Текст книги "Князья Шуйские и Российский трон"
Автор книги: Глеб Абрамович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
Скопин, не зная в каком положении находится Москва, не решился идти прямо к ней, считая свои силы недостаточными для штурма Тушинского лагеря. Поэтому он двинулся по берегу Волги обратно к Калягину, откуда мог держать связь с Ярославлем, являвшимся базой, питавшей его силы.
Осторожность Скопина объяснялась еще и тем, что в сентябре 1609 г. на юго-западе страны появился новый противник, несравненно более опасный, чем Тушинский вор. Этим противником был сам польский король Сигизмунд, решивший использовать сложившуюся на Руси ситуацию непосредственно в интересах захвата западнорусских земель. Он сам лично встал во главе прекрасно вооруженной и обученной армии. Расположившись на берегу Днепра, Сигизмунд направил жителям Смоленска послание, в котором говорилось, что он не имеет к ним никаких претензий, а хочет лишь освободить Россию и русских людей от всех неприятностей, которые им приходится переносить. Но смоленские воеводы – боярин Шеин и князь Горчаков, а также архиепископ Сергий наотрез отказались сдавать город полякам и отослали грамоту в Москву, одновременно прося о военной помощи. Все попытки поляков взять город штурмом кончались неудачами, армия Сигизмунда несла большие потери.
Приход поляков в Россию внес разлад в ряды войск, блокировавших Москву. Сапега, королевский гетман, заколебался, не зная, как себя вести; оставаться ли под Москвой или возвращаться в армию Сигизмунда под Смоленск? Рожинский с товарищами объявили себя конфедератами и заявили, что не уступят королю завоеванных ими северских земель. Сигизмунд, не желая ссориться с единоплеменниками и терять подданных, направил посольство в Тушино с грамотой, адресованной царю Василию. В грамоте он пытался оправдать свое вторжение в пределы России и предлагал заключить мир на условиях, главным из которых было требование немедленного разрыва соглашения с Швецией. Одновременно Сигизмунд посылает патриарху, духовенству, дворянству и всем жителям Москвы грамоту с обещаниями прекратить все их бедствия, если они признают его верховную власть. В свою очередь, конфедераты, прослышав о больших силах, которые удалось собрать Скопину-Шуйскому, поостыли и стали сговорчивее. Трезво оценив ситуацию, они пошли на соглашение с Сигизмундом и отказались от поддержки Лжедмитрия.
Шуйский не только получил послание Сигизмунда, предназначенное ему лично, но и сумел перехватить грамоту, адресованную патриарху и народу. Послание он не удостоил ответом, а грамоту опубликовал всенародно; содержание последней вызвало всеобщее негодование и позиция Шуйского еще больше укрепилась.
Лжедмитрий, узнав от всегда пьяного пана Рожинского об отходе из Тушинского лагеря польских отрядов, переодевшись в крестьянскую одежду, бежал. Среди оставленных им сторонников пошел слух, что его убили и бросили в реку. В результате вспыхнул бунт, но, узнав правду, одни стали требовать от Рожинского возвратить Дмитрия, другие бросились вслед за Самозванцем, третьи, видя распад лагеря, побежали в Москву, некоторые из них пристали к конфедератам.
Скоро стало известно, что Самозванец остановился в Калуге, где еще была сильна память о Болотникове. Туда к нему прибыл мятежный князь Григорий Шаховской с казаками; кроме того Лжедмитрию еще оставались верны Тула, Перемышль и Козельск. Из Калуги он посылал тайные грамоты в Тушино, обещая скоро вернуться. 6 января 1610 г. весь Тушинский лагерь снялся с места и перешел к Волоколамску. Примкнувшие к конфедератам русские люди, преимущественно из числа московской знати, завели переговоры с Сигизмундом о том, чтобы он отпустил на московский престол своего сына Владислава.
Реально оценив ситуацию, Скопин-Шуйский счел возможным двинуться на Москву. Однако к этому времени в отношении к нему со стороны царя Василия, как и всей семьи Шуйских, произошли значительные перемены. Причиной тому была слишком большая популярность, которую приобрел молодой полководец во всех слоях русского общества. Неприязнь Василия и ненависть Дмитрия Шуйских еще более обострились в связи с инцидентом, происшедшим в Александровской слободе накануне похода Скопина на Москву. Сам он, судя по всему, не обратил достаточно серьезного внимания на возможные последствия этого эпизода, но у царя Василия, узнавшего о происшедшем в слободе, засела в мозгу крепкая заноза. Но еще сильнее чувствовал себя задетым Дмитрий Шуйский, лелеявший мечту занять царский престол после смерти старого и сильно одряхлевшего брата, у которого не было сыновей, а две дочери которого умерли в младенчестве. Сильную ненависть к Скопину испытывала и жена Дмитрия, вторая дочь Малюты Скуратова, судя по всему, жившая мечтой повторить успех старшей сестры – жены Бориса Годунова (в ее планы, конечно, не входил трагический финал последней).
В чем же заключался этот инцидент, приведший вскоре к самым роковым последствиям? А дело было вот в чем: к Скопину в слободу явились посланники из Рязани от Прокопия Ляпунова, через которых последний всячески поносил царя Василия и его правление, указывая на его абсолютную непопулярность в народе. Самого же Скопина Ляпунов восхвалял, говоря о всенародной любви к молодому полководцу, называя его не князем, а царем и предлагая свою помощь в занятии царского престола. По словам летописцев, Скопин, даже не дочитав послания, изорвал его и пригрозил посланникам Ляпунова отправить их в Москву и сдать в руки царя Василия. Те бросились на колени и умоляли о прощении, утверждая, что они не виноваты и Ляпунов силой заставил их ехать к Скопину. Скопин-Шуйский пожалел их и отпустил домой, ничего не сообщив о случившемся царю.
Но в окружении Скопина постоянно находились соглядатаи Василия, которые сразу же донесли ему о происшедшем в слободе. Шуйский, крайне подозрительный по природе, да и к тому же не вполне уверенный в законности своего царствования, знал о популярности племянника в народе. Он, видимо, поверил в коварство Скопина, умолчавшего о случившемся, тем более что его настроения всячески подогревали братья, давно завидовавшие юному полководцу.
Чем же объяснить поведение Скопина, и в частности то, что он скрыл от Василия поступок Ляпунова? Карамзин так объясняет подобное поведение: «Князь Михаил служил Царю и Царству по закону и совести, без всяких намерений властолюбия, в невинной смиренной душе едва ли пленяясь и славой». А послов Ляпунова он отпустил «мирно возвратиться в Рязань, надеясь, может быть, образумить ее дерзкого воеводу и сохранить в нем знаменитого слугу для отечества»[361].
Представляется, что Скопин под пером Карамзина выглядит каким-то сахарным пасхальным ангелочком. Вряд ли «невинный юноша со смиренной душой», совершенно равнодушный к славе и воинским подвигам, мог завоевать такую любовь, граничащую с поклонением, не только у русских воинов, но и у закаленных в битвах наемных, профессиональных солдат западноевропейских армий и их прославленного полководца. Все действия Скопина, начиная с первого сражения в возрасте 17 лет и до конца жизни, говорят о его горячей любви к воинским подвигам и славе, а суровая расправа в Новгороде с Татищевым отнюдь не свидетельствует о смиренности души и слабости характера полководца. Неубедительны, на наш взгляд, и рассуждения Карамзина о причинах умолчания Скопина о поступке Ляпунова, якобы продиктованном желанием сохранить отечеству верного слугу. Все поведение Ляпунова до приведенного случая и позднее, вплоть до его гибели в ссоре с казаками, отнюдь не является свидетельством его политической надежности. Напротив, Ляпунов имел склонность к политическим интригам, занимаясь которыми, всегда преследовал личный интерес, мало думая при этом об Отечестве.
На наш взгляд, поведением Скопина в данном случае руководили другие мотивы. Прекрасно сознавая, что в воинской среде и в народе на него уже давно смотрят как на самого желанного кандидата на царский престол, а, с другой стороны, принимая во внимание преклонный возраст и слабое здоровье Василия, Скопин-Шуйский рассчитывал прийти к власти мирным путем. Дмитрий же, с его глупостью и фанаберией, да к тому же непопулярный в народе, вряд ли являлся для него серьезным соперником. Так вполне мог рассуждать умный, честный молодой князь, уверенный в своей родовитости, а значит, и в законных правах на российский престол. Скопин, убежденный в том, что его заслуги и популярность в народе, и особенно в армии, являются достаточными гарантиями безопасности, не страшился опалы и преследований со стороны Василия, но последующие события показали, до какой степени князь ошибался.
Собрав достаточные для окончательного разгрома врага силы, Скопин продолжал военные действия, направленные на полное освобождение страны от противников всех мастей. Прежде всего он посылает воевод Хованского, Борятинского и шведа Горна в Тверскую и Смоленскую области, чтобы те отрезали конфедератам возможность воссоединения с Сигизмундом.
В то же время Скопин направляет отряд для проверки состояния укреплений, устроенных Сапегой, все еще стоявшего под Лаврой. Но командующий этим отрядом воевода Валуев проявил завидную инициативу: убедившись в ограниченных возможностях противника, он 4 января 1610 г. вступил в Лавру, взяв в подкрепление стоявший там отряд Жеребцова, и напал на польский лагерь. Разгромив его, Валуев вернулся к Скопину с большим количеством пленных. Сапега, поняв, что его мечте о захвате Лавры с ее неисчислимыми богатствами не суждено сбыться и нужно думать лишь о спасении остатков своего войска, прекратил осаду и 12 января бежал к Дмитрову, бросив в покинутом лагере большие запасы продовольствия и значительную часть взятых в прежних боях трофеев. Спустя некоторое время из Лавры к Василию был послан инок со святой водой и с сообщением об окончании 16-месячной осады. В грамоте воздавалась хвала богу и… князю Михаилу Скопину-Шуйскому за чудесное спасение. Троицкие иноки встретили победителя и его войско с великой благодарностью и отдали Скопину все запасы продовольствия, оставшееся у них в житницах, а иноземным солдатам заплатили несколько тысяч рублей из монастырской казны.
Однако военные действия по окончательному разгрому врага, несмотря на суровую зиму и глубокие снега, еще велись. Сводный отряд князя Куракина выступил на лыжах из Лавры к Дмитрову, куда ушел Сапега. После кровопролитного сражения, окончившегося полной победой Куракина, неприятель, бросив пушки и знамена, покинул Дмитров и отдельными группками бежал к Клину. Но не найдя там ни жителей, ни продовольствия, Сапега оставил на произвол судьбы присоединившихся к нему, тушинских поляков и ретировался со своим отрядом к Смоленску. Уход Сапеги открыл Скопину свободный путь на Тушино, войска последнего заняли Старицу и Ржев. В Тушинском лагере начался переполох. Конфедераты попросили прощения у храброго и опытного Рожинского, с которым они были в ссоре, и он вывел их из подожженного в панике лагеря в направлении к Смоленску. Сам же Рожинский умер в Волоколамске от истощения сил, вызванного беспрерывным пьянством и распутством. Его отряд, оставшийся без вождя, рассеялся: одни бежали к Сигизмунду, другие – в Калугу к Лжедмитрию, третьи – к Сапеге, занимавшему позиции на берегу реки Угры. На русской территории еще бродили шайки Лисовского и Просовецкого, но и они весной ушли в мятежный Псков.
Появилась возможность сосредоточить все силы против главного и самого опасного противника – польского короля Сигизмунда, все еще стоявшего с армией на границе Русского государства. Обстановка на фронте вполне благоприятствовала походу. Силы короля, гарнизон которого достигал 70 тыс. человек, были скованы под Смоленском. Делагарди также считал обстановку подходящей для выступления. В это время Скопин неожиданно получает царский приказ немедленно прибыть в Москву для оказания ему заслуженных почестей как победителю, освободившему страну от грозившей ей смертельной опасности. Скопина и близких ему людей приказ привел в смущение. Приехавшая в слободу мать князя, которая хорошо знала о подлинном отношении царской семьи к сыну, уговаривала его не ездить на чествование. Не менее горячим противником поездки был и Делагарди, также осведомленный о настроениях царской семьи. Но Скопин считал для себя невозможным невыполнение царского приказа, тем более что отказ от поездки расценили бы как выражение недоверия царю и открытое выступление против его власти, т. е. как бунт. А этого Скопин не хотел.
Въезд в Москву состоялся 12 марта 1610 г. Василий приготовил М. В. Скопину-Шуйскому торжественную встречу по тщательно разработанному сценарию, рассчитанному на изоляцию виновника торжества от народа. Предполагалось, что у въезда в город Скопина встретят бояре и уведут с собой в Кремль. Рядом со Скопиным должен был идти и Делагарди, чем как бы подчеркивались их равные права на славу. Но народ спутал все карты Василия и его братьев: людская масса в порыве благодарности высыпала за ворота, оттеснив боярскую делегацию. Люди падали перед Скопиным ниц, как перед чудотворной иконой в крестном ходу, целовали его одежду и называли отцом отечества.
Подобный прием совершенно ошеломил царскую семью. Дкитрий Шуйский, который наблюдал встречу, стоя на валу, увидев, какой прием жители Москвы оказывают его племяннику, закричал в истерике: «Вот идет мой соперник!». Этот крик услышали все окружающие, и многие задумались о возможных трагических последствиях такой реакции. Василий же плакал от радости и умиления, но все прекрасно знали цену его слезам: известны были и артистические способности царя, который мог по заказу придавать своему лицу любое выражение, а также менять в зависимости от обстоятельств настроение и лить слезы в любом количестве. Затем Василий раздал победителям богатые подарки; угощая их за царским столом, он одаривал всех офицеров золотой и серебряной посудой и выплатил наемному войску жалование золотом, серебром и соболями[362].
Приведем, однако, еще одно известие: Василий, потрясенный встречей, устроенной народом его племяннику, попросил последнего перед отъездом домой зайти с ним в крепость, где, поблагодарив Скопина за все его дела на благо отечества, все же попрекнул Михаила Васильевича за то, что он имеет в мыслях свергнуть царя Василия с престола. Но Скопин, отвергнув этот упрек как несправедливый, в то же время, в пылу неожиданного разговора, якобы посоветовал дяде все же отречься от престола, так как счастье не благоприятствует его правлению. И Василий как будто бы согласился с ним[363]. Между тем разговоры и слухи о возможности скорой замены на троне Василия Шуйского Скопиным широко муссировались как среди русских, так и среди иностранцев.
Сам же Скопин занимался подготовкой к походу, чего от него беспрестанно требовал Делагарди, стремившийся поскорее увести своего друга из Москвы. Спешка с отъездом ускорила реализацию замысла врагов Скопина, среди которых самыми ярыми были дядя Дмитрий Шуйский и его жена Екатерина, дочь Малюты. На пир по случаю крестин сына князя И. М. Воротынского М. В. Скопина-Шуйского пригласили в качестве крестного отца, а Екатерину Шуйскую, жену Дмитрия, – крестной матери. И вот во время выполнения обряда «переливания» кума поднесла куму чашу вина, а тот, выпив ее, почувствовал себя очень плохо. Скопина едва успели довезти до ближайшего монастыря, где у него началось сильное кровотечение носом и ртом. Перенесенный домой князь проболел около двух недель, находясь все время под наблюдением врачей, присланных ему Делагарди. Но дочь Малюты, несомненно, знала толк в ядах, и ни богатырское здоровье Скопина, ни самые опытные врачи не могли спасти его. В ночь с 23 на 24 апреля 1610 г. М. В. Скопин-Шуйский скончался. Так бессмысленно погиб самый талантливый из всего рода Суздальских князей. Народный герой, надежда отечества, М. В. Скопин-Шуйский, судя по тому, что он успел сделать за свои 23 года жизни, мог бы повернуть Россию на новый, более прогрессивный путь исторического развития еще за 100 лет до Петра I.
В вопросе о месте отравления и дате смерти М. В. Скопина-Шуйского современники несколько расходятся; это расхождение нашло отражение и в исторической литературе. Одни источники утверждают: Скопин умер сразу после отравления. Этой версии, в частности, придерживается Н. М. Карамзин, который также считает, что если чашу с ядом поднесла Скопину Екатерина Шуйская, то пир происходил в доме князя Дмитрия. Среди современников события существует и иное мнение: отравление произошло на пиру по случаю крестин сына у князя Воротынского и смерть наступила не в день пира, а около двух недель спустя, после тяжелой болезни. Таких свидетельств большинство, и В. С. Иконников, автор работы о М. В. Скопине-Шуйском, тщательно изучив весь комплекс источников, принимает последнюю версию,[364] которая, и по нашему мнению, является более убедительной. С. Ф. Платонов по поводу гибели Скопина пишет: «Смертью Скопина, как справедливо выразился С. М. Соловьев, порвана была связь русских людей с Шуйскими, и олигархический круг властвовавших бояр в лице Скопина лишился своей нравственной опоры»[365].
Когда известие о смерти Скопина дошло до населения Москвы, то все в один голос стали обвинять в содеянном Дмитрия Шуйского. Толпа бросилась к его дому, и лишь присланный Василием отряд спас Дмитрия от немедленной расправы. Когда Делагарди пришел проститься с покойным, его как неправославного сначала не хотели впускать и пустили лишь после того, как он решительно потребовал допуска к прощанию на правах друга покойного. Увидев Скопина в гробу, он горько заплакал и воскликнул: «Москвичи! Не только на Руси, но и в землях моего государства не видать мне такого человека!».
Скопин имел громадный рост, в Москве для него не могли найти подходящего гроба и поэтому увеличили имеющийся с обеих сторон[366]. Хоронили Скопина с царскими почестями и положили в Архангельском соборе в Кремле, но не около гробниц царей, а рядом – в новом приделе.
Глава XVII
Свержение Василия Шуйского и конец рода
Смерть Скопина лишила русскую армию любимого военачальника, однако откладывать поход против Сигизмунда не представлялось возможным, тем более что войско было вполне готово к выступлению. Встал вопрос о назначении нового главнокомандующего. Царь Василий колебался в выборе, но Дмитрий и его жена решили этот вопрос однозначно, в противном случае их преступление не имело никакого смысла. Представляется, что Дмитрий с его честолюбием рассчитывал на хорошо подготовленную Скопиным армию, с помощью которой ему удалось бы одержать легкую блестящую победу, и тем самым сразу завоевать авторитет и обеспечить себе после смерти брата прямую дорогу к трону. Дмитрию удалось с помощью жены и брата уговорить находившегося в растерянности Василия и назначение состоялось. Армия состояла из 48 тыс. русских и 8 тыс. иноземных солдат Но настроение как у тех, так и у других было отнюдь не боевое. Замена опытного, овеянного славой побед, любимого всеми полководца, за которым войско могло пойти в огонь и в воду, на известного своей глупостью и трусостью горе-полководца, прославившегося только одними поражениями, лишала солдат и офицеров всякой веры в победу. К тому же правительство задерживало выплату иноземным солдатам причитающегося им жалования. Все попытки Василия раздобыть деньги в Троице-Сергиевой Лавре терпели неудачу. Иноки отвечали, что они за пять истекших военных лет отдали 65 тыс. рублей Борису Годунову и самому Василию, а оставшихся средств у них едва может хватить на восстановление крепостных стен и башен, поврежденных артиллерией противника во время осады монастыря.
Не успели войска Дмитрия Шуйского вступить в соприкосновение с противником, как очередной сюрприз преподнес «верный слуга отечества» Прокопий Ляпунов. Узнав о смерти М. В. Скопина, он всенародно объявил Василия и Дмитрия Шуйских убийцами и призвал народ к мщению. Княжество Рязанское отложилось от Москвы за исключением Зарайска, где воеводой был князь Дмитрий Пожарский. На сторону Ляпунова перешли и московские стрельцы, посланные Василием к Шацку.
В то время как в Москве еще пылали страсти, вызванные событиями, происходившими в Рязани, Дмитрий Шуйский преподнес брату еще больший «сюрприз», потерпев сокрушительное поражение от поляков под местечком Клушиным. Пока его армия двигалась к Смоленску, шедший за ней по пятам Сигизмунд неожиданно выслал навстречу Дмитрию гетмана Жолкевского с 2 тыс. всадников и 1 тыс. пехоты. Дмитрий же стоял в Дмитрове, неизвестно чего выжидая и тем самым предоставляя Жолкевскому возможность беспрепятственно соединиться с Зборовским, шедшим к Смоленску с отрядом брошенных Сапегой поляков из Тушинского лагеря. К ним присоединились и группы дезертиров из войска Делагарди, бежавших из-за неуплаты Дмитрием Шуйским положенного им жалования.
Жолкевский, значительно увеличив свои силы за счет этих пополнений, 23 июня 1610 г. выступил навстречу Шуйскому с легкими пушками и 10 тыс. всадников, причем шел он так тихо, что сумел пройти незамеченным мимо 6-тысячного отряда князя Елецкого и воеводы Валуева, высланного Шуйским в качестве сторожевого отряда. Подойдя глубокой ночью к спящему лагерю Шуйского, Жолкевский поджег ограждающие лагерь плетни. Проснувшиеся Шуйский и Делагарди пытались впопыхах хоть как-нибудь привести в боевой порядок своих мечущихся в панике воинов. Это отчасти удалось Делагарди, имевшему более приученных к дисциплине солдат, и когда Жолкевский под звуки труб бросил свою конницу на шведов, последние сдержали этот натиск. Тогда Жолкевский, стреляя из всех пушек только по шведам, бросил оставшиеся силы на войско Шуйского. Началась паника: конница, отступая, смяла пехоту, шведы подались в лес, а другие иноземцы из отряда Делагарди перешли на сторону врага. Пример панического бегства показал сам главнокомандующий – князь Дмитрий. Потеряв коня в болоте, он, босой, на крестьянской лошади, приехал в монастырь под Можайском, откуда, достав обувь и лошадей, отправился в Москву[367]. Делагарди, дав Жолкевскому слово не выступать против него, захватил казну, брошенную Шуйским в 5450 рублей серебром и 7 тыс. рублей соболями, и вместе с генералом Горном и 400 шведскими солдатами удалился в направлении к Новгороду.
Князь Елецкий и воевода Валуев, узнав о поражении главных сил, сдались гетману Жолкевскому и принесли присягу королевичу Владиславу. Итак, путь Жолкевскому был открыт и он двинулся из занятой Калуги через Медынь и Боровск на Москву. Отбросив у Серпухова отряд крымских татар, гетман подошел к Москве и разбил лагерь в Николо-Угрешском монастыре, в 15 верстах на юго-восток от стольного града. Таким образом, в это время под Москвой нависла угроза с двух сторон: со стороны Можайской дороги стоял Жолкевский с поляками, а с Коломенской – Лжедмитрий II.
Как же вел себя в этой до предела осложнившейся обстановке царь всея Руси – Василий Иванович Шуйский? Нужно отдать ему справедливость: в отличие от брата он не пал духом и не потерял мужества. Собрав последние силы, царь продолжал борьбу за удержание российского трона. Василий рассылает по всем городам указы, призывая русских людей к спасению отечества. Чтобы привлечь к себе поместное дворянство, Шуйский издает указ о поощрении дворян-помещиков за осадное сидение в Москве, предоставляя им право брать пятую часть своего поместья, по их выбору, в вотчинное владение, т. е. превращать эту часть из условного, связанного с обязательной службой владения в потомственную собственность. Так возникла новая, весьма значительная, категория феодального землевладения – «выслуженная вотчина».
Насколько велико было значение этого акта для российского дворянства можно судить по тому, что после свержения Шуйского к подобной практике прибегали вожди первого ополчения – князь Дмитрий Трубецкой и Иван Заруцкий с условием последующего утверждения таких грамот будущим царем, избранным народом. И этот царь, Михаил Романов, в свою очередь, широко использовал опыт Шуйского в период осадного сидения в Москве во время прихода к стенам города королевича Владислава в 1618 г. В дальнейшем выслуженные вотчины занимали очень видное место в аграрном законодательстве первых Романовых, в частности, им посвящена значительная часть глав XVI и XVII Соборного уложения 1649 г.
Однако дни Шуйского-царя были сочтены. Ни один из городов, ранее так усердно отвечавших на призывы Скопина-Шуйского, не прислал помощи Василию и даже не ответил ни на одну из его грамот. Царь продолжал терять город за городом. Сапега захватил и разграбил богатый Пафнутьев монастырь, Самозванцу сдались Коломна и Кашира, после чего он перенес свой стан в подмосковное село Коломенское.
Все усилия Шуйского были напрасными. Ранее облеплявшие трон льстецы, к которым так благоволил Василий, разбегались из дворца, как крысы с тонущего корабля. По городу неслись крики: «Не хотим царя Василия, он сел на трон без ведома народа. Его братья отравили нашего отца-защитника князя М. В. Скопина». В Москве образовались два лагеря заговорщиков. Во главе первого стояли давний соперник Шуйского князь Василий Голицын и давний враг Прокопий Ляпунов, во главе второго – бывший тушинский патриарх Филарет Романов. Активную деятельность развивали также и сторонники призвания на российский трон польского королевича Владислава во главе с М. Г. Салтыковым. Среди простого народа особенно активно действовали два рязанца, агенты Прокопия Ляпунова – его брат Захарий и Олешка Пешков, а также агенты Самозванца, буквально наводнявшие город.
17 июля 1610 г. вспыхнул мятеж; во главе толпы встали Захарий Ляпунов, Федор Хомутов и М. Г. Салтыков. К Шуйскому во дворец отправились его свояк князь И. М. Воротынский, в доме которого был отравлен М. В. Скопин, а также Захарий Ляпунов. Они арестовали братьев царя, а самого Василия, несмотря на сопротивление с его стороны, вывели из дворца и вместе с женой отвезли на старый боярский двор Шуйского. Противником свержения Василия выступил лишь патриарх Гермоген. Василий Шуйский пытался установить связь со стрельцами, которых весь период осады щедро снабжал деньгами. Заговорщики же решили применить испытанный способ – лишить Василия возможности бороться за возвращение на престол, не прибегая к цареубийству. Так в свое время поступил Борис Годунов с Федором Никитичем Романовым, ныне нареченным патриархом Филаретом. В дом к Шуйскому явились Захарий Ляпунов, князья Засекин и Туренин с чудовскими иноками и священниками и потребовали от Василия согласия на пострижение в монахи. И, естественно, получили отказ. Тогда заговорщики приступили к насильственному пострижению, но так как Шуйский вырывался и молчал, то клятву за Василия давал князь Туренин. Вместе с Шуйским постригли и его жену Марию. Затем Василия отправили в Чудов монастырь, а Марию – в Ивановский. Однако упрямый Шуйский твердил, что клобук к голове не гвоздями прибит и его можно сбросить. Теоретически Шуйский был прав, так как строгий блюститель церковных законов патриарх Гермоген не признал факт пострижения и в церквах продолжал молиться за здравие Василия как законного царя. Монахом же патриарх признал не Шуйского, а князя Туренина, произносившего слова обета.
После свержения Шуйского власть в государстве формально перешла к фактически бессильной Боярской Думе, но ее слабовольный глава князь Ф. И. Мстиславский под давлением партии сторонников польского королевича призвал народ пригласить на престол Владислава. Гетман Жолкевский, хитрый политик, не скупился на обещания. Непримиримым противником призвания иноземца был патриарх Гермоген, однако он остался в меньшинстве, и 17 августа 1610 г. было подписано соглашение и условия, на которых на российский престол приглашался польский королевич Владислав. Ворота Москвы открылись и польский гарнизон вступил в столицу Русского государства. К Сигизмунду отправилось посольство, вместе с которым, по требованию Жолкевского, были отправлены Василий Шуйский с братьями, а также возможные, по мнению Жолкевского, претенденты на российский престол – князь В. В. Голицын и патриарх Филарет Романов. Василий Шуйский не долго пробыл в польском плену, до последнего дня упорно называя себя российским царем. Умер он в 1612 г. Дмитрий пережил брата менее чем на год; Иван, после заключения перемирия, вернулся в Россию, где и умер в 1635 г.
Заключение
Итак, в 1612 г. преставился Василий Иванович Шуйский – царь, происходивший из знатнейшего княжеского рода России, стоявшего более двух веков в непосредственной близости к царскому трону и наконец достигшего его, но по воле злой судьбы, в лице далеко не лучшего своего представителя. Шуйский не сумел удержать власть в значительной степени из-за своих личных качеств; кроме того, сказались и сложнейшие исторические условия его царствования.
Князь В. В. Голицын, Филарет Романов, а также князь Мезецкий и героический защитник Смоленска боярин Шеин вернулись в Россию в 1619 г. после заключения перемирия с Польшей. Но и прах Василия Шуйского, последнего российского царя из числа потомков Рюрика, не остался истлевать на чужбине. В 1635 г. он был перевезен на родину и торжественно перезахоронен в царской усыпальнице в Архангельском соборе в Кремле. Над его гробницей высекли надпись: «Лета 7121 (1612) сентября в 12 день, на память святого священномученика Автонома преставися благоверный и христолюбивый Великий Государь, Царь и Великий князь Василей Иванович, всея Русии Самодержец, в Польском Королевстве в 60 лет живота его, а в Польше лежало тело его в Варшаве 23 года. И 7143 (1635) году Вел. Государь, Царь и Вел. князь Михайло Федорович всея Русии Самодержец со Владиславом Королем Польским учинилися в братстве и в вечном докончанеи; для того докончания посылал ко Владиславу Королю Послов своих великих, Боярина к. Алексея Мих. Львова с товарищи, и о теле Царя и Вел. Князя Василия Ивановича всея Русии, чтоб его отпустили велел королю говорить; и Владислав Король тело Царя Василия Ивановича всея Русии Царьского Величества Послом отдал, и в царствующий град Москву принесено тело его в лето 7143 (1635) июня в 10 день, в 23 лета государства его»[368].
Чем же объяснить столь бережное отношение к памяти сверженного царя-неудачника со стороны новой династии, вышедшей из кругов, враждебных роду Шуйских? Убедительный ответ на этот вопрос дает, на наш взгляд, Л. В. Черепнин[369]. Первыми историками царствования Василия Шуйского являлись келарь Троице-Сергиевой Лавры Авраамий Палицын, горячий поклонник князя М. В. Скопина-Шуйского и непреклонный враг царя Василия, а также князь М. П. Катырев-Ростовский. Они оба обвиняли Василия Шуйского в незаконном занятии царского престола с помощью небольшой кучки приверженцев[370].Такая характеристика не могла удовлетворить пришедших к власти Романовых, и в частности патриарха Филарета, так как Романовы в своей государственной деятельности, особенно в первые годы, продолжали, по существу, ту же политическую линию, которой держался Шуйский, и не отменили ни одного из его законов и указов. По инициативе Филарета и при его прямом участии был произведен пересмотр прежних трудов по истории царствования Шуйского и появились две другие работы: «Новый летописец» и так называемая «Рукопись Филарета». В них все критические оценки деятельности Шуйского, свойственные авторам названных нами исследований, заменились на панегирические характеристики, перемежающиеся одновременно с еще более хвалебными оценками деятельности Филарета[371].
