Текст книги "Князья Шуйские и Российский трон"

Автор книги: Глеб Абрамович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

С первых же шагов княжения Гребенка показал себя талантливым военачальником. Обратив внимание на то, что самым слабым местом новгородского войска является конница, он за один год сумел довести число конных воинов, закованных в латы по образцу немецких рыцарей и вооруженных копьями, до 5 тыс. человек^[144]. Искусству ведения конного боя Василий Гребенка научился, находясь еще в Новгороде, т. е. до перехода на княжение в Псков, участвуя в боях с немцами под командованием троюродного брата Василия Юрьевича Шуйского^[145]. Но, сформировав отряд, он не успел обучить его воинов приемам боя в конном строю.

Василий Темный, полностью укрепившись на великокняжеском престоле после гибели Шемяки и бегства его сына, решил расправиться с Новгородом, все еще не признающим его власти и держащим у себя мятежного князя. Первый удар Василий Темный нанес Русе, одному из богатейших городов в Новгородской земле, направив туда большое войско во главе с князем Иваном Стригой-Оболенским и знаменитым воеводой Федором Басенном. Город был взят и разграблен. В войске началось разложение; нахватав много добычи, воины покидали поле боя. Вдруг они увидели мчащуюся на них пятитысячную конную армию новгородцев, закованную в стальные доспехи и с опущенными копьями. В московском войске началась паника, многие побежали. Но воеводы заявили воинам, что великий князь не простит поражения и их все равно ждет смерть, но смерть позорная – на плахе. К счастью для москалей, между противниками находился плетень, а перед ним – высокие снежные сугробы, которые сдержали порыв конницы. Между тем воеводы, видя, что лошади новгородцев, в отличие от всадников, не прикрыты броней, велели стрелять не по людям, а по лошадям. Раненые животные стали беситься и метаться из стороны в сторону, сбрасывая всадников, которым в пешем бою длинные копья только мешали. Передние ряды конницы смешались, задние – повернули назад, и новгородцы потерпели полное поражение. Посадник Михаил Туча был взят в плен, а Василию Гребенке удалось бежать^[146]. Василий Темный взял с Новгорода контрибуцию в размере 10 тыс. рублей и единовременную подать со всего населения под названием «Черный бор».

В 1471 г. летописи снова упоминают Василия Васильевича Шуйского-Гребенку как Новгородского князя. Вероятнее всего, он вернулся туда в 1462 г. после смерти Василия Темного, наследник которого, Иван III уже не питал к Шуйским той ненависти, какую испытывал к ним его отец. Так, в 1467 г. князем в Пскове, с согласия Ивана III, стал троюродный брат Гребенки Федор Юрьевич, внук Василия Кирдяпы, в прошлом соратник Дмитрия Шемяки. Причем Федору Юрьевичу предоставили льготы, коими не пользовался до него ни один князь. Ему было дано право держать своих наместников и ведать судом во всех двенадцати пригородах Пскова, тогда как все предшествующие ему князья имели наместников лишь в семи пригородах^[147].

Приязнь Ивана III к Федору Юрьевичу объясняется тем, что последний сразу после смерти Василия Темного признал власть великого князя и пришел к нему на службу. Уже в следующем 1463 г., будучи послан Иваном III во главе рати на помощь теснимым немцами псковичам, он наголову разбил немецкое войско, и осыпанный благодарностями и дарами псковичей возвратился в Москву^[148]. Отсюда понятно и горячее желание псковичей на любых условиях иметь своим князем Федора Юрьевича. Новый князь, будучи уже в больших летах, прибыл в Псков не один, а со взрослым сыном Василием.

Итак, в 1471 г., когда Иван III начал войну с Новгородом, два представителя рода Шуйских оказались в противоположных лагерях. Новгородская верхушка во главе с посадницей Марфой Борецкой, недовольная все усиливающимся влиянием Москвы, решила передать Новгород под покровительство польского короля Казимира. По договору, заключенному с ним, в Новгород прибыл польский наместник князь Михаил Олелькович, а русского князя Василия Васильевича Шуйского-Гребенку послали в Заволочье в заставу на Двину^[149] оборонять самую ценную часть новгородских владений, по которой проходил великий водный путь, связывающий Новгород с Севером, откуда поступали ценные меха, соль и другие товары.

Иван III направил против мятежного Новгорода громадные силы: со стороны Пскова должен был идти Федор Юрьевич Шуйский с сыном, на Двинскую землю – воеводы Василий Образец и Борис Слепой-Тютчев, из Москвы к Русе выступил князь Даниил Холмский, к берегам Меты – князь Василий Иванович Оболенский-Стрига с татарской конницей. Князь Федор Юрьевич Шуйский сам в походе не участвовал, а послал сына Василия Федоровича. На реке Шелони московские войска наголову разбили новгородскую рать во главе с посадником Дмитрием Борецким, которого казнили как изменника, поскольку он имел чин московского боярина.

Битва на Двине была очень ожесточенной. Летописец так описывает это сражение: «Василию Федоровичу Образцу, а с ним Устюжане да и прочие вой, да Борису Слепцу, а с ним Вятчане, а был им бои на Двине с князем Василием Шуйским, а с ним Заволочане все и Двиияне. Было же с ним рати 12 тысяч, а с великиго князя воеводами было рати 4 тысячи без 30 человек. Бысть же бои им вышед ис суд обо пеши, и начашася бити о третьем часе дне того, биша же ся и до захожения солнечного, и за руки емлюще сечахуся, и знамя у Двинян выбиша, а трех знаменщиков под ним убита, убили бо первого, ино другой подхватил, и того убили, ино третей взял, убивши же третьего и знамя взята. И так Двиняне възмятошася, и уже к вечеру одолеша полци великого князя и избита множество Двинян и Заволочан, а иные истопоша, а князь их ранен вкинулся в лодку убежи на Калмогоры, многих же и руками изнимаша, потом же и градки их поимаша, и приведоша всю землю ту за великого князя. Убеша же тогда князя великого рати 50 Вятчанинов, да Устюжанина одного, да Борисова человека Слепцова Мигуна, а прочий вси богом сохранени быта»^[150]. Так описывают битву Московский летописный свод конца XV в. и повторяющая его Воскресенская летопись^[151].

Несколько иначе рисует это сражение Софийская первая летопись, ссылаясь на сообщение воевод великого князя, посланных им на Двину: «…князь Василей Шуйский, слуга Великого Новгорода, снявся с Заволоцкою землею, да и с Двинскою землею, и с Корельскою землею, собрався многими людми, да приходил на них ратию и бился с ним ступным боем великим на воде в судех, да и пеши на сухе, а бишася от утра и до ночи; поможе бог воеводам князя великого, Василию Федоровичу и его товарищам, а побита на том бою Ноугородцев много зело, а инех руками поимаша, тако бо уже от великие истомы бою их яко оклячевше сташа мужие Новгородские, не могуще ни рукой двигнути, ниже главу свою обратити; а самого князя их на том суйме стрелою уязвиша, и похватившие его людье его скора в судне отвезоша ле жива суща; а городы Двиньские огнем пожгоша, а землю вывоеваша»^[152].

Это описание заслуживает большего доверия, так как чувствуется, что оно писалось со слов участника битвы, тогда как рассказ первых двух летописей страдает, с одной стороны, неточностями, например, в составе рати Василия Шуйского не указаны корелы, упущено также, что битва началась не на суше, а на судах. Не совсем верно описаны ранение и бегство Василия Шуйского, который не бежал, а которого еле живого унесли товарищи. Напротив, с неправдоподобной точностью дана численность противников. «Литературность» чувствуется и в описании взятия знамени у новгородцев. И особенно убедительно доказывает более позднее происхождение записи Московского свода тот факт, что в нем сообщается о побеге Василия Шуйского в Холмогоры, чего уж никак не мог знать гонец, с поля боя принесший сообщение о битве.

Одержав победу и казнив самых видных сторонников Казимира, Иван III заставил новгородцев ликвидировать договор с польским королем, дать обязательство не приглашать князей из других государств, а также получил контрибуцию в размере 15,5 тыс. рублей и присоединил к Москве ряд Двинских земель. Но политический строй Новгорода оставался неизменным^[153].

Характерно, что новгородского князя Василия Васильевича Шуйского-Гребенки не коснулись никакие репрессии, хотя он и выступал против Ивана III с оружием в руках и показал несравненно большее упорство в борьбе, чем вожди новгородского войска на реке Шелони. Иван не преследовал раненого князя и не наложил никакого запрета на его возвращение в Новгород. И, действительно, Шуйский, как только оправился от ран, снова вернулся в Новгород на княжение, и когда в 1476 г Иван III прибыл туда со свитой для разбора ряда дел, то за 90 верст от города его встретила делегация в составе владыки Феофила, князя Василия Шуйского и посадников, великий князь принял их милостливо и дал в их честь обед^[154].

По прибытии в город 6 декабря, в Николин день, сам Иван III пировал у князя Василия Шуйского и принял от него дары: 3 постава сукна ипского, 3 камки, 30 золотых кораблеников, 2 кречета и сокола^[155]. На Рождество 25 декабря сам Иван III принимал у себя архиепископа Феофила, князя Василия Шуйского с посадниками «и пил с ними и долго вечера»^[156]. 2 6 января 1477 г. владыка и Шуйский провожали Ивана III в Москву^[157]. Итак, в отношениях Ивана III и Василия Шуйского не чувствовалось никакой натянутости. Видимо, поведение последнего в 1456 и 1471 гг. не рассматривалось Иваном III как измена или преступление, поскольку Василий Шуйский никогда не приносил Московским князьям клятвы на верность и службу, а поэтому по существовавшим тогда законам не мог считаться преступником.

В свой приезд Иван III произвел конфискацию вотчин шести попавших в опалу новгородских бояр: Василия Онаньина, Богдана Есипова, Ивана Лошинского, Ивана и Олферия Офонасовых и Федора Исакова, сына Марфы Исаковой-Борецкой. По конфискации Иван III получил в свою собственность 4692 обжи, т. е. около 7 тыс. десятин^[158].

Вернемся несколько назад, чтобы осветить положение другой ветви Шуйских, княжившей в Пскове. Когда князь Василий Федорович после победы над новгородцами на реке Шелони вернулся в Псков, то у его отца Федора Юрьевича произошла крупная ссора с псковичами. Летописи не сообщают о причине ссоры, но можно предположить, что она была вызвана действиями псковичей, грабивших побитых новгородцев с большей жадностью, чем москвичи. Победители захватили большие богатства, но не поделились с князем Федором, который в битве не участвовал. Властный и крутой на расправу князь дал волю своему гневу. Возмущенные псковичи послали в Москву жалобщиков и просили дать им другого князя. Узнав об этом, разъяренный Федор Шуйский сложил с себя крестное целование Пскову и в 1472 г. уехал из города. Не ожидавшие такого оборота псковичи послали ему вдогонку посадников со свитой, подарками и продуктами, но Федор, дойдя до границы, перетащил послов за рубеж, отнял у них коней и все имущество и отправил их полунагими обратно^[159]. Вероятно, Федор Шуйский вскоре умер, так как источники его больше не упоминают.

Иван III дал псковичам на княжение Ярослава Оболенского. Между тем при дворе великого князя появился еще один князь Шуйский. Это был Василий Васильевич по прозвищу «Бледный». Он приходился сыном Василию Юрьевичу и племянником – Федору Юрьевичу. Когда Иван III в 1477 г. узнал о новых происках пролитовски настроенной новгородской знати, он решил окончательно подчинить Новгородскую землю Москве, без всяких условий «на всей своей воле», расправившись с вольностями и ликвидировав вечевой строй.

Когда великий князь выступил на Новгород, то в его свите находился и Василий Васильевич Бледный. Во время остановки Ивана III в Торжке к нему прибыла делегация из Пскова. Псковичи, которые, по свидетельству летописи, не могли долго уживаться ни с одним князем, снова жаловались, теперь уже на Ярослава Оболенского и просили дать им в князья Василия Васильевича Шуйского-Бледного. Иван удовлетворил их просьбу и отпустил к ним Василия Бледного, а сам двинулся ратью на Новгород^[160] и уже 21 ноября из своего стана на Полинах послал новому наместнику и князю псковскому приказ выйти с ратью на Новгород «с пушками и с пищалями и с самострелы, со всей приправою, с чем к городу приступати»^[161].

5 декабря Василий Васильевич Шуйский-Бледный прибыл с войском и по приказу Ивана III, встал в Бискупицах, а оттуда прибыл в ставку великого князя под Новгород^[162]. И вновь сложилась ситуация, в которой, как и в 1471 г., два князя Шуйских, двоюродный племянник (Василий Бледный) и дядя (Василий Гребенка) могли встретиться на поле боя. И снова этого не произошло. Василий Васильевич Гребенка, видя, с какими неодолимыми силами пришел к Новгороду Иван III, понял, что судьба города решена и всякое сопротивление приведет лишь к ненужному кровопролитию. С другой стороны, наблюдая за деятельностью Ивана III, он увидел в нем действительно великого государя, которому суждено великое будущее. 28 декабря 1477 г. Василий Гребенка сложил крестное целование Великому Новгороду, и, пробыв в городе еще 2 дня (чтобы новгородцы не сочли его трусливым беглецом), вышел из города к Ивану III, принес ему присягу и вступил на службу. Он был принят с честью и с дарами^[163].

Летописец, сообщая об отказе Шуйского от присяги Новгороду, записал, что «новгородцы блюдяся великого князя, не могли ему (Шуйскому. – Г. А.) ни слова молвити»^[164]. Однако дело было не только в боязни великого князя, но и в том, что ни у кого из новгородцев не могла подняться рука на князя-героя, честно прослужившего Новгороду 22 года, неоднократно отстаивавшего его свободу с оружием в руках и не жалевшего своей крови, чего нельзя было сказать ни об одном из предшествующих ему князей.

По данным Экземплярского, Иван III направил Василия Шуйского-Гребенку на воеводство в бывшую столицу Суздальско-Нижегородских князей – Нижний Новгород,^[165] на границу с Золотой Ордой. Это свидетельствует о большом доверии, которое Иван III оказывал Василию Шуйскому. Вероятно, Гребенка там и умер, так как был уже в преклонных летах. По данным родословной книги, он не оставил детей. Новгородские села Шуйского Иван III отписал на себя вместе с частью владычных и монастырских земель^[166].

Глава X

Князья Шуйские – принцы крови

Их роль в становлении Русского централизованного государства

В последующие годы княжения Ивана III и его сына Василия III князья Шуйские по установившейся традиции использовались великими князьями на наместничестве в Новгороде и в Пскове^[167]. В 1481 г. двоюродные братья – псковский наместник Василий Васильевич Бледный и назначенный новгородским наместником Василий Федорович Шуйский во главе своих ратей успешно участвовали в разгроме немецких рыцарей, напавших на Псков^[168]. Но капризные псковичи, еще недавно просившие у Ивана III на княжение Василия Бледного, оказались недовольны и этим князем. Жалуясь на то, что он злоупотребляет крепкими напитками, псковичи снова просили нового князя. Василий Бледный был отозван из Пскова (но продолжал служить Ивану III и в 1492 г. во главе полка правой руки ходил в поход на Северу)^[169]. На его место поставили Симеона Романовича Ярославского, которого в 1491 г. сменил Василий Федорович^[170]. В 1496 г. последний во главе псковской рати ходил на Выборг против шведов^[171] и, вернувшись из этого похода, вскоре умер^[172]. После него остались три сына: Василий по прозвищу «Немой», Дмитрий и Иван. Следует отметить, что Василий и Иван сыграли выдающуюся роль в истории Русского государства в первом сорокалетии XVI в.

Признав власть великого князя Московского, Шуйские, за редкими исключениями, честно несли свою службу, не вмешиваясь ни в дворцовые интриги, ни в ссоры Ивана III с братьями, ни в династические дела, в частности в жестокую борьбу за наследование престола между сторонниками сына Ивана III Василия и внука Ивана III сына Ивана Молодого, Дмитрия. Поэтому их не коснулись многочисленные опалы конца XV – начала XVI в., в которых пострадали самые близкие люди из великокняжеского окружения, такие, как отец и сын князья Патрикеевы, зятья Ивана III – князья Семен Ряполовский и Василий Данилович Холмский, бояре Тучковы, Шереметев, Товарков, Травин и др. Это объясняется отчасти и тем, что все Шуйские предпочитали нести службу не при дворе, а на периферии – наместниками и воеводами. Лишь один из них, брат Василия Бледного – Михаил Васильевич, прадед будущего царя Василия Шуйского, тянулся ко двору и в 1495–1496 гг. состоял в свите Ивана III в его поездке по Новгороду^[173]. Характерно, что любили двор и все потомки Михаила Васильевича.

Самой выдающейся фигурой из молодых Шуйских являлся Василий Васильевич Немой. Уже при Иване III он был назначен новгородским наместником и занимал этот пост с 1500 по 1506 г.^[174] При Василии III в 1507 г. Василий Немой возглавлял полк правой руки в походе на Литву, в 1508 г. стоял во главе рати, занимавшей позиции на Вязьме. Весной 1509 г. вел переговоры с Литвой, а в 1513–1514 гг. участвовал в составлении договора с Ливонией^[175]. Василий Немой один из первых в роду, в 1512 г., получил чин боярина. В 1512–1513 гг. принимал участие в походах под Смоленск. После взятия города он был оставлен там наместником,^[176] что свидетельствует о большом доверии к нему со стороны Ивана III.

Но со взятием Смоленска война с Литвой отнюдь не прекратилась, и В. В. Шуйскому пришлось еще долго удерживать в своих руках этот важнейший пограничный город. Вскоре открылась измена князя Михаила Глинского, недавно перешедшего из Литвы на службу к Ивану III. Хотя Глинский и был арестован, но он уже успел сообщить великому князю Литовскому Сигизмунду сведения о наиболее слабом звене в расположении русских войск между Оршей и Дубровкой. Измена Глинского имела тяжелые последствия: в происшедшем в этом районе бою войска Василия III потерпели крупное поражение. Узнав об этом, епископ Смоленский Варсонофий, вслед за Глинским, также пошел на предательство, пообещав командующему литовскими войсками князю Острожскому открыть ворота крепости в случае подхода литовцев к стенам города. Но В. В. Шуйский узнал об этом замысле и арестовал Варсонофия и его сообщников. Самого епископа под охраной отослали в Дорогобыж, а затем, на глазах подошедшего к стенам крепости литовского войска, повесили вместе с другими изменниками, обвешав теми подарками, которые они получили от Сигизмунда: кого в шубе собольей с камкой или бархатом, кого с чашей серебряной или ковшом или чаркой на шее^[177].

Смоленск был сохранен за Россией. Затем, в 1515 г., В. В. Шуйский снова ходил во главе рати на Литву, а в 1517 г., вернувшись на наместничество в Новгород, возглавлял рать на Вязьме, и вновь собирал войско на Литву… Итак, В. В. Шуйский-Немой уже в молодые годы показал себя не только талантливым воеводой и наместником, но и дипломатом. В 1519 г. его поставили наместником во Владимире. Учитывая, что город являлся древней столицей Великого княжества, звание его наместника считалось одним из самых почетных в России. И потому в февральском приговоре Боярской Думы 1520 г. В. В. Шуйский был назван первым среди бояр^[178].

В последующие годы Василий Немой нес службу то на южной границе против крымских татар, то на восточной – против казанских татар. В это время с ним произошла единственная в его боевой жизни неприятность. Во время похода крымского хана Мухаммед-Гирея русские воеводы – князья Д. Ф. Бельский, И. М. Воротынский, М. Д. Щенятев и В. В. Шуйский, а также боярин И. Г. Морозов – «оплошали». Причина была, видимо, в том, что старые, заслуженные воеводы не хотели подчиняться командованию еще совсем молодого и неопытного князя Д. Ф. Бельского. Воспользовавшись разбродом в командовании, Мухаммед-Гирей нанес русским войскам тяжелое поражение и захватил очень большой полон. Воеводы попали в опалу, В. В. Шуйского простили уже в 1522 г., но в наказание он был отправлен на время воеводой в Муром.

Муромским наместником В. В. Шуйский пробыл недолго, и как только появилась угроза военных действий со стороны Казани, его перевели в Нижний Новгород. Здесь он, вместе с М. Ю. Захарьиным, соорудил деревянный город-крепость Васильсурск, ставший серьезной преградой на пути татар.

Насколько значимое место занимал В. В. Шуйский в высших кругах московской знати, можно судить по следующему факту: в феврале 1527 г. в качестве гарантии против бегства в Литву князя Михаила Глинского (дяди молодой жены Василия III) с целой группы видных княжат и детей боярских была взята поручительная грамота, согласно которой 47 человек обязывались выплатить князьям Д. Ф. Бельскому, В. В. Шуйскому и Б. И. Горбатому (родичу Шуйского) 5 тыс. рублей в случае побега Глинского. А эти трое несли уже непосредственную ответственность лично перед великим князем^[179].

В 1531 г. В. В. Шуйский принимает активное участие в войне с Казанью. Находясь осеньютого же года с большой ратью в Нижнем Новгороде, он принуждает казанских татар признать власть царя Яналея, ставленника Москвы, а уже в июле 1532 г., в связи с угрозой нападения со стороны Крыма Шуйский-Немой со своим войском отправляется в Коломну^[180]. Так, в бесконечных походах и сражениях протекала жизнь старшего из Суздальских князей, знаменитого воеводы и наместника, князя из рода Рюрика – Василия Васильевича Шуйского, прозванного за молчаливость Немым.

Богатой событиями была жизнь младшего брата В. В. Шуйского – Ивана Васильевича Шуйского. Его имя упоминается в разрядах на два года позднее упоминания о брате, в 1502 г. В 1507–1508 гг. Иван Шуйский являлся уже вторым воеводой полка правой руки, а в 1512 г. стал Рязанским наместником. С 1514 по 1519 г. он, видимо, по просьбе псковичей, издревле тяготевших к фамилии Шуйских, наместничал в Пскове и в 1519 г. ходил на Полоцк первым воеводой передового полка в армии брата. Иван Шуйский в 1520–1523 гг. – наместник Смоленска; в 1523 г. – первый воевода большого полка в войске самого Василия III. В 1526 г. И. В. Шуйский возглавляет боярскую комиссию по переговорам с Литвой;^[181] двумя годами позднее – сопровождает Василия III с семьей в поездке в Кириллов монастырь.

Кроме потомков Василия Федоровича и Михаила Васильевича Шуйских, о которых мы уже говорили, большую роль в истории Русского государства XVI в. играла третья линия рода Шуйских – потомки Василия Бледного. У него было три сына. Старший Юрий и младший Иван Хрен умерли бездетными, а средний сын Иван по прозвищу «Скопа» стал родоначальником фамилии Скопиных-Шуйских. Его сын Федор и внук Василий в разные годы были видными воеводами и наместниками и членами Боярской Думы, а правнук Михаил Васильевич Скопин-Шуйский стал героем освободительной войны против интервентов в годы Смуты. Получив боярский чин еще в юношеском возрасте, М. В. Скопин-Шуйский проявил себя не только как талантливый полководец, но и как не менее талантливый организатор. Он стал любимцем и надеждой всех русских людей, ему прочили царский венец, но жизнь Михаила Васильевича оборвала чаша с ядом, поднесенная дочерью Малюты Скуратова, женой его собственного дяди.

Князья Шуйские выделялись среди московской знати не только полководческими дарованиями и организаторскими способностями, но и родовитостью. Будучи, как и московские великие князья, потомками великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича, они считались принцами крови, т. е. персонами, имеющими право на великокняжеский престол в случае вымирания Московского рода. Поэтому Шуйские являлись влиятельными членами государева двора, близкими к особе великого князя. Так, в годы правления Василия III они – не только члены Боярской Думы, по и непременные участники всех семейных торжеств и увеселений великокняжеской семьи. Известно, например, что большая часть московской знати противилась решению Василия III жениться на Елене Глинской^[182]. Шуйские тем не менее поддержали великого князя: одной из двух свах на свадьбе в январе 1526 г., являлась жена И. В. Шуйского Овдотья^[183]. Оба брата Васильевичи Шуйские были гостями как на свадьбе великого князя, так и его брата Андрея Старицкого в январе 1533 г. Иван Васильевич участвовал также и в последней, роковой, охоте Василия III,^[184] что свидетельствует о его особенной близости к великому князю. Отсюда понятно решение умирающего Василия III о включении обоих братьев в регентский совет, назначенный для управления государством в период малолетства Ивана IV, которому в то время было лишь 3 года.

Здесь следует сделать небольшое отступление и рассказать о третьей линии рода Шуйских, представителями которой являются Андрей и Иван Михайловичи. Не обладая особыми способностями, но зато имея склонность к политическим интригам, Михайловичи пытались сделать карьеру при дворе брата Василия III Юрия Дмитровского. Планы у братьев, ввиду бездетности великого князя, были грандиозными. В 1528 г. они сделали попытку «отъехать» от великого князя ко двору Юрия, но их тут же арестовали и в оковах разослали по городам. Свободу Михайловичи получили лишь после поручительства за них двадцати восьми князей и детей боярских, внесших заклад в сумме 2 тыс. рублей^[185].

Из потомков Семена Дмитриевича крупную политическую роль в период княжения Василия III играли двоюродные братья: Борис Иванович Горбатый и Михаил Васильевич Горбатый Кислый. Борис получил боярство уже в 1512 г., а Михаил лишь в 1529 г.^[186] Начиная с 1508 г. братья возглавляли русские полки в походах под Дорогобыж, Смоленск, Молодечно и Вильно. В 1519–1521 гг. М. В. Кислый наместничал во Пскове, в 1524 г. ходил с судовой ратью на Казань. С марта 1529 г. по октябрь 1531 г., уже в чине боярина, являлся наместником в Новгороде. В августе 1533 г. участвовал в обороне столицы от набега крымцев, а в конце 1533 г. состоял вместе с братом Борисом в совете при смертельно больном Василии III. Умер в 1535 г.^[187]

Василий и Иван Шуйские сохраняли свое влияние как в армии, так и в государственном аппарате в период правления властной и скорой на расправу Елены Глинской. Они не принимали участия в заговорах братьев Василия III Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого, а также дяди Ивана IV по матери князя Михаила Глинского, а потому не подвергались репрессиям в сзязи с ликвидацией Еленой регентского совета, а, напротив, сохранили ее полное доверие. Оба они оставались влиятельными членами Боярской Думы и возглавляли вооруженные силы.

Василий Васильевич в 1535 п. во главе Большого полка ходил в поход на Смоленск, причем первым воеводой передового полка его армии был всесильный фаворит Елены и фактический правитель, боярин и конюший, т. е. первая фигура среди боярства, молодой красавец князь Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский^[188]. Этот молодой талантливый воевода занимал видное положение как в армии, так и в думе еще при жизни Василия III. Своим человеком его считали и в царской семье, так как его родная сестра, боярыня Челяднина, являлась мамкой малолетнего Ивана IV и пользовалась любовью и доверием Василия III. Связь Овчины с Еленой возникла, несомненно, еще при жизни мужа, и есть основания думать, что Василий подозревал жену, но решиться на расправу с ней не мог. Об отношениях Елены Глинской и Ивана Овчины знали и за пределами великокняжеской семьи, ходила даже сплетня, в которой молодого красавца называли отцом Ивана IV.

Власть фаворита над великой княгиней была велика. Не обращая никакого внимания на мнение окружающих, а, напротив, как бы демонстрируя свою привязанность, Елена пригласила Овчину вместе с тремя назначенными Василием III опекунами сопровождать ее на похоронах мужа^[189].

Подозревая жену в измене, Василий не доверил ей регентство на период малолетства наследника престола, но Елена с помощью фаворита разогнала регентский совет и сделалась единовластной правительницей в государстве. Иван Овчина помог ей ликвидировать заговор Андрея Старицкого, после чего стал фактически главой правительства. Шуйских он не решался трогать, напротив, оба брата были привлечены к участию в реформах, проводимых Еленой Глинской.

В это время на политическую арену выходят еще два представителя фамилии Шуйских: Андрей и Иван Михайловичи. Особого внимания заслуживает Андрей Михайлович, политический авантюрист и безудержный стяжатель, деятельность которого легла темным пятном на историю знаменитого княжеского рода. В отличие от старшие представителей фамилии, он после смерти великого князя сразу ввязался в заговор Юрия Дмитровского и в результате был заключен в тюрьму, откуда вышел лишь после смерти Елены Глинской в 1538 г.^[190] Иван Михайлович же в 1535 г. сменил на Двинском наместничестве Ивана Васильевича Шуйского^[191] (который в том же году во главе Большого полка ходил под Смоленск).

В разрядах 1534 г. появляется и третья линия князей Шуйских. В указанном году воеводой в Вязьме записан Федор Иванович Скопин-Шуйский, а в 1537 г. он уже значится первым воеводой сторожевого полка на Коломне^[192].

Глава XI

Князья Шуйские во главе боярского правления

В апреле 1538 г. скоропостижно умерла Елена Глинская, которая, по мнению иностранцев, была отравлена. Думается, что эта версия заслуживает доверия, так как московское боярство вряд ли могло любить жестокую, властную и корыстолюбивую иностранку. Елена являлась дочерью выходца из Литвы, она с презрением относилась и к русским людям, и к их обычаям. Отношение русских к правительницам из иностранок нашло свое отражение в сообщении современника о выступлении 16-летнего Ивана IV перед митрополитом и боярами в 1546 г. по поводу его женитьбы: «А помышлял еси женитись в ыных царствах у короля у которого или у царя которого. И яз, отче, ту мысль отложил, в ыных государствах не хочу женитись для того, что аз отца своего государя великого князя Василия и своей матери остался мал; привести мне за себя жену из ыного государства, и у нас нечто норовы будут розные, ино меж нами тщета будет. И аз, отче умыслил: хочу женитись в своем государстве»^[193]. Вероятно, он уже знал, какой всеобщей ненавистью пользовалась его бабка-гречанка: злобная, корыстолюбивая, ненавидящая все русское, интриганка, – Софья Палеолог, происки и наветы которой стоили жизни многим лучшим представителям московской знати.

Ненавидели бояре и заносчивого фаворита, открыто демонстрировавшего свое влияние на правительницу. Через неделю после смерти Елены Ивана Федоровича Овчину-Телепнева-Оболенского схватили и бросили в тюрьму, в ту же палату, где в «железах» недавно умер, не без его участия, дядя правительницы – князь Михаил Глинский. На него надели те же «железа», что были на Глинском, и уморили голодом. Некоторое время спустя арестовали и наперстянка великой княгини– думного дьяка Федора Мишурина, захваченного на дворе убитого Еленой князя Андрея Старицкого, дяди Ивана IV. Сорвав одежду, его нагого вели до тюрьмы, где и отрубили голову^[194].