Текст книги "Князья Шуйские и Российский трон"
Автор книги: Глеб Абрамович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
Но Лжедмитрий имел в Москве много сторонников, которые докладывали ему во всех подробностях о поведении Шуйских. Да и сам Василий Иванович был слишком раздражен, чтобы соблюдать необходимую осторожность. Самонадеянность Шуйского стоила ему и его семье очень дорого.
Особенно старательно следил за всеми враждебными происками против нового царя П. Ф. Басманов, ставший его ближайшим другом и соратником. Братьев Шуйских арестовали по его доносу в первой половине 1606 г. Р. Г. Скрынников ставит под сомнение приведенную нами версию С. Ф. Платонова, считая, что Шуйские всегда оставались «трезвыми и осторожными политиками. Спешили не столько Шуйские, сколько Лжедмитрий. Даже если заговора не было и в помине, ему надо было выдумать таковой». В защиту своей версии историк выдвигает аргумент: Лжедмитрий боялся, что «князь Василий Шуйский предъявит претензии на трон при первом же подходящем случае»[321]. На наш взгляд, доказательства, приводимые Р. Г. Скрынниковым, менее убедительны, чем доводы С. Ф. Платонова. Вспомним, с каким восторгом был принят большинством московского населения новый царь. А ведь его признала и значительная часть боярства, и даже мать Дмитрия – старица Марфа, которую по приказу Лжедмитрия I юный государев мечник князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский привез из монастыря[322]. Эти факты говорят о твердых позициях, занимаемых Самозванцем в первые дни его царствования.
Н. М. Карамзин на основании многочисленных свидетельств современников – русских и иностранцев – так описывает суд над Василием Шуйским: князя с братьями «велели судить, как дотоле еще никого не судили в России: Собором, избранным людям всех чинов и званий. Летописец уверяет, что князь Василий в сем единственном случае жизни своей явил себя героем: не отрицался; смело, великодушно говорил истину, к искреннему и лицемерному ужасу судей, которые хотели заглушить ее воплем, проклиная такие хулы на венценосца. Шуйского пытали; он молчал; не назвал никого из соумышленников и был один приговорен к смертной казни; братьев его лишили только свободы». Василия поставили на помост около плахи, и Петр Басманов с Лобного места зачитал от имени царя: «Великий боярин, князь Василий Иванович Шуйский, изменил мне, законному государю вашему, Димитрию Иоанновичу всея России; коварствовал, злословил, ссорил меня с вами, добрыми подданными: называл Лжецарем; хотел свергнуть с престола. Для того осужден на казнь: да умрет за измену и вероломство». Князь Василий, уже обнажаемый палачом, громко воскликнул к зрителям: «Братья! Умираю за истину, за веру христианскую и за вас». Когда голова осужденного уже лежала на плахе, вдруг все услышали крик: «Стой!» – и увидели скачущего из Кремля гонца с указом в руке, в котором Шуйскому по ходатайству царицы-инокини Марфы, матери царя, объявлялось помилование[323]. Всех троих Шуйских сослали в Галицкие пригороды; имения описали, дома разорили.
Академик Л. В. Черепнин дает весьма остроумную и убедительную оценку этого суда. «Форма соборного судопроизводства, – пишет историк, – очевидно, была выбрана Лжедмитрием потому, что он искал популярности среди различных сословий Русского государства. Лжедмитрий применил довольно ловкий прием: осуждению Василия Шуйского он придал характер соборного приговора, помилование же (уже на Лобном месте) этого приговоренного к смерти боярина должно было выглядеть в глазах населения как акт личного царского милосердия»[324].
Однако Лжедмитрий I ошибся в своих расчетах. Очевидцы события пишут, что «вся площадь закипела в неописуемом движении радости»[325]. Реакция народа понятна: Шуйский своим поведением на суде, и особенно на Лобном месте, стер с себя те грязные пятна, которые лежали на нем, и уже никто не вспоминал, какую роль играл В. Шуйский в смерти царевича Дмитрия. Напротив, его смелое поведение импонировало простому народу, а боярские круги, недовольные воцарением Самозванца, увидели в Василие Шуйском надежного лидера. Есть все основания считать, что Лжедмитрий – храбрый воин и ловкий авантюрист, но неопытный политик – не только ничего не выиграл этим процессом, но, напротив, недооценил ум и большой опыт прожженного интригана Василия Шуйского, который в силу своего политического чутья и логики, а возможно, и зная о характере Лжедмитрия от кого-нибудь из его близкого окружения, понял замысел Самозванца. Возможно, в этом крылась причина смелого и уверенного поведения Шуйского на суде, под пытками и на плахе.
Реакция большей части знати и некоторых других слоев населения на действия Лжедмитрия против Шуйских показала Самозванцу необходимость держаться осторожнее с родовитой знатью. Через четыре-пять месяцев после ссылки Шуйские были возвращены в Москву. Тем самым Лжедмитрий I расписался в собственной слабости, и Шуйские поняли это.
Имея широкие связи в среде боярства, Шуйские поддерживали отношения и с другими слоями населения не только в столице, но и на периферии. Владея вотчинами в Шуйском уезде, где были широко развиты шубный и другие крестьянские промыслы, они устанавливали обширные связи с московским купечеством. С другой стороны, занимая в течение двух веков наместнические посты в Новгороде и Пскове, Шуйские пользовались большой популярностью среди служилого дворянства тех земель, которое, в свою очередь, играло видную роль среди всего служилого дворянства России. При помиловании Шуйским были возвращены все их чины и владения. Василий Шуйский, дав письменное обязательство на верность Дмитрию, прибыл в Москву в ореоле героя-мученика и, ведя себя как усердный слуга царя, благодарный ему за прощение, снискал у недалекого и самоуверенного Лжедмитрия полное доверие, что давало Шуйскому полную возможность подготавливать почву для переворота.
Лжедмитрий снял также с Василия Ивановича запрет на женитьбу, наложенный на него Борисом Годуновым и разрешил взять в жены княжну Буйносову-Ростовскую. Шуйскому позволено было сыграть свадьбу сразу после женитьбы царя на Марине Мнишек. Для этого, 7 мая 1606 г., Василий Шуйский участвовал в церемонии обручения в качестве тысяцкого. Он же подводил Марину к приготовленному для нее в Грановитой палате, в нарушение русского обычая, второму трону, поставленному рядом с царским, и произносил речь: «Наияснейшая Великая Государыня, Цесаревна Мария Юрьевна! Волею божией и непобедимого Самодержца, Цесаря и Великого князя всея России, ты избрана быть его супругой: вступи же на свой Цесарский маестат и властвуй вместе с Государем над нами»[326]. Шуйский также выводил Марину из храма после венчания, а затем вместе с ее отцом – Юрием Мнишеком – проводил до брачной постели. На свадебных торжествах присутствовала и жена Дмитрия Шуйского, дочь Малюты Скуратова. Сам Дмитрий Шуйский принимал участие в переговорах с послами польского короля Сигизмунда.
Шуйские и их соратники использовали все промахи Самозванца в нарушении им русских обычаев и его покровительство иноземцам, которые вели себя в Москве как завоеватели. Исподволь они стянули в столицу своих людей из различных вотчин, кроме того, ввели в город воинские отряды, расположенные под Москвой. Когда все было готово, 17 мая 1606 г. в четвертом часу утра по Москве загудел набат. Звонили во всех церквях. На Красную площадь устремился народ, вооруженный мечами, копьями, самопалами, а также дворяне, дети боярские, стрельцы и др. У Лобного места сидели на конях бояре, окруженные князьями и воеводами в полных доспехах. Когда собралось достаточно народу, распахнулись Спасские ворота и князь В. И. Шуйский с мечом в одной руке и с распятием в другой въехал в Кремль. Сойдя с коня, он зашел в Успенский собор, приложился к иконе Владимирской Божьей Матери и, выйдя к народу, крикнул: «Во имя божие идите на злого еретика»[327]. Толпа ринулась во дворец. Вскочивший со сна Лжедмитрий велел ночевавшему у него П. Ф. Басманову выяснить, в чем дело. Басманов, открыв дверь в сени, увидел рвущуюся в царские покои толпу. На его вопрос, к кому те идут, народ закричал: «К Самозванцу». Срубив мечом голову ворвавшемуся вслед за ним дворянину, Басманов крикнул Лжедмитрию: «Спасайся!». Тот, вырвав бердыш у телохранителя, растворил дверь в сени и закричал народу: «Я вам не Годунов». В ответ загремели выстрелы и охрана закрыла дверь, но силы ее были невелики – лишь 50 немцев, 20–30 поляков и несколько невооруженных слуг и музыкантов.
Бесстрашный Басманов снова вышел к восставшим и, увидев бояр, стал их уговаривать. Но Михаил Татищев с криком «Злодей!» ударил его ножом в сердце. Басманов упал замертво, а затем был сброшен с крыльца. Лжедмитрий, не видя иного спасения, выскочил в окно на Житный двор, но вывихнул ногу и разбил грудь и голову. Здесь его узнали стрельцы, неучаствовавшие в восстании; они подобрали Самозванца и решили не выдавать его толпе. Требуя вызвать царицу-инокиню, стрельцы говорили: «Если он ее сын, то мы умрем за него; а если царица скажет, что он Лжедмитрий, то волен в нем бог»[328]. Вызванная из кельи Марфа отреклась от Лжедмитрия, заявив, что была вовлечена в грех лжи угрозами и лестью. Ее заявление поддержали и вызванные Нагие. После этого стрельцы выдали Лжедмитрия, его привели во дворец и стали допрашивать, предварительно содрав с него царское платье и одев в лохмотья. Во время допроса в двери ломился народ, всех волновал вопрос, признается ли допрашиваемый. Возможно, боясь непосредственной встречи Самозванца с простым народом, дворяне Иван Воейков и Григорий Валуев двумя выстрелами убили Лжедмитрия и отдали его тело на растерзание толпе, которая, натешившись трупом, сбросила его с крыльца на труп Басманова. Затем оба тела вытащили из Кремля и бросили около Лобного места.
В то же время братья Шуйские и Мстиславский скакали по улицам, успокаивая народ и рассылая стрельцов на спасение от разъяренного народа поляков, которые сложили оружие под данное им боярами честное слово в сохранении им жизни. Так были спасены князь Вишневецкий, Юрий Мнишек и др.
После убийства Лжедмитрия в Москве сложилась весьма трудная обстановка. Восставший народ продолжал захватывать и грабить дворы иноземцев, особенно поляков, грабежа не миновали и многие дворы русских богатых людей. Ситуация требовала создания нового правительства. Собирать «Собор всей земли» для выбора нового царя не было времени и необходимых условий. Согласно весьма убедительной версии Л. В. Черепнина, срочно созвали расширенное заседание Боярской Думы с участием представителей дворянства и купечества, на котором было решено посадить на трон В. И. Шуйского[329]. Итак, 19 мая 1606 г. Василия Ивановича провозгласили царем. Случилось это на Красной площади, на том самом Лобном месте, где его голова совсем недавно ожидала удара палача.
Глава XV
Василий Иванович Шуйский – Великий государь всея Руси
В личности Василия Ивановича Шуйского великий мастер политической интриги и артист преобладал над государственным деятелем, что и отразилось на всем его неудачном царствовании. А между тем Шуйский вступил на престол в такой сложной социально-политической ситуации, правильно разобраться в которой мог лишь человек большого государственного ума и твердого характера. Василий Иванович же не обладал в нужной степени ни тем, ни другим; он просто воспользовался взрывом народного возмущения, направленного против интервентов и их ставленников, и занял царский трон.
Будучи принцем царской крови, В. И. Шуйский имел на престол несомненные права, которые за ним признавали как в России, так и за рубежом. Вместе с тем он не чувствовал себя крепко сидящим на троне. Прекрасно сознавая, что далеко не все боярство считало его достойным престола, Шуйский не случайно отказался от созыва Земского Собора, а был, по выражению тех времен, «выкрикнут» царем на Красной площади небольшим кругом своих сторонников. Вступая подчас в противоречие с нормами и обычаями феодального права, Василий Иванович с какой-то лихорадочной поспешностью начал выискивать доказательства своих несомненных прав на царство и популяризовать их в народе. Сначала он ссылался на то, что его предки коленом старше предков московских царей, но затем решил принадлежать к одному колену с потомками Александра Невского, причисленного к лику святых, и, используя приведенные нами генеалогические ссылки Никоновской летописи от 1365 и других годов, стал утверждать свое происхождение от этого князя («иже бысть корени Александра Невского»)[330].
Сразу по избрании на царство Шуйский в Успенском соборе дал клятвенную запись следующего содержания: «Мне, Великому Государю всякого человека, не осудя истинным судом с Бояры своими, смерти не предати, и вотчин и дворов и животов у братьи их и у жен и у детей не отнимати, будет которые с ними в мысли не были; также у гостей и у торговых людей и у черных людей, хотя который по суду и по сыску дойдет и до смертные вины, и после их у жен и у детей дворов и лавок и животов не отъимати, будет с ними они в той вине невинны; да и доводов ложных мне, Великому Государю, не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи, чтоб в том православное христианство безвинно не гибли; а кто на кого солжет, и, сыскав того, казнити, смотря по вине его, что был взвел неподельно, тем сам осудится»[331].
Л. В. Черепнин так характеризует этот документ: «Конечно, запись Шуйского – не Великая Хартия вольностей (как считал Б. Н. Чичерин) Но это и не просто торжественный манифест (как считал С. Ф. Платонов). Царские обещания отвечали прежде всего интересам феодалов и имущих верхов посада. Оглашенные в Успенском соборе, они приобретали характер обязательств, якобы взятых на себя верховным правителем перед народом. Здесь было немало демагогии. Но если принять во внимание накаленную социальную обстановку в Москве, то станет ясно, что обращение Василия наряду с гостями и торговыми людьми к черным людям было вызвано политической предусмотрительностью, а в основе последней лежал страх перед, чернью[332].
Текст клятвы вошел в грамоты царя Василия, которые после его воцарения рассылались по городам. Но надежды, возлагаемые новым царем на этот документ, не оправдались. Для простого народа царь являлся помазанником божьим, по их мнению, только он мог вершить суд над подданными. В условиях жестокой феодальной эксплуатации народ в лице царя видел своего защитника от врагов – бояр и помещиков. А этот царь вместо того, чтобы являться грозой боярства, как Иван Грозный, заявляет о намерении вершить дела только после совета с боярами. Нужен ли такой царь народу? Господствующие сословия в обстановке смуты и начинающейся крестьянской войны нуждались в сильной власти, а обещания Шуйского противоречили ее сути. Да и вообще в сложившейся ситуации заверения нового царя были невыполнимыми. Его же поведение в действительности шло вразрез со всеми записанными клятвами и лишь подчеркивало ненадежность и лживость натуры Василия Ивановича.
Впервые Шуйский нарушил «запись», когда свел без церковного суда патриарха Игнатия, поставленного Самозванцем. Последнего схватили, переодели в черное платье и заточили в келье Чудова монастыря. Россия осталась без патриарха, и короновал Василия 1 июня 1606 г. новгородский митрополит Исидор.
С первых дней царствования Василия Шуйского мучила мысль, как бы царевич Дмитрий еще раз не «воскрес», тем более что убитый Самозванец сначала лежал на Лобном месте с бараньей маской на лице и где его затем похоронили, было неизвестно. В этой связи Шуйский поспешил послать в Углич представительную делегацию в составе митрополитов Ростовского Филарета и Астраханского Феодосия, а также князя Воротынского и бояр Петра Шереметева и Андрея и Григория Нагих с приказом привезти в Москву тело Дмитрия. По прибытии тела Василий взял гроб на плечи и внес его в Михайловский собор. Здесь же с матери Дмитрия, по ее слезным мольбам, было снято лжесвидетельство в пользу Самозванца[333]. Мощи царевича объявили чудотворной святыней. Согласно иноземным источникам, Шуйский после этого то ли предложил, то ли назначил Филарета Романова патриархом всея Руси, но вскоре между ними «пробежала кошка» и патриархом стал митрополит Казанский и Свияжский Гермоген.
Несмотря на все меры, принятые Шуйским против появления нового Лжедмитрия, самозванец все же появился, и обиженный Филарет стал патриархом в его лагере в Тушине под Москвой. Появлению нового Лжедмитрия в немалой степени способствовала политика, проводимая Василием Шуйским. Уже сразу после коронации, почувствовав себя более уверенно, он показал боярам, чего стоили все его клятвенные обещания. Новый царь не пожаловал ни одного боярского чина, а, напротив, начал сводить личные счеты. Дворецкий, князь Рубец-Мосальский, был отстранен от должности и отправлен воеводой в Корелу или в Кексгольм. Михаила Нагого лишили звания конюшего; Афанасия Власьева, думного дьяка, сослали воеводой в Уфу; бояр Михаила Салтыкова и Богдана Бельского отправили, первого – воеводой в Ивангород, второго – в Казань.
25 июня 1606 г. произошло событие, ставшее новым испытанием для Шуйского. В этот день на Красной площади собрался народ, взбудораженный слухами, что царь хочет с ними говорить. В эти бурные дни население Москвы было очень податливо на любые слухи. Царь, шедший в церковь, велел узнать о причинах и зачинщиках волнений. Одновременно он стал упрекать сопровождавших его бояр в подстрекательстве черни, грозя отречением от престола. Людям приказали разойтись, но пятерых без разбора схватили и высекли плетьми. В результате тщательного расследования участия в беспорядках представителей знати установили полную невиновность князя Ф. И. Мстиславского и Нагих и подвергли ссылке лишь псковского воеводу боярина Петра Шереметева, родственника Мстиславского и Романовых. Неприязнь могущественной клики Романовых к Шуйскому еще более возросла после отстранения от должности царского кравчего, их родственника – князя Ивана Черкасского. Князья Голицыны, Куракины и Воротынский, считавшие Василия своим ставленником, держали себя с ним независимо, почти вызывающе. По данным современников, в те дни бояре в Москве пользовались большим влиянием, чем царь.
Как уже говорилось, в первые месяцы царствования Шуйского все его устремления были направлены на предотвращение появления нового самозванца. Спешка с ликвидацией и тайными похоронами Лжедмитрия вызывали подозрения даже у низов московского населения, весьма податливого в это время на любые провокационные слухи. Что же касается периферии, не бывшей свидетельницей гибели Самозванца, то там распускаемые врагами Шуйского слухи о втором чудесном спасении Дмитрия находили самую благоприятную почву. Шуйский же в своей борьбе с тенью Самозванца усердно рассылал по городам грамоты с разоблачениями «страдника, ведомого вора, богоотступника, еретика, росстриги Гришки Богданова сына Отрепьева»,[334] со ссылками на показания самого сандомирского воеводы Юрия Мнишека, тестя Самозванца, и других поляков, рассказывавших о намерении Дмитрия принять католическую веру, перебить всех главных бояр во главе с Шуйскими, а самому Мнишеку отдать Новгород и Псков с пригородами и уездами, Смоленск и Северу, а польскому королю – «многую казну»[335]. Особое внимание в грамотах уделялось чудотворным свойствам мощей царевича Дмитрия, а также клятвам его матери в ложном признании своим сыном самозванца и ее просьбам о прощении.
Широко распространились также литературные творевания вроде «извета» старца Валаама, который рассказывал, что был спутником Самозванца в период всех его похождений в Литве, вплоть до выступления из Самбора на Москву. Но никакие пропагандистские ухищрения не могли помочь Шуйскому в той социально-политической обстановке, которая сложилась в стране. Стремясь укрепить свое положение в провинции, Шуйский провел массовую замену воевод по городам. Проводя эти мероприятия, он преследовал следующие цели: во-первых, отзыв ненадежных воевод из южных и северных городов, поддерживавших Лжедмитрия и, во-вторых, удаление из Москвы представителей знати, находившихся в оппозиции к Шуйскому. Одновременно население всех городов приводилось к присяге на верность Шуйскому. (В оценке этих событий мнения русских и зарубежных историков расходятся. Данный вопрос обстоятельно рассмотрен в труде И. И. Смирнова «Восстание Болотникова» (С. 87–91).)
Зачинщиком новых волнений снова явился Путивль. Воеводой там был верный Василию князь Бахтеяров, но Шуйский, недовольный его слабостью и безынициативностью, отстранил князя, а на его место посадил ближайшего соратника Самозванца помилованного князя Григория Шаховского. Шуйский надеялся, что в благодарность за прощение Шаховской будет верно служить ему, но просчитался. Прибыв в Путивль и увидев «антишуйские» настроения населения, не забывшего милостей Лжедмитрия, Шаховской решил использовать благоприятную ситуацию. Созвав жителей города, он заявил, что в Москве был убит не Дмитрий, а какой-то немец, а царевич жив и скрывается, ожидая помощи друзей. Народ поверил, и город восстал. Вслед за Путивлем волнения вспыхнули в Ливне и Ельце, а за ними пламя борьбы охватило также всю территорию от Поля до Кром включительно, затем перекинулось в Заоцкие, Украинные и Рязанские земли, т. е. во все районы, прежде поддерживавшие Лжедмитрия.
Однако по сравнению с 1605 г. обстановка в стране резко изменилась. Антибоярские настроения начали преобладать, а состав участников движения стал более демократичным. У народа появился новый предводитель в лице Ивана Исаевича Болотникова, бывшего боевого холопа-послужильца князя Андрея Телятевского. Он имел боевой опыт и оказался талантливым военачальником. Ядро армии Болотникова составили такие же, как он, беглые холопы-послужильцы, что придавало войску большую организованность и соответственно боеспособность. К нему стали примыкать в значительном количестве и беглые крестьяне. Но идеология этих масс в условиях феодального строя еще не могла приобрести никакого направления, кроме надежды на смену плохого царя хорошим. Под этим знаменем и развертывается народное движение под руководством Болотникова. Целью движения был поход на Москву и свержение Василия Шуйского. Выйдя из Путивля, Болотников двинулся на Калугу и занял ее. Армия Василия Шуйского под командованием его братьев Ивана и Дмитрия попыталась отбить Калугу, но эта попытка закончилась неудачно, хотя войско Болотникова понесло большие потери. В сражении принял боевое крещение и племянник Василия Шуйского девятнадцатилетний князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, который показал себя на поле боя не только храбрым воином, но и весьма способным военачальником.
Собрав новую армию в количестве 180 тыс. человек, Шуйский снова ставит во главе ее Дмитрия и Ивана, а также М. В. Скопина-Шуйского. Авангард этой армии, возглавляемый князем Кольцовым-Масальским, вступил в бой с противником на реке Лопасне, но потерпел поражение. Тогда командование передается Скопину-Шуйскому с подчинением ему также отряда Кольцова-Масальского. В бою на реке Пахре молодой полководец наносит Болотникову тяжелое поражение. Своими успехами Скопин-Шуйский завоевывает популярность в войсках, но одновременно приобретает смертельного врага в лице своего дяди Дмитрия Шуйского, претендовавшего на звание лучшего полководца на Руси.
Поражение на Пахре несколько ослабило силы Болотникова, однако после того, как к нему примкнули рязанские дворяне во главе с Григорием Сумбуловым и Прокопием Ляпуновым, а затем веневские служилые люди, которыми командовал сотник Истома Пашков, войско вновь увеличилось, и после взятия Коломны, соединившись на Оке, восставшие подошли к Москве и стали лагерем в селе Коломенском и в Загорье.
Почувствовав слабость царя, на сторону Болотникова переходят Малый Ярославец, Боровск, Можайск, Руза, Волоколамск, Погорелое Городище, Ржева, Зубцов и Старица. Затем движение начинает распространяться и на народы Поволжья, на города Арзамас, Алтырь и Свияжск; осаде подвергся и Нижний Новгород. Лишь Север оставался верным царю Василию.
Еще не совсем осознавая всей серьезности обстановки, Шуйский посылает отряд под командованием князей Воротынского и Трубецкого под Елец и Кромы. Воротынскому на первых порах удалось рассеять неорганизованные силы мятежников Ельца, о чем он поспешил доложить царю. Но не успели еще прибыть награды победителям, как Болотников обрушился на 5-тысячный отряд конницы Трубецкого, разметал его, тем самым вызвав панику и в отряде Воротынского, и оба воеводы, даже не решаясь возвратиться в Москву, уехали в свои вотчины.
Шуйский, видя, что сторонников становится все меньше и меньше, предпринимает еще один шаг, который, по его мнению, должен был примирить его с группировкой Годуновых, весьма сильных врагов. Василий снимает опалу с памяти Бориса и организует торжественное перенесение праха Годунова, его жены Марии и сына Федора из обители св. Варсонофия, где их похоронили без всяких почестей, в Троице-Сергиеву Лавру. Перенесение совершалось с большими почестями, пышностью и великолепием.
Одновременно Шуйский собирает новую армию. Несмотря на то, что отряд под командованием М. В. Скопина-Шуйского разбил отряд противника на берегах реки Пахры, основные силы царя под командованием князей Мстиславского, Дмитрия Шуйского, Воротынского, Голицыных потерпели сокрушительное поражение в селе Троицком, в 50 верстах от Москвы, и в панике бежали, оставив в руках противника множество пленных. Однако вскоре обстановка в лагере противника изменилась в пользу Шуйского.
«Прелестные письма» Болотникова в адрес крестьян и холопов носили настолько ярко выраженный антикрепостнический характер, что присоединившиеся к Болотникову дворяне стали сомневаться в правильности принятого ими решения. А Шуйский, в свою очередь, усердно распространял среди дворян воззвания, в которых склонял их к уходу из лагеря восставших, обещал полное прощение и царские милости. Но пока все оставалось по-прежнему: Болотников готовился к штурму Москвы, а Москва предпринимала последние усилия к организации обороны.
Оборона города должна была носить активный характер. Эта идея принадлежала, по всей видимости, все тому же юному полководцу М. В. Скопину-Шуйскому. Московское войско делилось на две части: первая группа, меньшая по численности, под начальством осадного воеводы, защищала городские укрепления изнутри. Во главе этой группы стояли окольничий князь Д. В. Туренин и думный дьяк И. М. Пушкин, а надзирал за их деятельностью боярин князь И. И. Одоевский-Большой; вторая значительно большая по численности, являясь подвижной и находясь под командованием «вылазного воеводы», имела задачей организацию систематических вылазок против осаждающих город войск Болотникова. Эта часть войска, игравшая наиболее ответственную роль в обороне столицы, возглавлялась князем М. В. Скопиным-Шуйским. Насколько велико было значение этой группы, видно из состава помощников девятнадцатилетнего командующего, в подчинении которого находились князья А. В. Голицын и Б. И. Татев, а также дворцовые чины, стольники, стряпчие, московские дворяне, жильцы и т. д.[336] Одновременно, за счет постепенно прибывающих подкреплений, шел процесс формирования новой армии под командованием И. И. Шуйского.
Опорными пунктами для организации систематических вылазок М. В. Скопин-Шуйский выбрал Данилов и Симонов монастыри. Эти вылазки имели очень большое значение, так как препятствовали полному окружению Москвы силами противника и обеспечивали возможность подвоза в столицу продовольствия и прибытия подкреплений с запада и севера страны.
Понимая, какое значение для противника имеет захват богатейшего подмосковного села Красного, лежащего на реке Яузе, Скопин-Шуйский сосредоточил на берегу реки основные силы своей группы и успешно отражал все атаки противника[337]. Между тем подметные письма Шуйского, направляемые в лагерь Болотникова и обращенные к находившемуся в лагере дворянству, сделали свое дело. 15 ноября 1606 г. из лагеря к Шуйскому ушли Григорий Сумбулов и Прокопий Ляпунов со своими отрядами рязанских дворян. Это событие послужило переломным моментом в осаде Москвы. За рязанцами покинули лагерь московские стрельцы, изменившие Шуйскому во время взятия восставшими Коломны, а затем потянулись и другие люди. Лишь Истома Пашков со своими веневцами и каширцами оставался пока верен Болотникову.
Между тем Шуйский получает с севера России существенное подкрепление в составе 400 двинских стрельцов. Значительно усилившись, царь Василий решается дать бой противнику. Сражение произошло 27 ноября и окончилось победой Шуйского. После этого поражения и Истома Пашков изменяет Болотникову и переходит на сторону Шуйского. Его уход нанес непоправимый удар делу восстания.
В это время в Москву прибывают смоленские и ржевские полки. Их беспрепятственный проход обеспечивался полком М. В. Скопина-Шуйского, который, став у Данилова монастыря и пропустив полки, дал им возможность отдохнуть и приготовиться к предстоящему бою, а затем включил в свою армию смольнян, а также части, остававшиеся в Москве в период осады. С этой вновь сформированной армией Скопин-Шуйский выступил в поход на противника. 2 декабря 1606 г. у деревни Котлы был дан бой, закончившийся полной победой армии Шуйского. Выбив противника из деревни, победители продолжали гнать его до села Коломенского, где сражение продолжалось еще три дня. Однако после того, как Скопин-Шуйский в ходе боя применил раскаленные ядра, Болотников оставил свои позиции и отступил к Загорью.
Казаки, оставшиеся под командой атамана Беззубцева, огородили свой табор тремя рядами тесно связанных саней, залитых водой и обледеневших, но и это не остановило осаждавших. Тогда Беззубцев предложил сдачу при условии сохранения жизни всему его отряду. Скопин, не желая лишних, ненужных потерь, принял эти условия, и казаки сдались[338]. 5 декабря Василий Шуйский специальными грамотами известил города России о победе над Болотниковым, а девятнадцатилетнему воеводе М. В. Скопину-Шуйскому пожаловал чин боярина[339].
Болотников с остатком войск ушел к Серпухову, но жители не впустили его, и он обосновался в Калуге. В погоню за Болотниковым было послано войско, которое возглавил Дмитрий Шуйский, мечтавший захватить самого Болотникова и тем самым взять реванш над ненавистным племянником (полк последнего оставался в Москве). Но Болотников уже успел получить подкрепление из южных городов и неожиданно ударил одновременно и с фронта, и с тыла по армии Дмитрия Шуйского, уверенного в скорой и легкой победе и поэтому не ожидавшего нападения. В этом сражении Шуйский потерял около 14 тыс. человек и едва успел ретироваться в Серпухов, где потерпел второе поражение и с позором бежал в Москву. Тогда под Калугу было послано войско во главе с Иваном Шуйским, но и оно, просидев под городом целый месяц, не добилось успеха. Теперь под Калугой встало новое, не подчинявшееся И. И. Шуйскому, подкрепление во главе с князьями Мстиславским и М. В. Скопиным-Шуйским. Понимая, что прямым штурмом Калуги не взять, Скопин-Шуйский решил применить новый маневр. Поскольку калужский кремль-«острог» был деревянный, он решил его поджечь при помощи «подмета». Под прикрытием передвижных «туров» осаждающие двигали перед собой дровяной вал, рассчитывая окружить им деревянный острог и поджечь. Однако Болотников не только разгадал намерения Скопина, но и использовал маневр противника против него самого. Он тайно вывел подкоп за стены города и заложил бочки с порохом с таким рассчетом, что когда нападающие подошли к намеченным Болотниковым точкам, произошел взрыв, разметавший не только дровяную гору, но и все орудия передвижения («туры») вместе с людьми. В лагере нападающих начался переполох[340].
