себя, нос оказался сломан. Свернутая кровь облепила все лицо. На корабле было очень холодно. Яркий солнечный свет втекал сквозь щель иллюминатора.

Он встал на ноги и вышел в темный коридор огромного дирижабля. Когда пол перестал шататься под ним, он первым делом направился в рубку управления, где обнаружил пилота, висевшего на натянутых ремнях и стонавшего в воспаленном бреду. Его рука беспомощно болталась, пока Лэнс, освобождая путы, не уложил его осторожно.

Затем, бродя от каюты к каюте, Лэнс приводил в чувства своих товарищей по плаванию. У кого были сломаны ребра, руки, ноги, кости черепа. Целых и невредимых не оказалось. Однако умер лишь один – механик. Ему сломало шею.

На огромном корабле находились пятьсот ученых, каждый из которых представлял свою область научных знаний. Рид, выступая от имени американской науки, накануне сделал звонок в продовольственный комитет в Женеве.

– Нужно что-то делать с Китаем и Индией, – настаивал Рид. – Там может случиться все, что угодно. Люди голодают, они умирают массами. Если Запад поделится половиной ресурсов, это продемонстрирует Востоку вашу готовность помочь.

– Мы ничем не можем помочь, – резко ответил председатель комитета. – У нас своя задача – прокормить Запад.

– Но вы не можете пренебречь ими! Это слишком опасно. Восток только и ждет повода натравить людей на нас.

Председатель отмахнулся.

– Мы едва можем позаботиться о себе.

Рид швырнул трубку на место. Каждый ученый в Америке был напуган перспективой конфликта с Востоком, особенно с учетом того, что западная цивилизация раздирала сама себя грызней своих лидеров. Потребовалось немало времени, чтобы отобрать пятьсот людей, снабдить чрезвычайными полномочиями и отправиться из Нью-Йорка в Женеву, чтобы заставить комитет отказаться от своей глупой самоубийственной позиции.

Другой пилот взял на себя управление. Поврежденный корабль начал медленный спуск.

На высоте девяти с половиной миль по всех отсеках зазвенела сигнализация. Тревога! Рид и Лэнс бросились в рубку управления.

– Нас преследует корабль, сэр, – холодно сказал пилот. – Нам не хватит скорости…

– Ложитесь в дрейф, – приказал Рид. – Не давайте им повода стрелять.

Пятно на экране визора быстро увеличилось и превратилось в гладкий черный японский истребитель двадцать седьмого века. С командой из шестидесяти человек, вооруженный смертоносными замораживающими лучами и силовой оболочкой, облегченный до последней возможной унции ради скорости и смертоносности, – это было самое опасное небесное оружие из когда-либо созданных.

Корабль ученых мелко завибрировал, повиснув на слабых зарядах отрицательной гравитации. В секунды вражеский объект преодолел разрыв. Всех отбросило в сторону ударом, когда он ударил о бериллитовую обшивку и прильнул магнитами к отверстию шлюза. Все двигатели корабля замолкли, остановленные магнитной силой, удерживающей их роторы, поскольку обшивка была из немагнитного сплава.

– Откройте люк, – устало сказал Рид.

Пилот нажал рычаг. По коридору разнеслись шаги. Через, мгновение дверь в рубку распахнулась. Низкорослые желтокожие люди, одетые в шелковые шорты и майки, с кривыми ногами в сандалиях, влились в комнату.

– Мы реквизируем этот корабль во имя Востока, – рявкнул их лидер. Он развернулся. – Арестовать каждого на борту и освободить судно.

ДВЕ МУЖЧИН забрали оружие у пилота, Лэнса и Рида, а трое других надели каждому наручники. Затем их надежно сковали цепью и по коридору повели во вражеский корабль.

Парами их втягивали в обширный трюм самолета, пока не забили в него всех пятисот ученых и команду из двух сотен человек. Затем, с натуженным воем двигателей, корабль поднялся в небо.

В трюме было довольно светло и тепло. Весь день они лежали на полу, не двигаясь. Утром и вечером им давали крошечные порции синтетических пищевых капсул. В очередную раздачу Рид задержал маленького японца, который разносил капсулы по его стороне трюма.

– Где мы сейчас? – спросил он.

– Зачем тебе это знать? – проворчал человек.

– Любопытно.

– Над центром Европы.

– А время? – поинтересовался Рид.

Японец посмотрел на него с подозрением.

– По той же причине, я полагаю? – сказал он саркастически.

Рид кивнул.

– Около восьми часов вечера. Может быть, вы надеетесь убежать? Нигде, кроме Японии не клепают таких дешевых и прочных цепей. Из них не вырваться, уж поверь… Да. А через час мы будем над Южной Сибирью. Может, тебе захочется там жить? Может быть…

Он повернулся к нему спиной и продолжил раздавать еду. Рид откинулся назад. Звон цепей, когда его коллеги-ученые поднимали руки, чтобы заполучить капсулы, не раздражал его. Он ждал, пока три японца не уйдут, затем еще несколько минут пристально смотрел на дверь, пока не убедился, что они не вернутся до утра.

Кант, уставший, безнадежный и голодный, безразлично наблюдал за ним. Рид сел, извиваясь между Кантом и Лэнсом, освободив себе немного места. Внезапно он напряг мышцы под тяжелыми стальными оковами. Его лицо исказилось, пока он сосредоточенно пыхтел.

И встал – свободный.

Наручники лязгнули об пол. Кант и Лэнс изумленно подняли головы. Внезапное движение привлекло всех в трюме.

– Тш-ш! – негромко прошипел Рид. – Сядьте.

Они сделали это так тихо, как позволяли их цепи.

– Теперь попытайтесь освободиться. Это трехмерные наручники, а вы можете перемещаться в четырех измерениях. Они не могут удержать вас. Вспомните, это всего лишь вопрос воли.

ЛЭНС напряг свои мышцы против стали. Когда наручники упали, он попытался схватить их, прежде чем те загремят на пол, но его рука прошла сквозь них, будто он пытался схватить тень. Другие проделали то же самое, с тем же результатом. Шум на мгновение был оглушительным.

В сопровождении Канта и Лэнса, Рид кинулся к двери. Она не удержала их.

В коридоре, освещенном тусклым светом, японец, стоявший на страже, повернулся на шум. Лэнс прыгнул вперед, врезав кулаком в челюсть противника, которого тут же перехватил и уложил Рид.

С яростно светящимися глазами Лэнс повернулся к остальным выходившим людям.

– Теперь я командир, – твердо сказал он. – Я хочу, чтобы вы рассредоточились по кораблю. Как только в каждом коридоре вас будет не меньше десяти, врывайтесь в каюты и уничтожайте любого, кто попадется. Это наш единственный шанс.

Они растеклись по берилитовым коридорам, от их шагов подрагивал твердый металл. Они поднимались, спускались по лестницам и во все ответвления, пока корабль не оказался заполненным толпами жаждущих крови воинов, одетых в деловые костюмы.

Но они распахивали двери и врывались без сомнений, не обращая внимания на смертоносные выстрелы, которыми их встречали после мгновения первого удивления. Резня с обеих сторон была страшной. Пули косили близоруких ученых, если те мешкали, выискивая взглядом врага. Другие, слабые и непривычные к бою, также пали, хотя и сражались храбро до последнего.

Лэнс бежал по центральному коридору, пытаясь найти главную рубку, которая, как он полагал, должна была находиться в центре корабля.

Сквозь шум и грохот раздался чей-то торжествующий крик:

– Я захватил капитана!

Лэнс поспешил на триумфальный рев. Капитан гордо стоял между двумя учеными, его руки были вывернуты за спину. Пилот висел на ремнях, его лицо было залито кровью.

– Позовите пилота! – заорал Лэнс маячившим сзади него людям в коридоре.

Внезапно стало тихо. Раненые япошки, побежденные численным превосходством, лежали закованные на полу. Пилот, прихрамывая, вытащил мертвеца из кресла и сел, чтобы вести корабль.

– Настройте радио, – сказал Лэнс Риду.

Рид повернул циферблат, начав с самой короткой волны и увеличивая длину. Экран оставался темным, и ни малейшего шума из усилителя.

– Ничего, – коротко бросил он.

Капитан пожал плечами и горько улыбнулся.

– В нашей схватке не было смысла, – сказал он устало. – Несколько минут назад мы услышали от нашей военной станции в Японии, что…

– Заткнись! – отрезал Рид.

Он увеличил мощность. Сквозь статику, которая затрещала из динамика, прорвался голос с оксфордским акцентом. Пустой экран засветился рябью. Возникло усталое, охваченное паникой искаженное лицо.

– И по этой причине я призываю всех, кто может услышать меня, подняться на дирижабли и устремиться в небеса. Облака бактерий, волны ядовитого газа несутся по всему миру, не оставляя ничего живого. Это чудовищное убийство. Весь цивилизованный мир мертв. Остались только дикари в отдаленных уголках Земли. Нет безопасного места, кроме неба и далеких от континенте островов.

Он перешел на крик:

– Ради всего святого! Бегите с Земли. Она обезумела! Она умирает!.. Мои силы тают. Мне не спастись. И газовые облака движутся сюда… неуклонно… так быстро…

Экран помрачнел. Раздался далекий последний крик, затем все смолкло.

– Теперь вы понимаете, о чем я, – сказал капитан, наконец. – Я полагаю, что мы единственные цивилизованные люди, оставшиеся в живых. У нас нет другого выбора, кроме как разделить общую участь. Мы видели, как наш военный диспетчер умер от газа еще до того, как замолчал его передатчик.

Лэнс уставился в пол. Он колебался.

– Мы можем быть уверенными, что вы не окажете сопротивления? – спросил он, не поднимая глаз.

– К чему нам драться? – ответил капитан. – Мы же все понимаем. Попытаемся ли мы убить вас из-за политических или из религиозных соображений? – Он развел руками. – Больше не за что бороться. Наш единственный шанс – быть вместе.

Лэнс повернулся к пилоту.

– Летите, пока мы не доберемся до центра Южной Сибири, и зависните там до утра. Пусть японцы спят, и выставьте охрану во всех местах корабля, – приказал он Риду.

Он безучастно смотрел на экран визора, на котором видны были звезды в восточном секторе неба и чернота там, где корчилась Земля…

15

СОЛНЦЕ, по крайней мере, было теплым, и ни один желтый или зеленый оттенок в атмосфере не свидетельствовал о ядовитых газах. Бактериями можно было пренебречь. Сибирь была достаточно далека от мест сражений и безопасной; а если когда-нибудь наступит зима, смертельные микробы умрут из-за отсутствия условий для размножения, что сделает мир снова пригодным для жизни.

В любом случае, место, которое они выбрали в Сибири, не было затронуто западными колонизаторами по какой-то странной причине, хотя почва выглядела довольно плодородной, а климат – комфортным, несмотря на сезонную сухость. Позже, когда станет безопасно исследовать руины погибшего мира, возможно, найдутся семена для посадки; пока же синтетической пищи хватит, чтобы продержаться почти год, если сидеть на строгом пайке.

С ностальгией Лэнс думал о грязной арендуемой квартире, где он нередко голодал, но все же был доволен, а иногда почти счастлив. Улицы, изрытые линиями метро, некогда кипели шумом жизни. Отвратительность небоскребов прятала от людей красоту. Но теперь все было мертво: сила первобытных и полуцивилизованных эпох, интеллектуальный и художественный расцвет третьего тысячелетия, рассудительное спокойствие и духовные ценности четвертого и пятого тысячелетий.

Все мертвые и не погребенные! Но семьсот шестьдесят человек, помышлявших теперь о мире, были живы – вероятно, последние из человечества.

Рид управлял трубкой визора, обыскивающего своими окулярами нетронутую поверхность земли под ними.

– Теперь ты нищий, Уортинг, – с горечью сказал Лэнс своему другу.

Уортинг пожал плечами.

– Я был им все время.

– Мне кажется, я вижу колонию – примерно в пятидесяти милях отсюда! – воскликнул Рид.

Черно-белое пятнышко на желто-зеленой поверхности могло быть чем угодно.

– Следуйте туда, – приказал Лэнс пилоту.

Пятнышко превратилось в деревню и, по мере приближения, превратилось в отдельные здания, приземистые, желто-черные каменные сооружения самой грубой архитектуры. Низкая стена окружала деревушку; за ее пределами, под теплым солнцем, козы и овцы паслись на низкорослой траве. За крошечными пастбищами виднелись сотни мелких земельных участков – жалкие тычки грубых овощей, цеплявшихся за жизнь.

Вращение ручки увеличило работающие на полях фигуры до поразительно больших размеров. Приземистые, некрасивые, неуклюжие, с лоснящейся желтой кожей, в мятых бесформенных одеждах, из-за которых они казались толще, чем могли быть.

– Земледельцы.

– Может быть, мы сможем обменяться с ними на семена, – предложил Рид.

Лэнс ничего не ответил, но продолжал разглядывать ничего не подозревающих трудяг внизу.

– Мне кажется, это женщины, – осторожно заметил он.

– Надеюсь, – ответил Кант, – что знания человечества не будут потеряны, равно как и само человечество.

Корабль бесшумно опустился на землю. Отправили делегацию исследовать деревню, в то время как остальные начали сооружать временные жилища и центр для исследовательских экспедиций.

Женщины безразлично разрешили им изучить местность. На самом деле, во время осмотра им не только не мешали, но и полностью игнорировали.

– Мы не нашли мужчин, – сказал начальник партии, когда они вернулись через час. – Очевидно, они отправились на войну и, конечно, не вернулись. Здесь около четырехсот женщин, и бог знает, сколько детей. Много воды, но зелень растет не так, как хотелось бы.

Женщины молчаливо продолжали трудиться. Они не проявили ни малейшего любопытства. Их сильные тела будто не знали устали.

– По крайней мере, раса не погибнет, – задумчиво сказал Кант, когда они с Лэнсом сидели, прислонившись к борту корабля, наблюдая за неуклюжими и неутомимыми движениями низкорослых, уродливых женщин.

Лэнс лениво проводил взглядом шершня-разведчика, летавшего вдоль стены ближайшей хижины. Тот исчез под карнизом, чтобы появиться через мгновение и улететь. Позже утром заявились десять или одиннадцать шершней, неся крошечные белые личинки – двух из них Лэнс мог разглядеть, несмотря на расстояние. Затем их прибыло еще больше.

Шершни нашли новый дом.

Золото

СОЛОМОН НЕСС громко хлопнул дверью. Двое мужчин, сидящих за столом в задней комнате ломбарда, вздрогнули. Злорадно усмехаясь, Несс бросил на грубый стол из сосновых досок замшевый мешочек.

– Опять! – торжествующе объявил Несс. – Две унции и шесть пеннивейтов^[2]. Уже две недели каждый день он приносит одно и то же количество.

Каин хрипло откашлялся.

– Именно за этим ты позвал нас?

– Разумеется.

Несс придвинул стул.

– Этого парня зовут Ллойд Уолш. Приблизительно тридцать лет, довольно высокий, можно сказать, мускулистый. Правда, внешне ничего особенного, больше похож на студента или на продавца…

– Хватит описаний! – рявкнул Хардинг.

Несс перевел взгляд с одного на другого. Испытывая жадное нетерпение, но видя перед собой решительные, жесткие лица, он покорно замолчал, не желая вызвать их гнев. У них были деньги. У Несса тоже имелись деньжата, но он грезил о совсем других масштабах, и эти двое могли осуществить его мечту.

– Так вот, он каждый день приносит мне слиток золота в две унции и шесть пеннивейтов. Я плачу ему шестьдесят долларов. После чего он уходит, не говоря ни слова.

Каин плотно сжал губы. Он посмотрел на Хардинга, затем на замшевый мешочек.

– И что, хорошее золото? – процедил он.

– А вы как думаете? – Несс был оскорблен.

Неловкими пальцами он развязал узел и перевернул мешочек. Блестящий, прекрасный кубик желтого металла упал на стол. Несс вытащил связку тонких пластинок из черного сланца, нанизанных на кольцо, словно отмычки, и потер тремя из них. На поверхностях разной зернистости появились желтые отчетливые следы.

– Тест на чистоту золота, если не знаете, – сказал Несс. – Чем более чистый металл, тем более четкий след он оставляет. Золото в двадцать четыре карата мажет как сливочное масло. Это – двадцать четыре карата^[3].

Он взял последнюю сланцевую пластинку и слегка потер.

– Смотрите, – сказал он, показывая оставшийся след.

Получилась жирная полоса. Хардинг и Каин нервно заерзали на стульях, губы обоих сжались еще плотнее.

Яркая полоска будто обжигала их. Все трое испытывали неудержимую страсть к деньгам в любом виде, но больше всего – к золоту. Золото было больше, чем просто деньгами – оно обладало властью, его роскошный блеск притягивал к себе. Золото казалось сконцентрированным воплощением красоты, какую человек только мог держать в руках и ласкать своим прикосновением.

– Оно абсолютно чистое, – с придыханием, более подходящим для какой-нибудь молитвы, прошептал Несс. – Никаких примесей.

С еще большим почтением они теперь ласкали слиток глазами.

– И где он его берет? – спросил Каин.

Широко разведя над столом свои пухлые ладони, Несс прибавил к этому жесту движение плечами, выражая свою полную неосведомленность.

– Ну, хотя бы, где он мог взять его? – нетерпеливо потребовал Хардинг.