Текст книги "Князья Шуйские и Российский трон"

Автор книги: Глеб Абрамович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Другое дело, если бы обвинения Грозного относились к Андрею Михайловичу Шуйскому, о жадности и стяжательстве которого знали все. Его отдали на убиение псарям именно по приказу самого Грозного. Андрей Михайлович, конечно, мог бы приложить руку к великокняжеской казне, но ему-то как раз Грозный не ставит этого в вину. Обвиняя Василия Васильевича в том, что он поселился во дворе дяди Ивана, князя Андрея Грозный вряд ли прав: ведь князь Василий Шуйский, женившись на двоюродной сестре Ивана, стал его родственником, а двор Андрея, убитого матерью Ивана IV, пустовал, так как вся семья Андрея была выслана из Москвы. Нельзя в полной мере адресовать опекунам и жалобу Ивана на то, что их с братом не вовремя, не вкусно и не досыта кормили, – дети сами могли пожаловаться на плохую еду, ведь ее готовили не опекуны. А вот сетования такого характера: «Во всем бо сем воли несть; но вся не по своей воли и не по времени юности», – говорят скорее в пользу опекунов, чем опекаемых.

Мы не можем согласиться с Р. Г. Скрынниковым, видящим причину жалоб Ивана Грозного в нежелании великого князя «часами высижывать на долгих церемониях, послушно исполнять утомительные, бессмысленные в его глазах ритуалы, ради которых его ежедневно отрывали от увлекательных детских забав». Однако если вспомнить реакцию Ивана Грозного на бестактное поведение Ивана Васильевича Шуйского, то создается впечатление, что великому князю не так уж были в тягость проявления раболепства окружающих и, в частности, тех, кто в домашней обстановке не обращал на пего внимания. Участвуя в торжественных церемониях, Иван предвкушал сладость власти, он стремился к ней и ждал лишь совершеннолетия^[228]. А если вспомнить, каким «увлекательным детским забавам» предавался великий князь, то, как пишет С. Ф. Платонов, «окружающих поражали буйство и неистовый нрав Ивана, любимыми потехами которого в 12 лет было бросанье „с стремнин высоких“ кошек и собак и т. п.»^[229].

Факты ограбления городов и сел, а также насилие над соседями можно отнести также к деятельности Андрея Шуйского и его брата Ивана, тогда как такие объективные источники, как писцовые книги и губные грамоты, убедительно доказывают, ярко выраженный дворянский характер политики братьев Васильевичей. Кстати, и сам Грозный в послании к Курбскому невольно отметил популярность Ивана Васильевича Шуйского в кругах поместного дворянства. Говоря о походе последнего на Москву в начале 1542 г., Грозный пишет, что Шуйский во Владимире «приворотил к себе всех людей и привел их к целованию». Здесь следует отметить, что владимирские дворяне, так же как и новгородские, поддержали Ивана Шуйского, а не любезного сердцу великого князя Ивана Бельского. Это еще раз подтверждает ошибочность утверждений тех историков, которые считали победу Ивана Шуйского над противниками в 1542 г. случайной.

Итак, анализ первого послания Ивана Грозного к Андрею Курбскому, особенно в части, относящейся к описанию деятельности князей Шуйских в период малолетства Грозного, дает основания утверждать, что факты, представленные в ней, нельзя считать достоверными, а сам документ можно назвать публицистическим произведением с мемуарно-памфлетическим оттенком, написанным Грозным в преддверии опричнины. Ведь если принять всерьез ту ненависть, которой пропитаны все строки послания, относящиеся к Шуйским, то вряд ли последним поздоровилось бы после перехода всей полноты власти в руки Ивана Грозного. В действительности же источники рисуют иную картину: именно Шуйские оказались единственными из знатнейших княжеских фамилий России, не пострадавшими от руки царя даже в разгар опричного террора.

Кроваво расправившись с Андреем Шуйским (о чем, кстати, нет ни слова в «послании») Иван не подверг опале ни одного из его родичей; они были лишь удалены от двора. Андрей погиб 29 декабря 1543 г., а уже в январе 1544 г. Иван Михайлович Шуйский в разрядной книге значится первым воеводой Большого полка во Владимире, т. е. занимает самый высокий пост в армии.

На таком же посту в Костроме числился и Федор Иванович Скопин-Шуйский^[230].

Глава XII

Князья Шуйские в годы царствования Ивана Грозного

Иван IV уже с первых дней своего совершеннолетия и взятия власти в свои руки начинает проявлять неуравновешенность характера и беспредельную жестокость^[231]. Так, отпраздновав в августе 1545 г. свое совершеннолетие, он по неизвестной причине вдруг 5 октября удалил от себя князей И. Кубенского, А. Горбатого, Д. Палецкого, Ф. Воронцова и П. И. Шуйского, сына Ивана Васильевича^[232]. Интересен состав опальных: Иван Кубенский, соратник И. В. Шуйского, арестовавший в 1542 г. князя Ивана Бельского; А. Б. Горбатый, соратник Бельских; Ф. Воронцов, враг Шуйских, недавний фаворит Ивана Грозного.

Опала, однако, длилась менее полугода. Уже в апреле 1546 г., во время похода Ивана IV к Коломне, недавние опальные вновь занимают высокие посты: И. Кубенский – второй воевода Большого полка, Ф. Воронцов – второй воевода Передового полка, В. Воронцов – второй воевода полка левой руки. А в войске князя Юрия, брата Ивана Грозного, первым и вторым воеводами служили И. М. Шуйский и Ф. И. Скопин-Шуйский^[233]. Казалось бы, положение стабилизировалось. Однако, не успел закончиться этот поход, как 21 июля, неожиданно для всех, «велел князь велики на Коломне у своего стану перед своими шатры казнити бояр своих: князя Ивана Ивановича Кубенского да Федора Демида Семеновича Воронцова да Василия Михайловича Воронцова ж, что был преж того Дмитровской дворецкой, за некоторое их к государю неисправление и казнили их, всем трем головы посекли»^[234]. Позднее в приписках к Царственной книге Иван Грозный объяснил причину опалы: донос дьяка Василия Захарова и «прежнее их неудобство, что многие мзды в государстве его взимаху во многих государьских и земских делех да и за многие их супротивства»^[235].

Итак, из объяснений Грозного явствует, что князья были сурово наказаны за преступления, совершенные ими в прошлом, в период несовершеннолетия Грозного. А Шуйские? Почему Иван не вспомнил их злоупотреблений, о которых столько писал в послании к Курбскому? Ведь Шуйские также находились в Коломне рядом с ним, но Грозный не тронул князей, а предоставил им возможность наблюдать, как он расправляется с их недавними друзьями и врагами. Более того, 14 декабря на заседании Боярской Думы, где Иван IV произнес приведенную нами речь о намерении жениться, присутствовали и князья Шуйские. Что же касается подвергавшегося в октябре 1545 г. опале Петра Ивановича Шуйского, совсем еще молодого человека, то уже в феврале 1547 г., вскоре после принятия Иваном царского титула и женитьбы, он назначается первым воеводой Передового полка, а в 1550 г. получает боярский чин и становится псковским наместником и одним из виднейших воевод Ивана^[236].

Однако Грозный не хотел слишком часто видеть около себя И. М. Шуйского, брата казненного им Андрея. Об этом свидетельствует эпизод, связанный с женитьбой Ивана. Мы уже писали, что одной из боярынь, назначенных оберегать невесту до свадьбы, была вдова Василия Шуйского – Анастасия. Бояре, подбиравшие участников свадебного обряда, предложили назначить одним из двух дружек князя Ивана Михайловича Шуйского, но Иван IV на их докладе написал: «В друшках быти во княж Иваново место быти князь Ивану Турунтаю (Пронскому. – Г. А.)»^[237]. Но вскоре Иван убедится, что отвергнутый им Иван Шуйский оказался все же более верным и надежным слугой, чем Иван Турунтай-Пронский.

На наш взгляд, наиболее полную и яркую характеристику Грозному, относящуюся ко времени его коронования, дали А. А. Зимин и А. Л. Хорошкевич: «В его характере можно обнаружить византийскую изощренность, унаследованную им от отца и бабки Софьи Палеолог, племянницы последнего византийского императора. Необузданностью желаний и быстрой сменой настроений отличался не только дед Грозного Иван третий, но и легкомысленная и вспыльчивая красавица Елена Глинская. Внук византийской царевны и свойственник сербских деспотов соединял в себе и хорошие, и дурные стороны характера предков. Государственный ум и малодушие, трезвый расчет и порывы необузданного гнева, религиозность, доходящая до ханжества, и неприятие церковной действительности, жестокость и сладострастие составляли причудливый сплав характера нового царя»^[238].

Но при всей неуравновешенности психики Ивана основной и неизменной чертой его характера, с первых и до последних дней его правления, оставалась жестокость, граничащая с садизмом. Не прошло и полугода со дня неожиданной для всех казни князя И. Кубенского и двоих Воронцовых, как за две недели до коронования и ровно за месяц до свадьбы Иван с садистской жестокостью расправляется с двумя своими сверстниками и, по всей вероятности, участниками его юношеских похождений – князьями Иваном Дорогобужским и Федором Овчиной-Оболенским. О близости этих княжат к юному великому князю можно судить потому, что Иван Дорогобужский являлся приемным сыном боярина-конюшего И. Ф. Челяднина, а Федор Иванович Овчина-Оболенский – сыном фаворита матери Ивана IV Елены Глинской. Естественно, что оба княжича имели постоянный доступ во дворец и были близки с великим князем. И вдруг 3 января 1547 г. их казнили. Причем Ивану Дорогобужскому отрубили голову, а Федора Овчину подвергли самой зверской казни, практикуемый в Турции, – посадили на кол «на лугу за Москвой рекою против города»^[239].

Летописец сообщает, что казнили княжичей с «повеления князя Михаила Глинского и матери его княгини Анны»^[240]. Невольно напрашивается вопрос: почему казнь Ф. Овчины была более безжалостной? По всей видимости, Иван помнил об оскорблении, нанесенном его матери и ему самому напоминанием о связи Елены Глинской с отцом Федора Овчины. А если принять во внимание слухи, ходившие о происхождении Ивана и на основании которых Федор Овчина превращался в его брата, то причина жестокости казни Федора становится более понятной.

Влияние Глинских на государственную жизнь, сменившее фавор Воронцовых, принесло Ивану IV больше вреда, чем правление всех предшествующих боярских группировок. Глинские, чуждые по крови, да к тому же отличавшиеся непомерной гордостью и жадностью, были ненавидимы всеми слоями населения Москвы.

Свадьба молодого царя состоялась 3 февраля 1547 г. Не успело еще пройти похмелье после свадебных пиров, как в начале апреля в Москве начались пожары, постепенно охватившие весь город. Иван с женой бежали в село Воробьево. Пожар не пощадил и Кремля. Митрополит Макарий, пытавшийся сначала спастись в Пречистенском соборе, вынужден был бежать через потайной подземный ход и, перебравшись через Москва-реку, выехать в свой Новинский монастырь в Дорогомилове^[241]. Между тем в народе поползли слухи, в которых виновниками пожаров называли Глинских; говорили, что бабка царя Анна Глинская «волхованием сердца человеческие вымяша и в воде мочиша и тою водою кропиша и оттого вся Москва выгоре»^[242].

Начались волнения, большая толпа жителей города направилась в Кремль требовать выдачи Глинских. Брат Елены Юрий Глинский, ища спасения, спрятался в Успенском соборе, но был вытащен оттуда и побит камнями на площади; двор его полностью разграбили. Остальным Глинским удалось скрыться. Хотя к концу лета восстание было окончательно подавлено, но Глинские все же опасались за свою жизнь, и 5 ноября 1547 г. Михаил Васильевич Глинский, не пожалев расстаться с высоким званием боярина-конюшего, которого он добивался с такой настойчивостью, вместе с матерью Анной и женой бежал в Литву. С ними бежал и выбранный Иваном в свадебные дружки вместо Ивана Шуйского князь Иван Турунтай-Пронский^[243].

И кого же выбрал Иван Грозный, чтобы послать в погоню за беглецами? Таким доверенным лицом оказался князь Петр Иванович Шуйский. Шуйские к этому времени снова занимали видное место при царском дворе. Так, среди людей, которым, как и царю, архиепископ Новгородский Феодосий, второй, после митрополита, человек в российской церковной иерархии посылал подарки в марте 1548 г., значатся Петр Иванович Шуйский и Федор Иванович Скопин-Шуйский, получившие по золотому угорскому наравне с братом царицы – Никитой Романовичем^[244].

Петр Иванович настиг беглецов в Ржевских местах и заставил их вернуться в Москву^[245]. Пленникам удалось спастись от кары тем, что они сослались на страх перед толпой после убийства Юрия Глинского, а также благодаря ходатайству митрополита Макария. Петр же Шуйский быстро пошел в гору. Как уже говорилось, в 1550 г., будучи еще в молодых летах, он получает чин боярина и назначается наместником в Псков. На высокие посты возвращается и Иван Михайлович Шуйский. В 1547–1549 гг. он вторично занимает пост Новгородского наместника^[246]. Итак, Шуйские снова возвращаются на новгородские и псковские земли. Но в начале 50-х годов Иван IV развивает энергичную дипломатическую деятельность, а также начинает подготовку к завоеванию Казани. Шуйским в который раз приходится расстаться с наместничеством и заняться дипломатическими и военными делами.

В 1550 г. Петр Иванович, участвовавший в походах на Казань в 1547–1548 гг.,^[247] назначается первым воеводой передового полка. Насколько большим доверием пользовался П. И. Шуйский у Ивана IV, можно судить по следующему факту. Именно Шуйского вместе с его родичем А. Б. Горбатым царь послал с судовой ратью на реку Свингу для того, чтобы построить там город Свияжск, сыгравший впоследствии роль главного плацдарма при наступлении на Казань. Став большим воеводой в Свияжске, П. И. Шуйский вместе с шурином царя Д. Р. Юрьевым покоряет и приводит к присяге все нерусское население Горной стороны, а в августе 1552 г. встречает в городе прибывшего туда Ивана IV^[248].

Академик М. Н. Тихомиров так характеризует значение освоения Иваном IV Горной стороны: «История создания Горной стороны как территориальной единицы» был одним «из самых замечательных успехов, ускользнувших, впрочем, от наших историков, несмотря на ясные показания летописей. Горная сторона, по словам летописцев, составляла, половину Казанской земли, которая была сразу обессилена, когда Горная сторона отпала от Казани. Это и сознавал царь Шиг-Алей, заявивший, что без Горной стороны он не может царствовать в Казани»^[249].

После взятия Казани Иван Грозный, отправляясь в Москву, навестил в Свияжске П. И. Шуйского и поручил ему «горных людей управливати и ясаки имати и во всем их беречи»^[250]. Так возникло Свияжское воеводство, равноправное с Казанским, и первым воеводой его стал П. И. Шуйский^[251]. Несмотря на обязательную ежегодную сменяемость всех воевод, он бессменно оставался на этом посту до лета 1553 г.^[252] После подавления восстания волжских народностей^[253] Петр Иванович летом 1553 г. был переведен большим воеводой в Казань, где не только боролся против восставших горных и луговых людей, но и энергична занимался устройством края. Оставаясь наместником Казани до 1557 г. он силами арских и побережных татар поставил город Лаишев в том месте, где существовал старинный переход ногайцев через Каму в направлении на Казань. В Лаишеве Шуйский поселил стрельцов и новокрещенов, заставив последних пахать земли на государя, а в Казани все земли казанского царя разделил между царем, архиепископом, наместником, архимандритом и царевыми детьми боярскими; пахать же эти земли должны были татары^[254].

Чем же в эти годы занимались другие представители фамилии Шуйских? Иван Михайлович вместе с митрополитом Макарием и братом царицы Даниилом Романовичем Юрьевым вел переговоры с литовским посланником паном Яном Гайко^[255]. В приписке к Царственной книге, в рассказе о боярском мятеже 1553 г. во время болезни Грозного, когда присягали пеленочнику Дмитрию, о котором нет ни слова ни в одной из летописей и не упомянутом даже в посланиях Грозного к Курбскому, сказано: «И боярин князь Иван Михайлович Шуйский учал противу государевых речей говорити, что им не перед государем целовати не мочно; перед кем им целовати, коли государя тут нет?»^[256].

И. И. Смирнов, опираясь, на наш взгляд, на весьма ненадежный источник, делает далеко идущий вывод о новом выступлении против царя «виднейшего представителя княжат, главы наиболее мощной боярской группировки, державшей власть в годы боярского правления»^[257]. Но И. М. Шуйский никогда не возглавлял группировки Шуйских, а лишь использовал положение брата в своих личных интересах. Поскольку данная приписка сделана более чем через 10 лет после 1553 г., уже в период опричнины, ей нельзя придавать серьезного значения. Это подтверждается и отношением Грозного к И. М. Шуйскому после 1553 г. Отправляясь в 1555 г. в Коломенский поход, Иван IV оставляет в Москве в качестве советников при слабоумном брате царя Юрии, которому формально было поручено управление столицей в отсутствие царя, именно И. М. и Ф. И. Шуйских. (Федор Иванович Скопин-Шуйский умер в 1557 г., а Иван Михайлович в 1560 г.)

В 1557 г. при дворе появляется еще один Шуйский, сын казненного Андрея – Иван Андреевич, причем в весьма почетной роли. Он был послан с речью и наказом к двоюродному брату царя князю Владимиру Андреевичу Старицкому^[258]. Сентябрь того же года застает его на воеводстве в Дедилове, а летом 1559 г. в походе Ивана IV против крымского хана Девлет-Гирея он уже «рында с большим саадаком», т. е. старший оруженосец царя. В декабре 1562 г. в походе Ивана IV к Полоцку И. А. Шуйский значится в свите царя, в компании с такими близкими к персоне Ивана IV людьми, как князь Петр Горбатый и будущие опричные любимцы Ивана – Федор Басманов, Петр Зайцев и Иван Черемисинов^[259]. Чем же объясняется такая благосклонность Грозного к этому Шуйскому? Причина здесь кроется, по всей видимости, не в том, что царь раскаялся в убийстве отца Ивана Андреевича. Возможно, это был лишь политический маневр, рассчитанный на то, что добрые намерения по отношению к потомку когда-то строго наказанного представителя верхушки московской знати подействует и на других ее представителей. Ведь Иван Грозный порой мог быть большим оригиналом. С другой стороны, уже с первых шагов Ивана Андреевича Шуйского чувствуется отличие этого представителя линии Андрея Михайловича от потомков Ивана Васильевича. Так, Ивана Андреевича не влекли военные подвиги и слава – это был типичный царедворец, любитель греться около особы государя и делать придворную карьеру при помощи лести и дворцовых интриг.

Однако вернемся к оставленному нами в Казани Петру Ивановичу. Перед началом Ливонской войны в 1558 г. П. И. Шуйского отозвали из Казани для руководства военными действиями на Западном фронте в качестве первого воеводы Большого полка, т. е. главнокомандующего, а уже в сентябре того же года в Александровской слободе царь благодарил П. И. Шуйского и его соратников за большие успехи в боях и награждал их шубами, кубками, аргамаками, доспехами, землями и кормлениями за взятие Новгородка Керепети, Юрьева, Лаюса, Ракобора и других городов. В 1559 г. П. И. Шуйского вместе с И. Ф. Мстиславским срочно направили из Москвы к Пскову, где активизировался противник^[260]. Вторым воеводой у него был боярин Алексей Данилович Басманов, один из главных вдохновителей опричнины. В 1560–1562 гг. Шуйский и Мстиславский регулярно докладывали Ивану IV о боевых успехах^[261].

Одним из важнейших стратегических пунктов противника на русско-литовском фронте являлся Полоцк, очень сильно укрепленный город, закрывавший пути на литовскую столицу Вильно. Насколько велико было значение этой крепости, видно из того, что в походе на Полоцк в январе 1563 г. участвовал сам Иван Грозный, а армия включала в себя почти все вооруженные силы России: 18 105 дворян (их сопровождало до 20–30 тыс. вооруженных холопов), 7219 стрельцов и казаков, более 6 тыс. служилых татар. Общая численность ополчения составляла 31 546 человек, а вместе с вооруженными холопами – около 50–60 тыс.^[262] В этом походе П. И. Шуйский вместе с И. Д. Бельским, мужем дочери В. В. Шуйского, шел воеводой Большого полка, которым командовал двоюродный брат Ивана Грозного князь Владимир Андреевич Старицкий. Полоцк был взят, но в результате боевых действий его стены и укрепления сильно пострадали. В феврале 1563 г. П. И. Шуйского посадили в Полоцке наместником и воеводой. Перед ним стояла задача восстановления всех разрушенных укреплений города, с которой он успешно справился^[263].

Взятие Полоцка было самой крупной победой русской армии в Ливонской войне, после чего началась полоса неудач. Поражение потерпел не кто иной, как герой первой половины войны – князь П. И. Шуйский. По окончании работ по укреплению Полоцка, в январе 1564 г., его направили из Полоцка к Орше^[264]. Этот поход закончился катастрофой, покрывшей позором голову прославленного полководца.

Будучи уверен, что недавно разбитый наголову противник не представляет в данное время большой опасности и не способен к наступательным действиям, Шуйский шел «оплошася, не бережно и не полки (т. е. не строем. – Г. А.), и доспехи и всякой служебной наряд везли в санях»^[265]. Этим воспользовались литовские воеводы Н. Радзивилл и Г. Хоткевич, следившие за его маршем. Выбрав удобную позицию, они напали на шедшее по тесной лесной дороге русское войско. Потерявшая строй, фактически безоружная армия Шуйского не смогла оказать серьезного сопротивления и была разбита наголову. Сам П. И. Шуйский также сложил голову в этом бою.

В слепой ярости Грозный кидался без разбора и на правых и на виноватых. По неизвестной причине казнили смоленского наместника Никиту Васильевича Шереметева, а его старший брат подвергся опале. За отказ одеть «машкару» (дурацкую маску) на пиру у царя был схвачен в церкви, вытащен на площадь и убит один из героев битвы под Полоцком – князь Репнин, а через несколько часов, во время утренней молитвы, покончили с князем Кашиным^[266]. Ожидая неминуемой опалы, в апреле 1564 г. бежал в Литву Андрей Курбский. Узнав об этом, Грозный еще больше впал в ярость.

Однако, круша направо и налево, Грозный не тронул ни одного из Шуйских, которых, судя по воспоминаниям, должен был считать главными виновниками своего тяжелого детства. Заслуживают внимания и сетования Ивана IV в послании к Курбскому, в котором он упрекает Петра Ивановича в неповиновении: лишь после седьмого напоминания П. И. Шуйский и А. Курбский выступили из Пскова против немцев^[267]. В данном случае речь идет о походе, в результате которого было занято около 20 ливонских городов и за который победителей осыпали царскими наградами. И в то же время в послании нет упоминаний о разгроме армии П. И. Шуйского под Уллой, сыгравшем столь роковую роль в дальнейшем ходе Ливонской войны.

Наконец, в послании к митрополиту от 5 января 1565 г. – буквально накануне введения опричнины – главным пунктом обвинений бояр являются их измены и нанесение убытков государству именно в годы, предшествующие совершеннолетию Ивана IV («до его государьского возрасту»^[268]), т. е. в основном в период регенства Шуйских. Казалось бы, опричный террор должен был начаться именно с представителей фамилии Шуйских. Однако первыми жертвами террора становятся главный герой покорения Казани князь Александр Борисович Горбатый и его сын Петр, принадлежавшие к другой линии суздальских князей – потомков не Василия Кирдяпы, а его брата Семена, и в период боярского правления входившие в группировку Бельских, враждебную Шуйским. Расправе подверглись также и все близкие князьям Горбатым люди.

Совсем иной была судьба Шуйских. Именно в годы опричнины блестящую карьеру делает Иван Андреевич Шуйский, сын убитого псарями, по указу Грозного, Андрея. 13 марта 1565 г. царским приказом он переводится с воеводства в Великих Луках на пост первого воеводы сторожевого полка в Серпухов, а в октябре назначается первым воеводой полка левой руки. Находясь в этой должности, Иван Шуйский совершает поступок, который любому другому воеводе из земщины мог стоить головы или, самое меньшее, – грозил опалой. Шуйский отказывается принять полк, потому что князя Петра Щенятева – первого воеводу передового полка – он считал ниже себя по родовитости^[269]. Документы не сообщают, как отнесся Иван IV к проступку Ивана Андреевича, а говорят лишь о получении последним в апреле 1566 г. чина боярина^[270]. В 1569 г. с Иваном Шуйским произошла еще более неприятная история: в то время, когда он занимал высокий пост Смоленского воеводы, сбежал в Литву его слуга. Однако хозяин отделался лишь отзывом в Москву без опалы,^[271] иначе говоря, – легким испугом.

Насколько ловким царедворцем являлся этот представитель рода Шуйских, видно из того дипломатического шага, который он предпринял с целью обезопасить себя и своих потомков от неприятностей со стороны взбалмошного, легкого на расправу царя. Иван Шуйский женит своего третьего сына, балованного и честолюбивого красавчика Дмитрия, на дочери всесильного любимца Грозного – Малюты Скуратова. Благодаря этому браку Дмитрий становится не только зятем Малюты, но свояком двоюродного брата царя по матери князя И. М. Глинского, а также и второго любимца царя – Бориса Годунова, женатых на двух других дочерях Малюты. Женитьба князя Рюрикова рода на дочери палача, видимо, очень понравилась Ивану IV, и организатор брака И. А. Шуйский в 1572 г. являлся уже первым боярином в опричнине, т. е. главой Опричной Думы^[272]. И. А. Шуйский погиб в бою в 1572 г. почти одновременно с Малютой Скуратовым, успев обеспечить своим пятерым сыновьям твердое положение при дворе Ивана Грозного.

Иной путь избрал сын Петра Ивановича – Иван Петрович Шуйский. Он пошел по стопам отца, успешно продвигаясь на воеводских постах; в 1572 г. Иван Петрович получил чин боярина.

Особое расположение Грозного к Шуйским сказалось в 1575 г., когда представители всех трех линий этой фамилии, а именно Иван Петрович, Василий Федорович Скопин-Шуйский и три брата – Василий, Андрей и Дмитрий Ивановичи, из которых старшему Василию исполнилось лишь 25 лет, были приглашены на очередную свадьбу Ивана IV. Отмечая, что Шуйские являлись, пожалуй, «единственными представителями княжеской аристократии на торжественном бракосочетании царя в 1575 г.», А. А. Зимин видит причину привязанности Грозного к представителям этой фамилии в близости Шуйских к опричной среде, так как отец трех указанных братьев Иван Андреевич, очевидно, входил в состав опричнины^[273]. Даже если согласиться с этим выводом, хотя он и не подтверждается источниками, то уж ни Иван Петрович, ни В. Ф. Скопин-Шуйский, безусловно, никакого отношения к опричнине не имели. Любопытна приведенная А. А. Зиминым характеристика всех названных Шуйских, которую дал английский посол Д. Флетчер, знавший их лично. В. И. Шуйский «почитается умнее своих прочих однофамильцев», а князь Андрей – «за человека чрезвычайно умного», чего нельзя сказать о В. Ф. Скопине-Шуйском, который более знатен, чем способен «для советов». Что же касается И. П. Шуйского, то это «человек с большими достоинствами и заслугами»^[274]. Он один из всей фамилии числился в Дворовой тетради. Летом 1576 г. Иван Петрович как старший боярин судил местническое дело Ф. Ф. Нагого с В. Г. Зюзиным.

Братья Ивановичи также были на пути к фавору. В июле 1575 г. Василий и Андрей получили поместье в Шелонской пятине Новгорода, очевидно, из фонда земель, конфискованных у лиц, попавших в опалу^[275]. В этой связи тем более странным кажется утверждение А. А. Зимина о том, что «тяжелое сиротское детство, самоуправство Шуйских наложили отпечаток на всю жизнь царя Ивана, лишив его какого бы то ни было доверия к подданным»^[276]. Вот яркий пример того, какое сильное влияние на исследовательскую мысль даже такого крупнейшего советского историка, как А. А. Зимин, оказывают ламентации Ивана Грозного в его первом послании к Андрею Курбскому.

И. П. Шуйский всю вторую половину 70-х годов занимал высокий пост дворового воеводы, а молодые Шуйские несли службу в свите царя. В. И. Шуйский в походах 1574, 1576, 1577 и 1579 гг. был рындой с большим саадаком; Андрей Иванович в 1574, 1576 и 1577 гг. – рындой у царевича Ивана, а в 1579 г. – рындой с копьем у царя; Дмитрий Иванович в 1577 и 1579 гг. – рындой «с другим саадаком» у государя^[277]. В 1577 г. боярство получил В. Ф. Скопин-Шуйский^[278]. В конце 1580 г. новый крупный шаг в придворной карьере делает Д. И. Шуйский. В сентябре 1580 г., по случаю новой женитьбы царя, получает боярство Б. Ф. Годунов, а на освободившееся место царского кравчего назначается его свояк Д. И. Шуйский, наверно, нс без содействия Бориса^[279].

На самую высокую ступень славы в 1581 г. поднимается Иван Петрович Шуйский. Он обессмертил свое имя и вошел в число лучших полководцев в истории России блестящей организацией многомесячной обороны Пскова от большой, великолепно организованной и вооруженной, армии польского короля Стефана Батория, и тем спас Российское государство от полного разгрома и позорного мира. Ход военных действий прекрасно описан в книге А. А. Зимина и А. Л. Хорошкевич. Авторы считают, что силы противников были примерно равными. Баторий располагал 50-тысячной хорошо дисциплинированной армией, и у И. П. Шуйского находилось в распоряжении 50 тыс. пехоты и 7 тыс. конницы^[280]. Однако Р. Г. Скрынников, ссылаясь на отсутствие точных данных, приводит следующие цифры: польские источники насчитывали в составе псковского гарнизона от 7,5 до 9 тыс. стрельцов и дворян, а вместе с вооруженными горожанами – 12 тыс. Полагая, что эти данные преувеличены, исследователь считает боевой состав псковского гарнизона равным 7 тыс. человек^[281].

Расхождение в данных, приводимых авторами двух работ, весьма разительно. Вызывает сомнение наличие у Шуйского 50 тыс. пехоты при населении Пскова лишь в 20 тыс. человек^[282]. Вместе с тем отсутствие единства по вопросу численности армии не мешает историкам достоверно описать деятельность И. П. Шуйского по организации обороны города. Он «умело распределил войско вдоль внешних стен, крепостных сооружений, делившихся на четыре части: Детинец, или Кромы, Довмонтов город, Средний и Окольный город, располагавшиеся между реками Великой и Пековой и имевшие протяженность около 10 км. Город был хорошо снабжен порохом, снарядами и продовольствием. Один из польских участников осады писал: „Пушки у них отличные и в достаточном количестве… достанется нашим батареям и насыпям“. Он не ошибся. Польско-литовское войско несло большие потери от круглосуточного обстрела позиций. Чтобы подойти к Пскову, Баторий распорядился копать, траншеи „борозды“ с южной стороны крепости Окольного города. Землей, вырытой из этих траншей, прикрывались орудия, установленные против Покровской и Свинусской башен. Псковичи стали укреплять Окольный город и за каменными стенами возводить вторую деревянную стену. В ров около башни врывали заостренные колья.