Текст книги "Князья Шуйские и Российский трон"

Автор книги: Глеб Абрамович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

7 сентября начался артиллерийский обстрел башен южной стены Окольного города. Башни были пробиты, удалось сделать пролом стены около 50 метров длиной. На следующий день польско-литовские войска и отряды венгерских наемников, закованные в латы, прикрывшись щитами, ринулись в пролом. Под звон осадного колокола церкви Василия на Горке выступили мужественные защитники. Но, несмотря на ожесточенную защиту, неприятелю удалось занять Свинусскую и Покровскую башни. Метким огнем из пушки "Барс", стоявшей на Похвальской горке Окольного города, псковские пушкари снесли верхние ярусы этих башен. Какие-то безымянные герои проникли в подземную часть Свинусской башни и взорвали ее вместе с неприятелем. К защитникам крепости присоединилось гражданское население Пскова… Попытка штурма показала, что такую крепость, как Псков, лобовым ударом взять не удастся. Польско-литовские войска перешли к осаде города. Они начали устраивать минные подкопы, сделали попытку, "подсеч" каменную стену у Покровской башни кирками. Неоднократно возобновлялся артиллерийский обстрел города. Последняя попытка штурма (2 ноября) показала непреклонность защитников города. На льду реки Великой, откуда двинулось польско-литовское войско, осталась гора трупов, сраженных артиллерийским обстрелом псковичей»^[283].

Наступила зима, и в польско-литовском войске началось брожение. Война зашла в тупик, обе стороны нуждались в мире. В результате 5 января 1582 г. в деревушке Яме Запольском было подписано перемирие на 10 лет, по которому Россия отступилась от захваченных ею ливонских городов, а также уступала Речи Посполитой города Полоцк и Велиж. Речь Посполитая, в свою очередь, вернула России захваченные ею города Великие Луки, Себеж и примыкавшие к ним земли.

Авторитет Ивана Петровича Шуйского, спасшего Россию от более позорного мира, настолько возрос в глазах царя, что он включил его в состав регентского совета, определенный Грозным в завещании после убийства им старшего сына Ивана для руководства слабоумным Федором. В состав совета, кроме И. П. Шуйского, входили также дядя Федора по матери Н. Р. Юрьев, князь И. Ф. Мстиславский и племянник Малюты Скуратова царский оружничий Богдан Яковлевич Бельский. Таково было положение Шуйских к моменту смерти Грозного.

В это время в Боярскую Думу входил и Василий Федорович Скопин-Шуйский.

Незаурядным полководцем показал себя и один из потомков казненного Иваном IV Андрея Шуйского, а именно внук последнего – Андрей Иванович, считавшийся вообще самым умным из пяти братьев. В сентябре – октябре 1582 г. шведы под командованием Делагарди, рассчитывая на ослабление России после Ливонской войны, сделали попытку захватить крепость Орешек. Но гарнизон крепости смог удержаться в течение недели, им на помощь прибыло подкрепление во главе с воеводой Андреем Ивановичем Шуйским, еще совсем недавно бывшим только царским рындой. Штурм шведов отбили с большими потерями с их стороны, после чего противник отступил^[284].

Итак, подведем итог историческому парадоксу, выразившемуся в полном несоответствии фактического поведения Грозного по отношению к представителям рода князей Шуйских, прослеженного нами на основании объективных источников, с теми тяжелыми обвинениями Шуйских в преступлениях периода несовершеннолетия Ивана, носивших не только характер личных обид, но и имевших большое общегосударственное значение. Но особый интерес вызывает то, что Грозный вспомнил об этих тяжких обидах лишь на 18-м году своего самостоятельного правления. Ненавистнический тон письма оказал сильное влияние на многие поколения историков. Даже те из них, кто ставил под сомнение жалобы Грозного, все равно, в полном разногласии с объективными источниками, продолжали считать Шуйских представителями самого реакционного направления российского боярства, которое имело целью чуть ли не вернуть Россию к порядкам удельного периода.

Причину подобного парадокса, на наш взгляд, нужно искать в особенностях характера Ивана IV, наиболее полно обозначенных в книге А. А. Зимина и А. Л. Хорошкевич. Представляется, что литературное творчество и практическая государственная деятельность Ивана Грозного могли протекать по двум параллельным, не пересекающимся направлениям. Требуя от подданных безоговорочного повиновения, Иван Грозный тем самым утверждал право на единоличное правление. Помазанник божий старался подтвердить свое высокое положение примерами полной неспособности к самоуправлению даже самых знатных и уважаемых представителей боярства, каковыми в то время и являлись Шуйские. По мере увлечения литературным творчеством он и вылил на них все обвинения, относящиеся к боярской знати, не беря в расчет того, что многие из них не имели никакого отношения к представителям данной фамилии. Таким образом, послание явилось плодом литературной публицистики, а после того, как обвинения сыграли свою роль, Иван потерял к ним всякий интерес, и уже при редактировании Царственной книги – источника официального значения – он как будто совсем забыл о своих претензиях, хотя между посланием и редактированием летописи прошло лишь три года, а не 21 год.

Глава XIII

Князья Шуйские и Борис Годунов

Смерть Грозного создала чрезвычайно сложную политическую обстановку. Казалось бы, кончина свирепого тирана должна была стать долгожданной разрядкой в удушливой общественной атмосфере России того времени, но этого не произошло. Грозный сумел оставить после себя наследство, имевшее для государства и народа весьма тяжелые последствия. Самым острым вопросом являлся вопрос о продолжении династии. Еще мать Ивана IV, стремясь обеспечить сыну беспрепятственный путь к престолу, постаралась избавиться от боковых наследников в лице двух дядей Ивана. Продолжая ту же политику, Иван сам уничтожил последнего бокового наследника в лице двоюродного брата – князя Владимира Андреевича Старицкого. Грозный мог быть спокойным – у его старшего сына Ивана не осталось ни одного соперника.

Однако, одной рукой избавляясь от всех возможных претендентов на престол по боковой линии, другой он уничтожал и своих прямых наследников. Его сын Иван женился трижды, но отец последовательно лишал его жен, прежде чем они смогли принести наследников. Первая жена из рода Сабуровых вскоре после свадьбы была пострижена в Покровском Суздальском монастыре, вторая – в Кирилло-Белозерском. Единственное указание на причины пострижения имеется во Временнике дьяка Тимофеева, который пишет, что жены царевича «за гнев еже на нь… свекром постризаемы суть»^[285]. Третий раз царевич женился сразу после седьмой свадьбы отца, осенью 1580 г., и они с женой ожидали наследника. Но однажды царь неожиданно вошел в комнату невестки, когда та в нижнем платье лежала на скамье. Молодая женщина в испуге поднялась, царь, взбешенный ее реакцией, ударил невестку по лицу, а затем так избил своим посохом, что она в следующую ночь выкинула мальчика. Эту историю изложил папский нунций А. Поссевин, посетивший Москву в начале 1582 г.^[286]

Приведенный рассказ, на наш взгляд, несколько приоткрывает истинные причины гнева царя на жен своего сына. Все женщины царской семьи испытывали панический ужас по отношению к главе рода. Так, С. Герберштейн писал об отношении Ивана III к женщинам: «Для женщин он был до такой степени грозен, что если какая из них случайно попадалась ему навстречу, то от взгляда его только что не лишалась жизни»^[287]. Не случайно современники присвоили Ивану III эпитет «Грозный», который перешел по наследству к его внуку Ивану IV по причине неменьшей крутости характера последнего.

С самых юных лет Иван IV предавался разврату, не прекращая своей беспутной жизни и будучи женатым на первой жене Анастасии Романовой. Половая распущенность сказалась на внешности Ивана Грозного, придав его и без того некрасивому лицу «неповторимо отталкивающий вид». Царь не мог равнодушно видеть подле себя молодую женщину и не попытаться ею овладеть. Также он относился и к невесткам, а их нескрываемое отвращение и ужас перед свекром вызывали его гнев и дальнейшую расправу с непокорной. Подтверждением такого предположения является сообщаемый немецким пастором П. Одерборном факт о попытке Ивана IV, едва поднявшегося с постели после болезни, изнасиловать свою невестку, жену Федора – Ирину Годунову, которую спасли лишь поднятые ею крики о помощи. Возможно, Грозный покушался и на честь жен старшего сына^[288].

Последние полтора года жизни, после убийства сына, Грозного занимает лишь одна проблема: как спасти династию. Второй сын Федор, физически и умственно неполноценный, женат уже 12 лет, но детей не имеет и, видимо, не будет иметь. И Иван, при живой седьмой жене, затевает сватовство к английской принцессе Марии Гастингс, но переговоры с королевой Елизаветой не приносят нужных ему результатов. Между тем царица Мария Нагая рождает Ивану еще одного наследника – царевича Димитрия. Грозный, чувствуя приближение смерти, ищет среди окружающих его людей кандидата на регентство над неспособным к управлению государством Федором до совершеннолетия полуторагодовалого Димитрия. В последние дни жизни Иван не допускал к себе никого, кроме двух любимцев: Богдана Бельского, племянника Малюты, и Бориса Годунова. Однако когда встал вопрос об опекунах, то его взор обратился, в первую очередь, не к фаворитам, а к внуку проклинаемого Грозным в его переписке с Курбским Ивана Васильевича Шуйского, сыгравшего, по мнению историков, роковую роль в формировании характера грозного царя. Первым среди опекунов был назван Иван Петрович Шуйский, герой обороны Пскова, преданность которого Грозный так высоко ценил. По-иному относился царь к другому представителю рода Шуйских – политическому интригану Василию Ивановичу Шуйскому. В 1582–1583 гг. Василия Шуйского арестовали, но затем выпустили и отдали на поруки четверым младшим братьям. Видимо, вина его была не столь велика. Р. Г. Скрынников связывает арест с надвигающимся династическим кризисом^[289].

В момент смерти Грозного все старшие представители рода Шуйских находились вне Москвы. Они сидели наместниками в самых главных опорных пунктах государства на его северо-западной и западной границах: В. Ф. Скопин-Шуйский – в Новгороде Великом, И. П. Шуйский – в Пскове, А. И. Шуйский – в Смоленске. Из членов регентского совета в Москве в этот период жили дядя нового царя Н. Р. Юрьев и князь И. Ф. Мстиславский с поддерживающим их влиятельным думским дьяком Андреем Щелкаловым.

Борис Годунов, воспользовавшись своим родством с царем, добился звания боярина-конюшего – высшего думского звания, ликвидированного Грозным; затем он заполучил боярские звания для своих родичей С. В. и Г. В. Годуновых. Родственники юного царевича Дмитрия – Нагие были отосланы из Москвы в разные места. Годунов, зная о влиянии Шуйских в боярской среде и будучи осведомленным об особенном уважении царя Федора к Ивану Петровичу, старался сблизиться с Шуйскими (Шуйские, по-видимому, в это время уже укрепили свои позиции). В посольских делах говорилось, что Федор пожаловал Ивана Петровича «великим жалованием в кормление Псковом, обема половинами и с пригороды и с тамгой, и с кабаки, чего никоторому боярину не давывал государь»^[290]. В. Ф. Скопин-Шуйский получил в кормление Каргополь. Боярином и главой Московской судной палаты стал В. И. Шуйский.

Сложившаяся ситуация, направленная, по существу, на укрепление позиций боярской знати, не устраивала одного, но очень влиятельного члена регентского совета, а именно Б. Я. Бельского, самого видного из деятелей опричнины, царского оружничего, любимца Грозного. Хотя опричнина и была формально уничтожена в 1572 г., но опричники остались, и главной их опорой являлся Бельский, в подчинении которого находилось все стрелецкое войско. Пользуясь своей близостью к только что умершему царю и уповая на высокий пост оружничего, Бельский затеял местнический спор с более родовитым казначеем П. И. Головиным. Выходка оружничего возмутила родовитую знать. В народе пошел слух: Бельский хочет отстранить от царствования Федора Ивановича и восстановить опричные порядки. В городе вспыхнули волнения, большая, двадцатитысячная толпа подступила к Кремлю и стала требовать выдачи Бельского, грозя разгромом Кремля. Лишь когда к народу вышли И. Ф. Мстиславский и Н. Р. Юрьев с дьяками Щелкаловыми и сообщили о высылке Бельского, согласно воле Федора, в Нижний Новгород, народ успокоился. 31 мая 1584 г. состоялась коронация Федора Ивановича.

В процессе пополнения Боярской Думы к апрелю 1585 г. боярином стал Андрей Иванович Шуйский,^[291] считавшийся одним из умнейших представителей этой фамилии. Теперь в Думе сидело четверо Шуйских: Иван Петрович, В. Ф. Скопин-Шуйский, В. И. и А. И. Шуйские. Дмитрий Иванович оставался царским кравчим, а в апреле 1586 г. также стал боярином^[292]. Вместе с примыкавшими к ним Н. Р. Юрьевым и И. Ф. Мстиславским они представляли весьма мощную княжеско-боярскую группировку, противостоявшую Борису Годунову в его стремлениях к захвату власти.

Но ситуацию изменила тяжелая болезнь Н. Р. Юрьева, самого влиятельного и авторитетного в народе деятеля этой группировки. Заболев в августе 1585 г., он умер в апреле 1586 г. Смерть Юрьева усилила позиции Годунова. В мае того же года у Бориса происходит столкновение с Андреем Шуйским, одним из видных представителей фамилии. Назначение «на берег» воеводой передового полка Андрей воспринял как сознательно нанесенное ему оскорбление, так как в предыдущем походе в октябре 1585 г. он являлся воеводой Большого полка. В ответ на выпад Бориса Шуйские ответили контратакой. Воспользовавшись тем, что в то время в городе происходили волнения посадских людей, Шуйские, заручившись поддержкой митрополита Дионисия, епископа Крутицкого Варлаама и верхушки московского посада, обратились к царю Федору с челобитной о разводе его с Ириной Годуновой по причине ее бесплодия и о заключении нового брака. Но Годунову удалось успокоить посад и Шуйским пришлось торжественно примириться с Борисом. Последний в первую очередь расправился с руководителями волнений, а затем отстранил от престолов митрополита Дионисия и епископа Варлаама, тем самым обезопасив себя со стороны церкви.

Теперь можно было взяться и за Шуйских. Самым опасным из них Борис считал героя псковской обороны – И. П. Шуйского, которому и нанес первый удар. Ивану Петровичу с провокационной целью поручили судить местническое дело печатника Алферьева с Ф. Лошаковым-Колычевым, а затем предъявили обвинение в том, что он судил в пользу близкого ему Колычева.

После розыска Ивана Петровича сослали в Кирилло-Белозерский монастырь, где его постригли в монахи, а затем удушили дымом 16 ноября 1588 г.^[293] Вслед за ссылкой Ивана Петровича в 1587 г. и все остальные Шуйские, кроме В. Ф. Скопина-Шуйского, были разосланы по деревням, а затем переведены в тюрьмы: Андрей – в Буйгород, где его и убили как наиболее опасного врага Годунова; Василий и Александр – в Галич; Дмитрий и Иван – в Шую^[294]. В. Ф. Скопин-Шуйский еще зимой 1590 г. ходил одним из воевод государева полка против немцев под Ругодив и Ивангород^[295].

Еще до расправы с Шуйскими поймали и постригли в монахи в Кирилло-Белозерском монастыре престарелого князя И. Ф. Мстиславского, опала оставшихся в живых Шуйских продлилась недолго.

Избавившись от наиболее опасных противников из лагеря Шуйских, Борис в 1591 г. освобождает из ссылки остальных представителей фамилии, а Василия и Дмитрия Ивановичей возвращает в Боярскую Думу^[296]. Годунов считал, видимо, что испуганные жестокой расправой с лидерами рода, оставшиеся в живых четыре брата станут более послушными его воле, а превращение представителей самого знатного рода на Руси из врагов в союзников давало солидные козыри Борису в борьбе за царский престол. Самой крупной и опасной фигурой для Годунова, требующей особого внимания, являлся Василий Иванович Шуйский, признанный после смерти Ивана Петровича лидером рода. Остальные не были для Годунова конкурентами: Дмитрий – свояк, да к тому же глуп и нелюбим боярами; Александр и Иван – еще очень молоды; представителю другой линии Шуйских – Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому – всего лишь четыре года.

Личность Василия Ивановича Шуйского ярко охарактеризована одним из современников его царствования князем И. М. Катыревым-Ростовским: «Царь Василий возрастом (ростом. – Г. А.) мал, образом же нелепым, очи подслеповаты имея; книжному поучению доволен и в рассуждении ума зело смыслен; скуп вельми и неподатлив; но единым же к тем тщание имея, которые во уши ему ложное на люди шептаху, он же сих веселым лицом восприимаше и в сладость их послушати желаше; и к волхвованию прилежаше, а о всех своих не радеше»^[297]. Если принять во внимание все эти качества Василия Шуйского, а также учесть значительное влияние, которое последний имел в боярской среде, и крепкие связи в Новгороде и Пскове, то становится понятным, почему так настороженно следил Борис Годунов за этой персоной и так старательно искал путей и способов связать Василию руки, не прибегая при этом к насилию. И Борис нашел такой способ.

15 мая 1591 г. при непонятных обстоятельствах в Угличе погиб единственный наследник престола восьмилетний Дмитрий. Пошли слухи, что мальчика зарезали подосланные Борисом Годуновым люди: дьяк Михайло Битяговский, его племянник Никита Качалов и сын мамки царевича Осип Волохов, которые тут же на месте преступления стали жертвами разъяренной толпы. Борис встал перед трудной проблемой: как доказать свою невиновность, – для него это был вопрос жизни и смерти. Поразмыслив, Годунов находит оригинальный выход: назначив комиссию по расследованию причин гибели Дмитрия, он ставит ее председателем князя Василия Ивановича Шуйского, принца крови, имевшего неоспоримые права на царский престол и в то же время известного народу как непримиримого врага Бориса. Свидетельство такого человека явилось бы убедительным доказательством невинности Годунова, однако, с другой стороны, приняв это решение, Борис шел на большой риск, так как заключение комиссии не в его пользу означало бы для Годунова смерть.

Шуйский, хорошо зная, с кем имеет дело, понимал, что Борис установит слежку за каждым его шагом и малейший намек на действия комиссии не в пользу Годунова будет грозить Василию гибелью. В результате комиссия в составе председательствующего князя Василия Шуйского, окольничьего А. П. Клешнина и дьяка Е. Вылузгина вынесла решение: царевич, который с малых лет страдал падучей болезнью, играя с ребятами «в тычку» ножом, зарезался в припадке сам. Имя Бориса Годунова в следственном деле вообще не упоминалось^[298]. За неумение уберечь царевича его мать царицу Марию постригли в монахини, а ее родных разослали по тюрьмам.

О деятельности Шуйских в 1591–1597 гг. в источниках сведений не встречается. Видимо, они жили в этот период в ладу с Борисом, так как к 1597 г. младшие Шуйские, Александр и Иван, были введены в состав Боярской Думы^[299].

В момент смерти царя Федора Шуйские имели значительный вес среди московского боярства, в состав Думы входили все четыре брата. Но, как считает С. Ф. Платонов, в политической жизни 1598 г. Шуйские находились на вторых ролях. Главными соперниками Бориса Годунова в борьбе за престол являлись не они, а Романовы^[300]. Гибель двух виднейших представителей рода от руки всесильного правителя была еще слишком свежа в памяти Шуйских. По данным современников, в период царствования Бориса они находились даже в приниженном положении по сравнению с другими представителями княжеской знати.

Так, в Крымском походе 1598 г. Василий Шуйский занимал пост первого воеводы полка правой руки в армии Ф. И. Мстиславского, а Дмитрий – первого воеводы Передового полка^[301]. Александр был начальником Московского судного приказа,^[302] он умер в 1601 г. Судя по всему, Шуйские не вмешивались в эти годы ни в какие интриги, но мнительный Борис не спускал с них глаз. И все же даже «самый опасный» из рода – Василий – не вызывал, видимо, подозрений. А. П. Павлов, тщательно проследивший служебный путь В. И. Шуйского при Борисе Годунове, отмечает, что за весь период службы Василий не получил от царя ни одного взыскания^[303].

Лишь один Иван Иванович не избежал опалы, в результате которой его лишили думного чина боярина, оставив все же за ним земельные владения; таким образом, опала была для него не очень тяжелой. Причиной опалы послужил донос людей И. И. Шуйского на своего господина «в коренье и в ведовском деле». Будучи крайне суеверным человеком, Борис даже в текст присяги внес клятвы на кресте: «…царя, царицу и детей их на следу никаким ведовским мечтанием не испортить, ведовством по ветру никакого лиха не посылать, людей своих с ведовством, со всяким лихим зельем и кореньем не посылать, ведунов и ведуней не добывать на государское лихо». Так что Годунов отнесся к И. И. Шуйскому более чем мягко, однако последний не оценил либерализма царя. В последующие годы известны его тайные сношения с такими темными личностями, как чудовские монахи Варлаам и Мисаил, спутники самозванца в его бегстве в Литву^[304].

Остальные Шуйские хотя и служили царю Борису, неизменно оставались его тайными врагами^[305]. Старший из Шуйских – Василий Иванович – занимал при дворе видное положение. Так, в сентябре 1602 г. он принимал участие во встрече жениха царевны Ксении датского герцога Иоанна, однако играл в этой церемонии не первую роль. Он вместе с князем Голицыным встречал высокого гостя на лестнице, а в сенях герцога ожидали князь Мстиславский с окольничими и дьяками^[306]. Так что первого среди Рюриковичей поставили на одну ступень с Гедиминовичем-Голицыным, тем самым унизив Шуйского. Борис признавал старшинство Шуйских над Голицыными. Еще в 1590 г., когда князья Гедиминовичи – Иван Голицын и Андрей Куракин попытались местничать Д. И. Шуйскому, то получили от Бориса резкий ответ: «…что плутаете, бьете челом не о деле? Велю дать на отцов ваших правую грамоту князю Дмитрию Шуйскому»^[307].

Права Шуйских на Российский престол признавали и в Литве. В. И. Шуйский, основываясь на том, что первым на Владимирском великом княжении сидел его прародитель Андрей Ярославич, а не прародитель московских князей Александр Ярославич, считал себя законным претендентом на престол, Бориса же считал лишь временным узурпатором престола. Поэтому Борис не доверял Шуйским и следил за каждым их шагом, но как только появился новый претендент на царство в лице Лжедмитрия, Борис для борьбы с ним призвал на помощь Шуйских, будучи уверен в их неспособности связаться с самозванцем, из-за знатности рода. И когда в октябре 1604 г. армия Лжедмитрия вторглась в пределы России, Борис поставил во главе войска, расположенного в Брянске, воеводой Большого полка – свояка Дмитрия Шуйского^[308]. Но Дмитрий, не отличавшийся ни полководческими, ни организаторскими талантами, смог скомплектовать армию лишь в ноябре. Недовольный Борис передал главное командование старейшине Боярской Думы князю Ф. И. Мстиславскому. Армия Бориса численно уступала армии Лжедмитрия: Мстиславский имел 25 336 человек, Лжедмитрий – около 38 тыс. человек^[309].

При первом же столкновении с противником Дмитрий Шуйский повел себя как бездарный полководец и трусливый человек. Когда 21 декабря отряд польских гусар стремительно обрушился на правый фланг армии Мстиславского, которым командовал Дмитрий Шуйский, последний своей растерянностью усилил панику, и полк бросился в беспорядочное бегство, открыв гусарам путь в тыл Большого полка. Возглавлявший его Мстиславский дрался храбро и, получив 15 ран, был унесен с поля боя подоспевшими стрельцами. Под нажимом противника армия Бориса отступила от Новгорода Северского к Стародубу Северскому и там осталась ждать новых подкреплений из Брянска^[310].

В январе 1605 г. на помощь Мстиславскому прибыл Василий Шуйский с царскими стольниками, стряпчими и большими московскими дворянами^[311]. Получив подкрепление, войско двинулось к Севску и расположилось в большом селе Добрыничах. Однако силы противника были несоразмерны. Лжедмитрий имел около 15 тыс. конницы и пехоты, армия Бориса насчитывала от 60 до 70 тыс. человек русских воинов и иноземных наемников. Воспользовавшись большой скученностью русских войск, Лжедмитрий внезапно напал на выдвинутый вперед полк правой руки, возглавляемый В. И. Шуйским, подкрепленный двумя отрядами иноземных наемников. Ударный кулак Лжедмитрия состоял примерно из 2,5 тыс. всадников. Приняв на себя первую яростную атаку противника, Шуйский, в отличие от брата, не побежал, а стал медленно отступать, открывая врагу путь к окраине села, где стояла русская пехота с пушками. Мощный орудийный и ружейный огонь буквально смел ряды наступающих, которые бросились в паническое бегство.

В этом бою самозванец потерпел сокрушительное поражение: он потерял около 6 тыс. человек, русские взяли много пленных, захватили 15 знамен и 13 пушек. Борис на радостях велел служить благодарственные молебны, звонить во все колокола, гонцу с поля боя пожаловал чин окольничьего, воеводам послал с любимым. стольником, князем Мезецким, золотые медали, а войску – 80 тыс. рублей^[312]. Мстиславский и Шуйский, уверенные в том, что противник разбит окончательно и Лжедмитрий не посмеет больше появиться в пределах России, не стали преследовать остатки разбитых войск врага, а попытались взять Рыльск, где сидел мятежный воевода князь Г. Б. Долгорукий. Однако население города оказало им сильное сопротивление, и армия Годунова предпочла оставить осаду и отойти к Севску. Жители же Рыльска произвели вылазку и разгромили оставленный ушедшими воеводами арьергард. В руках сторонников Лжедмитрия оставались также Путивль, Кромы и Чернигов^[313].

Между тем воеводы решили уйти из восставших районов и распустить войско на отдых. Чем объяснить такое странное поведение Борисовых воевод? Выражая свою радость по поводу победы под Добрыничами, благодаря и награждая военачальников, царь Борис особенно горячо выражал свою признательность двум предводителям иноземных наемников – ливонскому дворянину Вальтеру Розену и французу Якову Маржарету, тем самым подчеркивая их решающую роль в одержанной победе^[314]. Естественно, князья-воеводы Мстиславский, Шуйский и Голицын, возглавлявшие русское войско, чувствовали себя обиженными и приняли решение о роспуске армии.

Борис, в свою очередь, был взбешен поведением воевод и направил к ним окольничьего П. Н. Шереметева и дьяка А. Власьева с выговором и запрещением распускать армию. С ними прибыл отряд московских дворян. Уже настроившиеся на отдых войска снова вывели в поле, и соединив с вновь прибывшим пополнением, приступили к осаде Кром^[315]. Но боеспособность этих войск уже была подорвана. В результате почти 80-тысячная армия, имевшая множество стенобитных орудий, безуспешно пыталась взять малонаселенную и небольшую по размерам дубовую крепость, защищаемую 600 донскими казаками во главе с атаманом Корелой. Бросить все свои силы на осаду небольшой крепости воеводы не могли, передовой же полк, руководимый М. Г. Салтыковым, атакуя, нес большие потери. Многочисленные бессмысленные жертвы заставляют М. Г. Салтыкова прекратить штурм без разрешения высшего командования. Этот проступок, граничивший с предательством, заслуживал строгого наказания, но главные воеводы Мстиславский и Шуйский оставили его без внимания. Из-за большой скученности в войске начались болезни, еще более обострившие недовольство среди дворянского ополчения^[316].

В это время в результате приступа затянувшейся тяжелой болезни, 13 апреля 1605 г., умер Борис Годунов. Вступивший на престол Федор Борисович первым делом отозвал в Москву из армии всех трех знатнейших бояр – князей Ф. И. Мстиславского, Василия и Дмитрия Шуйских – для участия в деятельности Боярской Думы. Во главе армии был поставлен П. Ф. Басманов, внук одного из виднейших организаторов опричнины Алексея Басманова, сын Федора Алексеевича, фаворита Ивана Грозного. Петр Басманов в боях против самозванца проявил себя как талантливейший полководец, но поскольку он не принадлежал к верхушке московской титулованной знати, его назначение на Большой полк вызвало недовольство среди других более знатных воевод, что не могло не отразиться на состоянии армии. С другой стороны, возвращение в Москву Шуйских снова ставило их во главе боярской оппозиции, которая не расположена была терпеть у власти дочь Малюты Скуратова и ее сына. Басманов также не хотел служить верой и правдой дочери Малюты, главного виновника казни его деда и смерти в тюрьме его отца. Принимая во внимание сложившуюся ситуацию, Лжедмитрий предложил Басманову первое место при своей особе. Вместе с Басмановым на сторону Лжедмитрия перешли воеводы – князь Голицын и боярин М. Г. Салтыков. В армии начался мятеж, верные Федору воеводы Катырев-Ростовский, Телятевский, Кашин, Морозов, Сукин бежали в Москву^[317].

Не встречая на своем пути никакого сопротивления, Лжедмитрий двинулся на Москву и, остановившись около Тулы, в Крапивне, послал с дворянином Гаврилой Григорьевичем Пушкиным грамоту, адресованную «Мстиславскому, Шуйским и прочим боярам, дворянам московским и городовым и всему народу с обещаниями никого не обижать и с гарантией тишины, покоя и благоденственного жития». Пушкину удалось огласить послание с Лобного места на Красной площади.

Как же в сложившейся ситуации повели себя Шуйские? По свидетельствам современников, князья Мстиславский и Василий Шуйский, а также возвращенный Федором из ссылки Богдан Бельский вышли из Кремля и пытались помешать чтению послания и успокоить народ, но были встречены криками: «Время Годуновых миновалось. Да здравствует царь Димитрий!»,^[318] после чего толпа ворвалась в Кремль. Царя Федора с матерью вывели из дворца на старый двор, где и убили, а дворы всех Годуновых разграбили. Царем был провозглашен Лжедмитрий. Боярство не посмело и пикнуть.

Глава XIV

Князья Шуйские и Лжедмитрий I

В Серпухов, на встречу нового царя, двинулась боярская делегация в самом представительном составе: князья Василий, Дмитрий и Иван Шуйские, Ф. И. Мстиславский, И. М. Воротынский и др.^[319] Итак, Шуйские покорно склонили головы перед тем, кого совсем недавно клеймили позором как самозванца. Но с их стороны это был только стратегический маневр. В. И. Шуйский в своем кругу называл факт признания боярами самозванца вынужденной мерой, имевшей своей целью расправу с Годуновыми.

Опытный политикан В. И. Шуйский начал плести сеть интриг. Во время встречи в Серпухове, вручая новому царю государственную печать, ключи от казны и царские регалии, Василий заметил, что Лжедмитрий относится к нему с недоверием. Подозрения князя оказались не напрасными: Лжедмитрий для оповещения населения о скором приезде послал в Москву впереди себя не Шуйского, старейшего из бояр и имевшего преимущественное право, а князя В. В. Голицына и П. Ф. Басманова. Крупнейший знаток истории Смуты академик С. Ф. Платонов так характеризует состояние Шуйских в этот период: «В то время, как другие виновники переворота, Голицын и Басманов получили на первых же порах служебные поручения от самозванца и как его доверенные лица поехали перед ним в Москву, Шуйские оставались в стороне. Это было последствием их поведения и, может быть, причиной той поспешности, с какой они стали агитировать против нового государя. Им было основание опасаться, что при перемене придворных лиц и влияний не им достанется первое место в правительстве, а между тем они притязали на него. Переворот 1-го июня устранил тот порядок, которым они тяготились, но не создал такого порядка, какого они желали. Незачем было, с их точки зрения, терпеть новое положение вещей и опасно было, в интересах их семьи, дать ему утвердиться. Вот почему Шуйские, очертя голову, бросились в агитацию, возбуждая московское население против нового царя, еще не успевшего приехать в свою столицу»^[320].